Биозонд

– Я помню, я хотела…

– Знаешь, кто пришёл? Папа пришёл. Папа. Который живёт в Москве. Который купил билет на «Сапсан» и приехал. А ты – через дорогу. Через мост. Пятнадцать минут на маршрутке.

Лена закрыла глаза. Пятнадцать минут – это было даже обидно точно: от лаборатории до Машиной школы на Васильевском, через Тучков мост, если нет пробок, действительно пятнадцать минут. Она знала этот маршрут наизусть, потому что каждый раз, обещая прийти, мысленно прокладывала его – как вычисляют интеграл, который не собираются решать.

– У меня возникла ситуация на работе, и я потеряла счёт времени. Я виновата.

– Ты всегда виновата. Ты каждый раз виновата. Это вообще какое-то… – Маша замолчала. Лена слышала её дыхание – чуть учащённое, чуть рваное, и знала, что дочь сейчас стоит где-то в школьном коридоре и сжимает телефон так, что белеют костяшки пальцев. – Ладно. Забей. Мне реально уже… я привыкла.

– Маша, не надо…

– Нет, серьёзно. Нормально. Я привыкла. Просто… в следующий раз не обещай, ладно? Просто не обещай, и будет проще. Обеим.

Тишина. Гудок. Маша повесила трубку.

Лена положила телефон на стол – аккуратно, экраном вниз, как будто аккуратность могла что-то компенсировать. Посидела секунду, глядя на стену. На стене – распечатка спектрограммы сна, приколотая канцелярской кнопкой: переходы между стадиями N2 и N3, красивая, волнообразная кривая, которая год назад показалась Лене настолько элегантной, что она решила повесить её как картину. Коллеги решили, что это ирония. Лена не стала объяснять, что нет.

Она должна была встать, выйти, поймать маршрутку, доехать до школы, найти Машу. Обнять. Сказать что-то правильное – если правильные слова существовали, в чём Лена не была уверена, потому что правильные слова требовали навыка, которого у неё не было и который она не знала, как приобрести. Эмпатия – навык или данность? Этот вопрос она изучала теоретически, в контексте нейронных механизмов зеркальных систем, и могла ответить подробно и точно. Применить ответ к собственной дочери – не могла.

Она повернулась к монитору. Экспонента смотрела на неё, как смотрит рентгеновский снимок, на котором видно то, чего видеть не хочется.

«В следующий раз приду», – подумала Лена, зная, что нет.

В восемь вечера институт опустел. Охранник на первом этаже – Николай Петрович, шестьдесят с чем-то лет, бывший милиционер, читал газету «Спорт-Экспресс» и не интересовался тем, почему сотрудница третьего этажа снова задерживается допоздна. Лена задерживалась три-четыре раза в неделю, и Николай Петрович давно перестал спрашивать. Он знал, что в десять она спустится к автомату за кофе, в одиннадцать – за вторым, а между полуночью и часом ночи выйдет к машине, которую паркует вторым рядом, потому что вечером во дворе института свободно, и штрафовать некому. Однажды он спросил: «Всё работаете?» – и Лена ответила: «Сон не изучит себя сам», – и Николай Петрович кивнул так, словно это был исчерпывающий ответ на все вопросы бытия.

Дима ушёл в семь, предварительно проверив кран (капает), стакан (снова полон на треть после того, как он его опорожнил), фикус (жив, вопреки всему), и спросив, не нужна ли помощь. Лена покачала головой. Дима не обиделся – он вообще редко обижался, и Лена ценила это свойство больше, чем его навыки программирования, которые, впрочем, тоже были неплохими.

Оставшись одна, она сделала то, что всегда делала, когда нужно было подумать: заварила чай – не кофе, кофе был для действия, чай – для мысли. Пакетик «Гринфилда», кипяток из электрочайника с накипью, которую она забывала чистить, три минуты настаивания, которые она отмеряла не по часам, а по ощущению – когда цвет становился правильным, тёмно-янтарным, непрозрачным. Пила без сахара. Вкус – горький, танинный, чуть вяжущий. Ощущение тепла, идущее от ладоней по предплечьям к плечам, расслабляющее трапециевидную мышцу, которая у Лены была хронически зажата – профессиональная деформация людей, проводящих двенадцать часов в день перед монитором.

Она пила чай и смотрела на данные.

