Дельсия: Уровень Блаженства

Он не мог понять, что именно гнало его вперед. Зависть к брату, нарисованному в сознании отца безупречным героем? Жажда доказать Шиллану, что тот ошибался, что его второй сын тоже чего—то стоит? Или просто щемящее, доселе незнакомое любопытство – желание увидеть, что же там, за следующим поворотом, даже если этот поворот смертельно опасен?

Он знал этих пустынников всего пару дней, а по имени обращался к одной лишь Шире да Гарту, но смерть этих людей оказалась для него настолько неожиданной и, казалось бы, нереальной, что он просто не знал что делать. Смерть любого живого существа всегда воспринималась им как величайшая несправедливость, ему было жаль – ему было безумно жаль! – пустынников, разорванных какой—то тварью, пока он гулял по джунглям.

Келлен не думал, куда он пойдет, он не думал, сколько вещей у него осталось, он пытался прогнать из головы образ Ширы с пустыми, посветлевшими глазами.

На ум вновь пришел скачущий человек с птичьим черепом вместо лица – возможно ли, что этот бессовестный мародер просто проходил мимо? Или это была умышленная затея – погубить караван, и обворовать его? Но как такой маленький, тонкий человечек справился бы с целым караваном, вооруженным охраной?

Оборотень запустил пальцы в свои густые каштановые кудри и прикрыл глаза. Вопросов было много, но где искать ответы?

Он ведь мог бы… схватить незнакомца, если бы среагировал? Но вдруг тот оказался бы простым проходимцем? А если он и виноват – справится ли Келлен с тем, кто за полчаса погубил такое количество людей?

Решив, что стоит хотя бы проверить обстановку, оборотень уныло побрел обратно.

Оборотень снова взглянул на перемешанный с кровью мокрый песок – признаков жизни никто не подавал, а вокруг стояла оглушающая тишина. Келлен даже подумал бы, что незнакомец в черном ему померещился, но о его присутствии кричали вывернутые наизнанку сумки и раскиданные по песку вещи.

И медленно—медленно он подошел ближе, чувствуя как его накрывает. Сначала просто физическая усталость – ноги стали ватными, в висках застучало. Потом чувства начали постепенно притупляться. Ужас, горечь, паника – все это было еще здесь, но словно за толстым слоем стекла. Он смотрел на эту картину, и она больше не прожигала его изнутри. Она просто была. Факт, как жара или песок под ногами.

Это не было безразличием. Это было истощением. Его психика, перегруженная сверх всякой меры, натянутая, как струна, наконец, нашла единственный способ не сломаться – отделить сознание от чувств. Запереть весь этот внутренний скулеж, всю дрожь и тошноту в глухой, бетонной камере где—то глубоко внутри, чтобы хоть что—то могло функционировать. Чтобы он мог думать. Чтобы мог заставить себя сделать то, что нужно.

Страх никуда не делся – он просто временно замолк. И в этой новой, непривычной тишине ума нашлось место для простой, практической мысли: надо проверить вещи. Забрать свое. Эта мысль была спасительным якорем в пустоте.

Келлен медленно выдохнул. Он подошел к телеге, в которой прятался, и развернул остаток своих вещей. Деньги он взял с собой, когда уходил в первый раз, но волновался об отцовском подарке.

Оборотень сдернул последний слой плотной ткани на сумке и облегченно выдохнул – меч игриво блеснул на солнце. Кем бы ни был бессовестный мародер, оружие он либо не смог утащить, либо вообще не нашел.

Келлен поднялся с песка. Подхватив походную лопату, выпавшую из сумки одного из пустынников, оборотень принялся раскапывать слипшийся песок. Солнце медленно, но верно скатывалось к закату, но не переставало печь, поэтому каждые двадцать минут Келлен вытирал остатками своего покрывала лицо и тело, убирая липкий пот, после чего делал по паре глотков воды, которую мародер не тронул, и принимался копать вновь.

На то, чтобы выкопать около двух десятков неглубоких могил, Келлену, по его внутренним ощущениям, потребовалось не менее пяти часов. По ночному небу почти торжественно плыла невероятно яркая луна, озаряя своим холодным светом смертельно усталого оборотня, перемазанного кровью и потом, таскающего трупы и укладывающего их в свежие ямы. Его даже посетила странная мысль – если бы кто—нибудь сейчас его увидел… не решил бы он, что это Келлен погубил весь караван?

Засыпав каждую могилу песком, оборотень соорудил на них небольшие холмики, а сверху положил по одной из оставшихся вещей пустынников.

