Биозонд

Лена положила фотографию на стол. Лицом вниз – аккуратно, не грубо, но определённо.

– Это красивая история, – сказала она. – И ты знаешь, что она красивая, и ты знаешь, что она на меня подействует. Вопрос: ты показываешь мне это, потому что помнишь, или потому что рассчитываешь?

Марк посмотрел на неё. Долго. И в его взгляде она увидела то, что видела редко – почти никогда: растерянность. Настоящую или сыгранную – Лена не могла отличить. С Марком – невозможно отличить. Это было его свойство – не недостаток, не достоинство, – свойство: граница между искренностью и расчётом в нём была стёрта, как стёрта граница между волной и частицей в квантовой механике. И то, и другое – одновременно. И ни то, и ни другое.

– Оба, – сказал он. – Помню и рассчитываю. Одно не исключает другого. Ты это знаешь.

Она знала. И это знание – знание, что Марк мог одновременно любить её как дочь и использовать как инструмент, и что обе эти вещи были подлинными, и что их подлинность не отменяла друг друга, – это знание было, возможно, самым честным ответом, который он мог дать.

Она взяла фотографию. Перевернула. Посмотрела ещё раз – на двадцатилетнюю Лену с доверием на лице, на сорокалетнего Марка с радостью на лице, – и убрала в карман.

– Я начну верификацию завтра, – сказала она. – Пришли мне данные на защищённый канал. Протокол – тот, что мы использовали для публикации в «Cortex». Если ты его помнишь.

– Помню. – Он улыбнулся – полуулыбкой, одной стороной, но не той, что раньше: другой. Мягче. Или – она так хотела видеть. – Лена. Спасибо.

– Не за что благодарить. Я проверяю данные, не делаю тебе одолжение. – Она встала. – Мне нужен самолёт в Петербург.

– Чартер будет через четыре часа. Из Куантрена, не из главного терминала.

– Я полечу рейсовым.

– Рейсовый – через Франкфурт, девять часов с пересадкой. Чартер – три с половиной, прямой.

– Я полечу рейсовым, Марк.

Он не настаивал. Кивнул. Она пошла к двери.

У двери – обернулась.

– Ты выглядишь паршиво, – сказала она. – Ты болен?

Его лицо не изменилось – или изменилось так быстро, что Лена не успела поймать: мгновенная тень, мгновенное возвращение к привычной маске.

– Возраст, – ответил он. – Пятьдесят восемь – не двадцать.

– Тебе пятьдесят восемь?

– А сколько, по-твоему?

– По-твоему – больше.

Он рассмеялся – тем коротким, хриплым смехом, который Лена помнила и который был одним из немногих звуков в его репертуаре, звучавших абсолютно подлинно.

– Иди, – сказал он. – Верифицируй. И позвони дочери. Она, кажется, выжила после сырников – но родителям стоит убедиться лично.

Он знал про Машу. Он знал про сырники. Он знал – и это пугало и не пугало одновременно, потому что Марк всегда знал больше, чем говорил, и всегда говорил ровно столько, чтобы ты знала, что он знает.

Лена вышла. Закрыла дверь. Постояла в коридоре отеля – ковёр, бра, запах полироли и чужих денег – и достала из кармана фотографию.

Двадцатилетняя Лена смотрела на неё с глянцевой поверхности – с доверием, с блокнотом, в мешковатом свитере, рядом с человеком, которого она любила, как не любила отца (потому что отца не было), – и взрослая Лена смотрела на двадцатилетнюю Лену, и между ними лежало двадцать лет, и деменция матери, и развод, и дочь, и белая равнина, и экспонента, и код, которому четыре миллиарда лет, и вопрос: кто это сделал – оставшийся без ответа, висящий в воздухе, как голуби над Сибуей в ту долю секунды, когда законы физики отступили.

Она убрала фотографию в блокнот с зелёными нейронами. Между страницами – рядом с записью «Корреляция с цифровой связностью? Проверить».

Потом пошла к лифту. Потом – в аэропорт. Потом – домой.

Через Франкфурт. Девять часов. Потому что чартер означал зависимость, а зависимость от Марка – это то, что двадцатилетняя Лена приняла бы не задумываясь, а сорокадвухлетняя – не могла себе позволить.

Не сейчас. Не с тем, что она знала. Не с тем, чего она ещё не знала, – но чувствовала, как чувствуют приближение грозы: давление меняется, воздух густеет, и ещё ничего не видно, но тело уже знает.

Глава 6: Равнина

Урок физики начался с того, что Дмитрий Олегович уронил мел.

Маша отметила это краем сознания – тем автоматическим регистром внимания, который у семнадцатилетних работает параллельно с основным потоком мыслей и в основном занят вещами, далёкими от оптики и преломления света. Дмитрий Олегович, пятидесяти двух лет, с залысинами и привычкой протирать очки полой пиджака, преподавал физику двадцать шесть лет и за это время стёр о доску столько мела, что мог бы замостить им дорожку от школы до метро. Он был из тех учителей, которых не любят и не ненавидят – просто не замечают, как не замечают мебель, – и в этой незамеченности было что-то горькое, о чём Маша иногда думала и о чём ни с кем не говорила, потому что семнадцатилетние не должны думать о горечи учителей физики. Это неприлично.