Проблема была не в двадцати трёх записях, и не в четырёхстах одиннадцати, и даже не в экспоненте. Проблема была в том, чего не было. Не было механизма.

Лена знала про общие сны. Литература полна этим – от юнгианских архетипов до вполне уважаемых работ по кросс-культурной сомнологии. Люди видят похожие сны, потому что у них похожие мозги: одна и та же лимбическая система, одни и те же нейромедиаторы, одни и те же страхи – хищники, высота, социальное отторжение, – записанные в генетическую память за миллионы лет эволюции. Это объясняло «похожие». Это не объясняло «одинаковые».

Потому что «похожие» – это когда пятнадцать процентов людей видят сны о падении, но каждый падает по-своему: один – с моста, другой – со скалы, третий – с крыши пятиэтажки, в которой вырос. Общая тема, индивидуальная реализация. Мозг берёт архетипический страх и одевает его в личные декорации.

А здесь – белая равнина. Одна и та же. У японки и колумбийца. У финской школьницы и южноафриканского бухгалтера. Одинаковый горизонт. Одинаковое отсутствие звука. И одна и та же фигура – неопределённая, далёкая, но присутствующая, как якорная точка в пустом пространстве.

Никаких личных декораций. Никакой индивидуальной реализации. Как будто двадцать три человека – а теперь, может быть, четыреста с лишним – видели не свой сон, а чужой. Один на всех. Транслируемый. Общий экран, на который проецируется одна и та же картинка.

Лена допила чай. Поставила кружку. Кружка была белая, с логотипом проекта «Морфей» – крылатая фигура с закрытыми глазами, нарисованная дизайнером за три тысячи рублей и утверждённая комитетом из шести человек, заседавших полтора часа. Лена помнила заседание: сорок минут ушло на обсуждение того, должны ли у фигуры быть видны ступни. Решили – не должны. Сэкономили пятьсот рублей на доработке.

Она открыла необработанные данные – не обобщённые отчёты, а сырые записи полисомнографов. Двадцать три записи из сегодняшнего флага. Каждая – многоканальная: тридцать два электрода ЭЭГ, два канала электроокулограммы, один ЭМГ, пульсоксиметр, три оси акселерометра. Она загрузила их в визуализатор и наложила друг на друга, совместив по моменту начала REM-фазы.

Обычно при наложении двадцати трёх записей получается каша. Каждый мозг спит по-своему – свой ритм, своя амплитуда, свои фазовые переходы. Наложение – способ увидеть хаос, подтвердить индивидуальность, порадоваться сложности нервной системы и пойти заниматься статистическими методами, которые единственные способны извлечь сигнал из этого шума.

Лена наложила записи и увидела не кашу.

Она увидела совпадение.

Не полное – не до вольта и миллисекунды. Но структурное. Тета-ритм – 4—7 Гц – показывал одинаковую огибающую у всех двадцати трёх записей. Не «похожую» в статистическом смысле – одинаковую в топологическом: те же пики, те же впадины, та же последовательность фазовых сдвигов. Как двадцать три разных оркестра, играющих одну и ту же мелодию на разных инструментах: темп совпадает, структура совпадает, тембр – нет.

Лена смотрела на это и чувствовала, как чай холодеет в желудке. Или – как что-то внутри неё холодеет, и чай здесь ни при чём.

Одинаковые сны можно объяснить. Натянуто, неубедительно, но можно: культурный мем, латентный вирусный контент, совпадение. Одинаковую нейрофизиологию во время этих снов объяснить нельзя. Нейрофизиология – подпись. Её нельзя подделать, скопировать, внушить. Если двадцать три мозга в разных точках планеты генерируют одинаковый тета-паттерн – это не совпадение. Это сигнал.

Откуда?

Лена не знала. И это незнание – впервые за очень долгое время – не раздражало её, а пугало.

Без четверти полночь она спустилась к автомату. Не за кофе – за временем: ей нужно было выйти из лаборатории, чтобы вернуться в неё свежей. Привычка, наработанная годами: мозг, упёршийся в стену, нуждается не в усилии, а в перезагрузке. Перезагрузка – это коридор, лестница, гудение автомата, щелчок стаканчика, запах дешёвого кофе из машины, который пах не столько кофе, сколько обещанием кофе, данным и не сдержанным.

Николай Петрович спал за стойкой, газета лежала на груди, как одеяло. Лена прошла мимо, стараясь не стучать каблуками – бессмысленная вежливость, учитывая, что он просыпался только от слова «проверка».