– Покойтесь с миром, – измученно прошептал оборотень и развернулся в сторону джунглей.

Спать хотелось неимоверно, глаза слипались, а луна словно двоилась. Но юноша решил не искушать судьбу и переночевать в другом месте. Вдруг… вдруг Оно, погубившее караван, вернется? Келлен, конечно, достаточно натренированный воин, умеющий неплохо обращаться с двуручным мечом, но проверять, сильнее ли он десятка охранников, которые не смогли справиться с напастью, было еще рано.

Ночевать пришлось в джунглях. Вырубив мечом несколько плотных и мягких листьев какого—то внушительного растения, Келлен ловко забрался на одно из высоких тропических деревьев. Там же, найдя достаточно широкую и толстую ветку, он завернул листья в разодранное чужими когтями покрывало и подложил себе под голову, в качестве подушки.

Над ухом жужжало какое—то насекомое, птицы не стеснялись перекрикиваться в такой час, луна казалась слишком яркой, а перед глазами стоял окровавленный караван.

Оборотень перевернулся на другой бок, приобнимая подушку. Вдохнув влажный ночной воздух, он попробовал успокоить поток бесконечных мыслей, но получалось довольно посредственно.

Что он будет делать теперь?

Первым, ясным и соблазнительным, возник образ: развернуться наутро и идти обратно. Долго, изнурительно, через пустыню, к знакомым дюнам, к дыму очагов. Приползти обратно в оазис, запыленный, с пустыми руками и сгоревшим от стыда взглядом. «Прости, отец. Я не смог. Я испугался. Я хочу домой».

Сердце сжалось от тоски. По строгому, но знакомому лицу Шиллана, по голосу Токелы. Возможно, его даже простят. В конце концов, он всего лишь мальчишка, зазнавшийся и потерпевший неудачу. Его осудят, пожалеют, поставят на место, и жизнь вернется в свою колею. Он снова станет вторым сыном, тенью – но хоть живой тенью под родным кровом.

Но тут же, неумолимо, поднялась другая картина: взгляд отца. Не гневный, не яростный. Холодный. Взгляд, в котором не будет разочарования – потому что разочаровываться можно лишь в том, на кого возлагал надежды. И этот взгляд будет страшнее любой пощечины. Он закроет для Келлена все двери, даже те, что были приоткрыты. Он навсегда останется тем, кто сбежал и вернулся, потерпев поражение в первом же испытании. «Что он есть, что его нет…» – эти слова обретут новый, окончательный вес.

Вернуться, сказав, что не смог самостоятельно даже из пустыни выйти? Не смог пройти и дня по дороге, по которой ходят торговцы и пустынники? Он представил этот разговор, эту немую сцену презрения, и внутри все оборвалось. Нет. Он не вынесет этого. Лучше сгинуть в этих джунглях, стать пищей для тварей, чем увидеть эту пустоту в глазах отца.

Значит, возврата нет. Обратного пути для него не существовало с той минуты, как он сел в повозку. Теперь он понял это окончательно.

Оставался только один путь – вперед, в неизвестность. Путь, на котором можно хотя бы попытаться что—то изменить.

Келлену предстоит добираться до Академии в одиночку. И это было безумно страшно.

Но ему бы из джунглей выбраться, найти нормальную кровать и еду, а дальше знающие люди обязательно ему подскажут, куда направляться дальше…

Оборотень снова перевернулся, вслушиваясь в какофонию звуков и продолжая размышлять. Шира говорила о том, что недалеко от джунглей есть город, или деревня… Раз он здесь, в лесу, а не в пустыне, значит, граница с Альгиром все—таки была пересечена…

Келлен вздохнул, вспоминая могилы пустынников. С трудом отогнав от себя мысли о Шире и Гарте, чьи глаза он закрыл этой ночью, оборотень вновь предпринял попытку заснуть, и уже через несколько минут тихо посапывал на ветке.

Глава 5

Перед глазами вспыхнуло черное пламя, рядом кто—то закричал. Келлен пытался ухватиться за что—нибудь, но мир вокруг него поплыл, а земля ушла из—под ног. Он упал на песок, но не почувствовал его температуры, проваливаясь в желтую рыхлость пустыни. Все происходило быстро – солнце на небе молнией заслонила темная туча, плач за спиной усилился, а перед падающим, тонущим в песке оборотнем скакал и смеялся незнакомец в маске птичьего черепа, обхватив когтистыми черными руками оторванную голову Ширы. Внезапно ее глаза открылись, и стоило ему посмотреть в пустые, выцветшие глазницы, как…

…как он чуть не свалился с ветки и в последний момент успел ухватиться за шероховатое дерево. Подтянувшись и запрыгнув обратно, Келлен, наконец, осознал – это был сон. Кошмар. Навязчивое, леденящее душу видение, упорно возникающее перед глазами.

Он шумно втянул в себя воздух и стянул плащ – в джунглях ночью похолодало, но тонкая ткань была влажная от пота и неприятно липла к телу. Руки до сих пор дрожали, а ноги щекотала пугающая слабость. Оборотень вцепился руками в волосы и принялся размеренно дышать, пытаясь успокоиться и привести мысли в порядок.

Подняв глаза наверх, к кронам деревьев, он заметил, что небо начинало потихоньку светлеть. В этом плотном кольце неизведанных им Альгирских джунглей даже нельзя было посмотреть на рассвет. Лишь по бледнеющей синеве, еле пробивающейся через ворох толстых листьев, и по усиливающемуся чириканью неизвестных птичек, пестро мелькающих за стволами деревьев, можно было просто предположить начало нового дня.

Он покрепче перевязал шнур на рюкзаке, поправил меч за спиной и ловко спустился на влажную от росы траву. Вокруг было сумрачно и прохладно, но оставаться на месте было невыносимо. Мысли не давали покоя.

Он шагал, а в голове звучал навязчивый, едкий шепот: «А если бы…»

Если бы он не пошел так далеко в джунгли. Если бы не замешкался, слушая птиц. Если бы сразу бросился назад, едва учуяв кровь. Всего пятнадцать минут, десять, пять… Мог ли он что—то изменить? Успеть хоть кого—то вытащить, предупредить, встать рядом? Может, тогда Гарт не потерял бы рассудок от боли, а Шира…

Мысль обрывалась, оставляя во рту вкус горькой вины. Он был охотником. Воином. Его учили действовать, а не прятаться. И первое же испытание показало его истинную суть – не героя, а трусливого щенка, замершего в кустах. А как он яростно доказывал Токеле на тренировках, что никогда не будет убегать!

Это осознание обжигало. Оно вело за собой другое, еще более трезвое и пугающее: впереди – больше никаких пустынников, никаких стен оазиса, никакого отца или Токелы, способных прикрыть его спину. Джунгли молчали сейчас, но это было обманчивое, хищное молчание. Рано или поздно оно закончится. И когда из чаши выпрыгнет следующее чудище – прятаться будет уже некуда. Придется сражаться. Или умереть.

Эта мысль была тяжелой и четкой, как клинок его меча. Он больше не мог позволить себе роскошь быть лишь «немного лучше сверстников». Отныне «немного» означало разницу между жизнью и смертью.

Келлен двинулся в обратную от пустыни сторону – вглубь джунглей. Он не знал точной дороги, но теперь понимал, что путь один – вперед. Там, в прошлом, остался не только дом, но и его прежнее, слабое «я». И если он хочет дойти до Академии, до Рассо, до… чего—то, что еще сам не мог назвать, ему придется стать другим. Сильнее. Бдительнее. Без права на промедление.

Трава под ногами задорно хрустела, кроны деревьев шуршали, но его слух был уже напряжен не от любопытства, а от настороженности. Каждый шорох заставлял вздрагивать, пальцы непроизвольно щелкали по рукояти меча. Джунгли угнетали своей однообразной, угрожающей теснотой. В пустыне врага видно за версту. Здесь же он мог таиться в двух шагах, за любым стволом. И Келлен, шаг за шагом, учился жить с этой новой, неотступной мыслью: следующая встреча с монстром – лишь вопрос времени. И на этот раз бежать будет некуда. Через довольно долгое время он присел под особенно крупным деревом и принялся расшнуровывать рюкзак. Желудок посылал жалобные вибрации, и Келлен пожалел, что не подумал о еде, надеясь в пути на доброту пустынников. Вода у него осталась, но в рюкзаке не было ни одной съедобной крошки.

Оглядевшись, Келлен с досадой отметил, что понятия не имеет, чем можно питаться в джунглях. Перед дорогой он даже не удосужился почитать о том, как выжить на намеченном маршруте. Ужасное упущение.

– Умереть от голода в этом путешествии будет обиднее всего, – хрипло пробормотал он себе под нос, поднимаясь с земли и снова перераспределяя поклажу.