Автомат стоял в тупике первого этажа, рядом с пожарным щитом и стендом «Охрана труда», на котором, среди прочих предписаний, висела инструкция по действиям при «обнаружении подозрительных предметов». Лена подумала, что подозрительный предмет – это, пожалуй, неплохое определение для того, что она нашла в данных. Инструкция рекомендовала «не трогать, оповестить, эвакуироваться». Лена не собиралась следовать ни одному из трёх пунктов.

Кофе был отвратительным. Она пила его мелкими глотками, стоя у окна, за которым лежал ночной Петербург – серый, сырой, с жёлтыми пятнами фонарей, расплывающимися в тумане. Июнь, белые ночи – но этой ночью небо было затянуто облаками, и вместо знаменитого петербургского полусвета был просто полумрак, неопределённый и унылый, как недопитый чай.

Она думала о Маше. О ре-минорном квартете Шуберта – «Смерть и девушка», вторая часть, та самая, где тема смерти ведёт диалог с темой юности, и юность проигрывает, но проигрывает красиво, с тем достоинством, которое бывает только в музыке и почти никогда в жизни. Маша играла на альте – втором голосе, не первом, – и Лена знала, что это было осознанным выбором дочери: второй голос сложнее, он должен поддерживать и вести одновременно, и Маша любила эту сложность, как Лена любила сложность нейронных осцилляций. Генетика или воспитание – вопрос, который Лена изучала профессионально и на который не могла ответить лично.

Она вернулась в лабораторию.

Кран капал.

Лена села за компьютер и сделала то, чего не делала раньше, потому что раньше не было причин: она расширила временной диапазон поиска. Не на недели – на месяцы. Не с начала текущего цикла данных – с начала проекта.

Семь лет. Двенадцать миллионов добровольцев. Петабайты. Алгоритму понадобилось сорок минут, и Лена провела их, подперев подбородок кулаком и слушая кран, – кап, кап, кап, – ритм, который не менялся, не ускорялся и не замедлялся, потому что он был функцией физики: давление воды, диаметр отверстия, вязкость, сила тяжести. Постоянная. Предсказуемая. В отличие от всего остального.

Алгоритм закончил. Лена посмотрела на результат.

Одинаковый сон о белой равнине присутствовал в данных проекта «Морфей» с самого начала. С первого года. С первых месяцев. Единичные случаи – один-два в квартал, – затерянные в петабайтах, невидимые для еженедельных отчётов, слишком редкие для статистической значимости. Пылинки в океане. Алгоритм кластеризации не обращал на них внимания, потому что Лена настроила пороги так, чтобы отсеивать единичные совпадения, – и это было правильно, и любой сомнолог поступил бы так же, и в этом не было ошибки, кроме одной: пылинки были не пылинками.

Они были началом кривой.

Лена выгрузила все совпадения – от первого, семь лет назад, до четырёхсот одиннадцати за последнюю неделю – и построила полный график. Кривая лежала почти на нуле шесть с половиной лет, потом начинала чуть заметно подниматься, потом – круче, потом – ещё круче, и в последние два месяца уходила вверх под углом, который не оставлял места для сомнений.

Классическая экспоненциальная кривая. Учебник, страница двадцать три, раздел «Примеры экспоненциального роста в природе».

Только в учебнике примеры были – бактерии, вирусы, атомные реакции. Не сны. Сны не растут экспоненциально. Сны – субъективный опыт, порождаемый изолированным мозгом в фазе быстрого сна. Каждый мозг – отдельный генератор. Между генераторами нет связи. Нет канала. Нет механизма, по которому сон одного человека мог бы перейти к другому.

Нет канала.

Или – канал есть, и мы его не видели. Семь лет не видели. Потому что не искали.

Лена сохранила данные. Скопировала на внешний диск – привычка, оставшаяся от аспирантуры, когда сервер факультета упал и она потеряла три месяца работы. Положила диск в ящик стола. Заперла ящик. Ключ – в карман.

Потом встала, подошла к окну, и долго стояла, глядя на набережную, на фонари, на чёрную воду Малой Невки, которая текла, как текла триста лет назад и будет течь ещё триста лет, не интересуясь ни кривыми, ни снами, ни экспонентами.

Кран капал.

Стакан наполнялся.