Пройдя еще некоторое время, он заметил, что ландшафт слегка изменился – деревья стали как будто ярче и реже. Рядом пролетела птичка. Келлен проводил ее задумчивым взглядом и вдруг замер: пернатая опустилась на невысокое деревце, прямо на округлый желтый плод, и принялась уверенно его клевать, разбивая мягкую мякоть и пачкая клюв в прозрачном соке.

Оборотень тут же уловил сладковатый фруктовый запах и подскочил к дереву, усыпанному некрупными, размером с кулак, плодами. Большинство из них были слегка потемневшими, со следами птичьих клювов.

«Раз птицы едят, значит, и мне можно», – успокоил себя парень и сорвал один из наименее тронутых плодов. Аккуратно надкусив его, он почувствовал сладко—кислый, диковатый вкус, отдаленно напоминавший не самую сладкую дыню.

Подумав несколько секунд, Келлен собрался с духом, насобирал несколько фруктов и устроил под деревом привал. Достав воду и сполоснув ей свой незамысловатый завтрак – или уже обед? – он принялся уминать сочные плоды, сплевывая горькие маленькие косточки и запивая все это дело оставшейся водой.

На перекус у него ушло совсем немного времени, а Келлен не планировал ночевать в джунглях еще раз. Он быстро поднялся с земли, отряхнулся и подхватил вещи – пора было выдвигаться. На всякий случай он замотал в ткань еще несколько фруктов и положил их в рюкзак, наверх, чтобы не раздавить ненароком.

Убедившись, что ничего не забыл, оборотень вновь двинулся через кустарники и деревья, в сторону предполагаемого “вперед”.

Через некоторое время он остановился, потерев ладонями покрывшиеся мурашками от прохлады плечи, после чего решился надеть еще стянутую утром кофту. Про себя он отметил, что вокруг стало гораздо тише – птицы, почему—то, перестали щебетать.

Стоило ему сделать шаг вперед, как острый слух оборотня вдруг уловил глухой лязг и еле слышное, утробное рычание впереди. Волосы на затылке встали дыбом, и тело само собой застыло в полуприседе, готовое к прыжку назад. Сердце заколотилось, сжимая горло ледяным комом. Опять.

Панический шепот в голове завопил немедленно и ясно: «Беги! Не смотри! Спрячься!» Его ноги, помня вчерашнее бегство, уже готовы были оттолкнуться от земли. Каждая клетка тела кричала об опасности, о смерти.

Но тут же, поверх этого крика, поднялось другое чувство. Тяжелое, гнетущее, поселившееся в нем с прошлого вечера.

Вина.

Яркая, как незаживающий ожог, картина: вывернутые сумки, раскиданные вещи, и он, застывший за деревом, беспомощный свидетель. «Если бы ты не спрятался тогда… если бы бросился помогать сразу…»

Этот внутренний укор пересилил леденящий страх. Он сглотнул сухость в горле. Нет. Не снова. Он не позволит себе еще раз стать пассивным зрителем чужой гибели. Даже если это будет последнее, что он сделает.

Рывком, почти против собственной воли, он перехватил полегчавший в руке двуручный меч, ощутив знакомый, успокаивающий вес рукояти. Не думая, почти не дыша, он ринулся вперед – навстречу звукам, навстречу опасности, навстречу своему новому, мучительному решению.

Холодный ветер начал бить в спину, звуки битвы приближались, и вот оборотень вылетел на широкую поляну, окруженную джунглями, и обомлел, когда запах крови безжалостно хлынул в нос. Картина перед ним была почти завораживающая.

Огромный цербер метался по поляне, заставляя землю дрожать. Это была не просто большая собака – это была гора израненного мяса, обтянутого клочьями черной, свалявшейся шерсти. На боках и крупе шерсть вылезла клочьями, обнажая серую, сочащуюся кожу и проглядывающие сквозь нее ребра. Из трех разинутых пастей, усеянных кривыми желтыми клыками размером с кинжал, стекала густая, фиолетовая жижа, шипевшая и дымившаяся при попадании на траву, оставляя после себя черные, обугленные пятна.

Но самым жутким был его хвост – скорпионий отросток, сегментированный, хитиновый, с подрагивающим жалом на конце, которое метало из стороны в сторону, выискивая цель.

Его черная шерсть стояла дыбом, каждый лязг челюстей сопровождался хрустом собственных костей. Когти на лапах были не просто толстыми – они были кривыми и черными. И над всем этим витал тошнотворный запах – сладковато—приторная вонь падали.

Шесть глаз цербера, расположенные попарно над каждой пастью, были затянуты плотной белесой пеленой, но это не мешало чудищу с пугающей точностью реагировать на каждое движение противника. Оно было слепо, но смертельно опасно, движимое каким—то искаженным, неживым инстинктом.

И, несмотря на этот вид, цербер скакал по поляне с чудовищной, неестественной скоростью. Его сгнившие мускулы, подчиняясь злой воле, сжимались, выбрасывая массивное тело вперед, а три пасти, изрыгая клубы того же фиолетового пара, пытались зацепить клыками и когтями метавшегося перед ним человека с мечом. Рассмотреть лицо неизвестного было сложно, но Келлен, перед тем как очнуться, проводил взглядом длинные, густые и блестящие алые волосы – отличительная черта коренных альгирцев, цвет глаз и волос которых варьировался от бледно—рыжего до кроваво—красного.

Но это были не волосы – это был самый настоящий жидкий рубин, промелькнула мысль в голове оборотня за мгновение до того, как он вцепился пальцами в рукоять меча и обрушился на среднюю голову цербера одним быстрым прыжком. Лезвие как нож по маслу прошло сквозь толстую мохнатую шкуру, но встретило твердое препятствие внутри – вероятно, кость. Цербер взвыл, дернулся, но Келлен метнулся вбок и со всей силы потянул на себя меч, совершивший лезвием полукруг, частично отрывая голову от массивной шеи.

Спрыгнув на землю, Келлен повернулся и с ужасом замер – оторванная голова цербера безвольно болталась на последнем куске шкуры, но остальные две только сильнее оскалились, клацая челюстью и дернувшись прямо на него.

Он не знал, что подтолкнуло его ринуться в бой – наверно, то, что до этого он не сражался, но теперь, когда он увидел, насколько церберу было наплевать на его смелый выпад, оборотню вдруг стало очень—очень страшно.

Сильная рука схватила его за шиворот, и в мгновение ока оборотень оказался за широкой спиной человека с алыми волосами, который сдерживал мечом разинутую клыкастую пасть.

– Какого демона ты застыл как вкопанный? – рявкнул мужским голосом незнакомец, не оборачиваясь. – Ты не видишь – он мертвый, ему от потери одной головы хуже не станет!

Келлен сообразил, что времени на ответ нет, и на спотыкающихся ногах выскочил из—за чужой спины, зачем—то вгоняя меч в лохматую боковину пса.

– Лапы руби, лапы! – заорали сзади.

Келлен дернулся вперед, чудом уворачиваясь от взмаха когтей, и нанес удар по основанию одной из лап цербера. Рядом снова клацнула пасть, и он вновь увидел спину красноволосого, отбивавшего клыки треснувшим мечом.

Ноги у Келлена словно подкосились. Он сглотнул, пытаясь крепче сжать рукоять, но пальцы ослабели от страха – почти вся поляна была накрыта тенью гигантского пса.

Келлену захотелось заскулить.

– Сопляк, либо беги отсюда, либо не мешайся под ногами! – зарычал незнакомец, отбивая нападки брызжущих слюной челюстей.

Цербер вновь клацнул массивной челюстью. Мужчина, отбивая ее, не заметил дернувшуюся вперед когтистую лапу, которая полоснула его по боку, разрывая одежду.

Хлынула горячая кровь и мужчина пошатнулся, хватая ртом воздух. Цербер еще раз замахнулся, но промахнулся когтями, просто треснув мужчину по затылку тяжелой лапой и лишая его сознания.

Келлен понял, что незнакомец ему больше не помощник, а сам он видел цербера только в книжках, так что надо делать ноги.

Пока гигантская псина сладко облизывала лапу от свежей крови, Келлен мигом обернулся волком, схватил потерявшего сознание незнакомца зубами за одежду и побежал вглубь леса, ловко проскальзывая между изогнутыми деревьями. Сзади раздавался отдаляющийся грохот, неповоротливый цербер пытался угнаться за ними, но застревал в деревьях и проваливался в испещренную овражками землю.

Келлен бежал и бежал, быстро, но аккуратно – не хотелось повредить и так раненого человека. Удивительно, но разорвавшаяся от когтей цербера одежда на самом деле была довольно крепкой, выдерживая хватку зубов оборотня.