Лена достала телефон. Открыла сообщения. Набрала: «Маша, прости. Я приду на следующий концерт. Обещаю». Перечитала. Стёрла «обещаю». Написала: «Постараюсь». Перечитала снова. Стёрла «постараюсь».

Отправила: «Маша, прости. Я приду на следующий концерт».

Без обещаний. Маша просила – не обещай. Лена послушалась. Хотя бы в этом.

Ответ пришёл через минуту: «Ок». Одно слово, без точки, без эмодзи – семнадцатилетнее «ок», которое могло означать «я приняла твои извинения», или «мне всё равно», или «я устала злиться», или всё это сразу. Лена не умела расшифровывать «ок» дочери – и с горькой иронией подумала, что расшифровывает сны двенадцати миллионов незнакомцев успешнее, чем одно слово единственного родного человека.

Она выключила свет. Лаборатория погрузилась в полумрак: мониторы спали, индикаторы серверов мигали зелёным, и только экран её ноутбука ещё светился – график, последний открытый файл, кривая, уходящая вверх.

Лена закрыла крышку.

Кривая осталась – в темноте, в данных, в двенадцати миллионах спящих мозгов, разбросанных по планете.

Она поднималась.

Глава 2: Экспонента

За три дня кривая не стала вести себя приличнее.

Лена перестроила алгоритм дважды, ужесточив порог семантического сходства до 0.88, потом до 0.91 – параноидальный уровень, при котором кластер формировался только из практически идентичных описаний. Кривая присела, потеряв примерно треть точек, но сохранила форму. Экспонента оставалась экспонентой, как ни дави на параметры.

Утро понедельника. Лена приехала в лабораторию к семи, когда коридоры Института мозга человека ещё пахли хлоркой после уборщиц и единственным звуком был электрический гул трансформаторной подстанции за стеной, который она давно перестала замечать, как перестают замечать собственное дыхание. Кран капал – верный, как физическая постоянная. Стакан был пуст: Дима, уходя в пятницу, вылил воду в фикус. Фикус не выразил благодарности, но и не умер, что Лена считала достаточным проявлением жизненной силы.

Она загрузила свежие данные за выходные и почувствовала, как что-то внутри привычно сжалось – не от страха, от предвкушения, которое пугало больше страха, потому что предвкушение означало, что она хочет увидеть подтверждение.

За субботу и воскресенье – тысяча сто девяносто три новых совпадения.

Лена откинулась в кресле (шелест рецепта под петлёй подлокотника) и несколько секунд просто смотрела на число. Тысяча сто девяносто три. За два дня. Когда неделю назад за целую неделю было четыреста одиннадцать. Множитель ускорялся – кривая начинала загибаться круче, чем предсказывала экстраполяция. Или экстраполяция была неточной с самого начала, что было бы нормально для шести точек и ненормально для того ощущения в солнечном сплетении, которое настаивало, что с кривой всё правильно.

Она открыла визуализатор географического распределения – голографический глобус, один из немногих дорогих инструментов лаборатории, купленный на деньги европейского гранта и стоявший на отдельном столике, как музейный экспонат. Глобус представлял собой полупрозрачную сферу диаметром сорок сантиметров, внутри которой лазерные проекторы формировали трёхмерную карту Земли. Данные накладывались в виде светящихся точек, цвет и размер которых можно было кодировать произвольно.

Лена закодировала красным каждый мозг, в чьём отчёте за последний месяц присутствовал паттерн белой равнины.

Глобус зажёгся.

Точки были повсюду. Не равномерно – кластерами, сгущениями, как звёзды в спиральном рукаве галактики. Плотнее всего – в Восточной Азии: Япония, Южная Корея, прибрежный Китай. Густо – в Западной Европе: полоса от Лондона через Брюссель и Берлин до Варшавы. Отдельное пятно – восточное побережье Соединённых Штатов, другое – Сан-Паулу. Россия – рассеянная сыпь, с уплотнением вокруг Москвы и Петербурга. Африка и Центральная Азия – почти пусты, но не совсем: отдельные точки, как рассыпанные зёрна, вдоль побережий и в крупных городах.

Лена медленно повернула глобус. Точки мигали – каждая мигала с частотой, пропорциональной дате записи: старые – медленно, новые – быстро. Получилось нечто вроде анимации: сначала – редкие медленные вспышки, потом – всё чаще, всё быстрее, пока глобус не начал мерцать, как ёлочная гирлянда с коротким замыканием.

Она включила временну́ю шкалу и запустила перемотку.

Шесть недель назад – одна точка. Буэнос-Айрес. Старый портовый рабочий.

Пять недель назад – три точки. Буэнос-Айрес остаётся, добавляются Осака и Хельсинки.

Четыре недели – семь. Разброс увеличивается: Богота, Кейптаун, Рованиеми, Мумбаи.

Три недели – девятнадцать. Пятна начинают формироваться. Токио – три точки рядом, будто кто-то капнул красным на карту.

Две недели – пятьдесят три. Токийское пятно разрастается. Появляется Лондон, Берлин, Шанхай.

Неделя назад – четыреста одиннадцать. Кластеры видны невооружённым глазом. Восточная Азия полыхает.

Сегодня – тысячи. Глобус почти целиком красный в северном полушарии.

Лена остановила перемотку и долго смотрела на шар, медленно вращая его пальцем. Точки мерцали. Каждая – человек. Живой, спящий, видящий один и тот же сон. Тысячи людей на планете, которые ночью закрывают глаза и оказываются в одном и том же месте – белом, пустом, безмолвном, с фигурой на горизонте.

Она увеличила японский кластер. Точки легли плотно, и Лена заметила то, чего не ожидала увидеть: концентрация коррелировала не с численностью населения, а с плотностью цифровой инфраструктуры. Токио, Осака, Нагоя – мегаполисы с максимальным покрытием 5G, с максимальным проникновением смартфонов и социальных сетей. Сельские районы Хонсю – почти пусты.

Совпадение. Или нет.

Она записала гипотезу в блокнот – бумажный, не цифровой, привычка, оставшаяся от матери, которая говорила, что мысль, не записанная рукой, не принадлежит тебе по-настоящему: «Корреляция с цифровой связностью? Проверить: покрытие, среднее экранное время, плотность IoT-устройств».

Потом закрыла блокнот и положила его на стол – обложкой вниз, чтобы не видеть рисунок: зелёные стилизованные нейроны, подарок Маши на прошлый день рождения. Маша выбирала его полчаса в канцелярском магазине на Большом проспекте и сказала, вручая: «Тебе же нужно что-то для записей, которые поважнее меня». Лена тогда не нашлась что ответить, и Маша улыбнулась – не обиженно, а так, как улыбаются люди, привыкшие к определённому сорту одиночества.

Воспоминание пришло не потому, что Лена его позвала, – оно пришло само, как приходит запах из открытого окна, и так же внезапно заполнило комнату.

Январь, два года назад. Хоспис на окраине Петербурга – бывший санаторий для работников текстильной промышленности, перепрофилированный в начале двухтысячных, с длинными коридорами, пахнущими варёной капустой и хлорамином, с линолеумом, вспученным у батарей, и с окнами, за которыми был ровный, белый, безразличный снег.

Палата номер семь. Четыре кровати. У окна – Нина Павловна Сорокина, шестьдесят восемь лет, ранняя деменция с быстрым течением, прогноз – неопределённый, что на языке медицины означало «мы не знаем, сколько, но не долго».

Лена сидела на стуле у кровати. Стул был металлический, с дерматиновым сиденьем, которое скрипело при каждом движении – тонкий, жалобный звук, раздражавший Лену настолько, что она старалась не шевелиться.

Мать не узнала её.

Это случалось не впервые – уже третий или четвёртый визит – но каждый раз Лена не могла привыкнуть к тому мгновению, когда глаза матери скользили по её лицу, как по стене, как по предмету мебели, без задержки, без вспышки, без того крошечного расширения зрачков, которое нейробиология описывает как «реакцию узнавания» и которое занимает 170 миллисекунд – меньше, чем моргание, – но которое Лена отмечала инстинктивно, как лётчик отмечает горизонт.

Мать сидела в кровати, поправленная подушками – две за спиной, одна под правой рукой, так медсёстрам было удобнее, – и перебирала несуществующие бусы. Пальцы двигались с механической сосредоточенностью: большой и указательный правой руки захватывали воздух, нанизывали его на невидимую нить, отпускали, передвигались на сантиметр, захватывали снова. Движение повторялось каждые 2.3 секунды – Лена засекала однажды, и цифра осталась в памяти, как остаётся заноза: бессмысленная, острая, неизвлекаемая.

– Мама, – сказала Лена. – Это я. Лена.

Пальцы продолжали нанизывать воздух.