Келлен заметил впереди небольшой ручей, упирающийся в заросшую густыми кустами скалу. Он подбежал ближе, аккуратно положил красноволосого человека на берегу и сунул нос в кусты, пытаясь определить, куда утекает ручей – и с радостью обнаружил там довольно просторную пещеру, в которой от ручья хоть и остался узкий ключ, но даже он протекал куда—то вглубь резво и обильно.

Келлен втащил незнакомца внутрь, обернулся обратно человеком и принялся судорожно расстилать то самое покалеченное покрывало кого—то из пустынников, которое таскал с собой. Перетащив мужчину на него, он подложил ему под голову свою сумку и, наконец, решился осмотреть рану.

В общем, было так страшно, как показалось ему сначала – он промыл рану мужчины родниковой водой, и обнаружил длинный широкий порез, который, в общем—то, был неглубоким. Крови, конечно, было очень много, но в основном за счет большой площади ранения.

Келлен оторвал от пледа кусок ткани и дрожащими руками кое—как забинтовал талию незнакомца. В лекарствах он ничего не смыслил, и теперь страшно об этом жалел.

Ну и дурень, подумал оборотень, столько про монстров и континенты прочитал, а хоть одну книжку по выживанию не удосужился?

Внезапно из кинутого им на пол пещеры плаща мужчины вдруг выполз мохнатый паук, размером с ладонь. Паук был черного цвета с яркими красными вкраплениями. Он уставился на замершего Келлена множеством блестящих глазок и больше не двигался.

Оборотень испуганно отпрянул – окраска паука явно говорила об опасности. Он уже потянулся за сумкой, как рядом раздался тихий кашель.

Келлен тут же обернулся к мужчине и настороженно коснулся чужого плеча.

– Вы в порядке? – прошептал оборотень, бросая взгляд на замершего паука. – Как вы себя чувствуете? Рана сильно болит?

– Живой – и ладно, – буркнул мужчина, приоткрывая глаза и разглядывая Келлена в полутьме пещеры. – О, и ты, вроде, помирать не собираешься. Или нас обоих сожрал цербер, а это – озеро Кейтверна?

– Нет—нет, мы живы! Живы! – Келлен испуганно замахал руками. – Я вытащил нас оттуда, цербер вроде не сумел угнаться… Не двигайтесь! Тут ядовитый паук! Сейчас я попробую его…

– Эй, не трогай Шу, – незнакомец повернулся к пауку. – Малыш, перепугался, да? Иди сюда…

Под удивленный вздох Келлена паук тут же засеменил по полу пещеры и забрался на живот лежащего мужчины. Тот погладил его пальцами по пушистой спинке и улыбнулся:

– Он залез ко мне в сумку пару месяцев назад. Подворовывал вяленое мясо, но ни разу не укусил. А как я начал его подкармливать – так и вовсе с меня не слезал. Я решил назвать его Шу.

– Понятно… – неловко ответил Келлен, поглядывая то на незнакомца, то на мирно сидящего паука.

Мужчина прикрыл глаза, помолчал и, наконец, выдавил:

– Ты меня очень выручил.

Келлен слегка наклонил голову, пытаясь тщательнее рассмотреть незнакомца – перед ним полулежал человек с изящными, но мужскими чертами лица, приятный, с алебастровой кожей, которую сильно оттеняли рубиновые длинные волосы. Один глаз закрывала черная кожаная повязка.

– Мой меч украла одна тварь. Я дожил до твоего прихода только потому, что не успел выкинуть свой старый, сломанный, да и само чудище уже было изрядно изранено, – вновь раздался голос мужчины. Он открыл свой здоровый глаз, и Келлен увидел радужку ярко—красного цвета.

– Я неопытен в бою с подобными чудовищами, но очень рад, что смог вам помочь, – Келлен прокашлялся и вытянул вперед ладонь. – Меня зовут Келлен.

– Приятно познакомиться, Келлен, – мужчина вздохнул, но вдруг обнажил в улыбке ряд белых ровных зубов и крепко пожал оборотню руку. – Можешь звать меня Адель, и давай на «ты» – а то чувствую себя тем еще стариком. И спасибо тебе. Ты неопытен, но потенциал есть. Правда, с мечом в руках выглядел немного неуверенно. Обычно используешь другой стиль боя или другое оружие?

– Я оборотень, – улыбнулся в ответ парень. – Так что в принципе не привык сражаться на двух ногах.

– Давно я не встречал оборотней, – Адель попытался принять сидячее положение, и со второй попытки у него вышло. – Обычно они далеко от своей стаи не отползают. Тебя выгнали, что ли?