– Я принесла тебе апельсины. И шоколад – тот, горький, который ты любишь.

Пальцы. Воздух. Бусы, которых нет.

Лена положила пакет на тумбочку. Рядом стоял флакон – маленький, стеклянный, со стёршейся этикеткой, на которой можно было разобрать «…бристый ланд…» и часть рисунка: стилизованные колокольчики на зелёном фоне. «Серебристый ландыш» – советские духи, снятые с производства в конце восьмидесятых, которые мать покупала на барахолке на Удельной, перебирая флаконы с той же сосредоточенностью, с какой сейчас перебирала воздух. Медсестра – немолодая, полная, с усталыми добрыми глазами и бейджиком «Тамара» – сказала Лене при прошлом визите: «Я нашла у неё в тумбочке. Иногда наношу каплю на запястье – она успокаивается. Не знаю почему. Может, помнит».

Запах стоял в палате – слабый, почти выветрившийся, как эхо далёкого голоса. Ландыш. Не настоящий – синтетический, с нотой мыла, с той специфической сладостью советской парфюмерии, которая в детстве казалась Лене запахом безопасности, а сейчас – запахом потери.

Лена взяла мать за руку. Рука была тёплая, мягкая, с тонкой кожей, под которой видны вены – синеватые, хрупкие, как реки на старой карте. Мать не отняла руку и не сжала в ответ. Рука была – и всё.

– Мама. Я работаю над проектом. Данные сна. Двенадцать миллионов человек. Помнишь, я рассказывала? В прошлый раз. Или позапрошлый.

Мать молчала. Пальцы левой руки продолжали перебирать бусы. Правая – лежала в ладони Лены, неподвижная, как предмет.

Лена говорила – потому что молчать было невыносимо. Говорила о проекте, о данных, об алгоритмах – тем языком, которым привыкла говорить, точным и техническим, потому что другого у неё не было, а тот, который был нужен – мягкий, тёплый, матери-к-дочери, дочери-к-матери, – она где-то потеряла, может быть, в аспирантуре, может быть, раньше, когда мать начала забывать слова и Лена стала переводить свой страх в формулы. Горе – в диссертацию. Одиночество – в гранты.

– …и вот мы видим, что паттерн активации в N3-стадии не совпадает с классическим профилем медленноволнового сна. Дельта-осцилляции есть, но поверх них – модуляция, очень тонкая, на грани чувствительности приборов…

– Там тихо, – сказала мать.

Лена замолчала. Мать не смотрела на неё – смотрела куда-то за окно, на снег, или мимо снега, на что-то, чего за окном не было.

– Мама?

– Там тихо, – повторила Нина Павловна. Голос – низкий, тот самый, который Лена помнила с детства, голос, объяснявший ей созвездия на крыше, напевавший «Колыбельную Светланы» всегда на полтона ниже, голос, от которого пахло ландышем и хлебом и ночным небом. Но сейчас – голос без содержания, как пустая бутылка, сохранившая форму, но не удерживающая воду. – Там тихо. Тихо. Там.

Фраза повторялась – третий раз, четвёртый, – каждый раз с чуть другой интонацией, как будто мать подбирала ключ к замку, который видела она одна. «Там тихо» – с ударением на «там». «Там тихо» – с ударением на «тихо». «Там – тихо» – с паузой посередине, превращающей утверждение в два отдельных слова, каждое из которых несло собственный вес.

Потом замолчала. Пальцы остановились – впервые за весь визит. Лена сжала её руку чуть крепче, и ей показалось – на долю секунды, на грани восприятия, в том диапазоне, где наблюдатель и артефакт неразличимы, – что мать улыбнулась. Тень улыбки. Лёгкая, едва уловимая. Не та, которую Лена помнила, – громкая, с запрокинутой головой, – другая, незнакомая: тихая, симметричная, отстранённая. Улыбка человека, смотрящего на что-то далёкое и находящего это далёкое приемлемым.

Или – судорога. Мимическая активация, не имеющая эмоционального содержания. Нейробиолог в Лене предлагал эту интерпретацию как более экономную, и нейробиолог был прав, и Лена поверила нейробиологу, потому что верить в другое было больнее.

Нина Павловна умерла четыре месяца спустя, в мае, в тот день, когда Лена была на конференции в Берлине и не успела вернуться. Последняя фраза, которую слышала медсестра Тамара: «Там тихо». С ударением, которого Тамара не запомнила.