Дельсия: Уровень Блаженства

Он принялся пересчитывать деньги – у него было около тридцати ливр, двадцати кредитов и целая пригоршня мелкий медных ассов. Этого должно было хватить?..

До сумерек Келлен собирал сумку – положил туда сменный комплект одежды, бурдюк с водой, мешочек фиников и прочей мелочи. Кошелек он убрал во внутренний карман своей накидки.

И самое главное – подарок отца на его десятилетие. Он с печальной улыбкой вспомнил, как страшно ругала отца матушка, когда вождь выкупил у богатых торговцев широкий тяжелый двуручный меч, с которым Келлен тренировался по сей день.

Оборотень понимал, что меч слишком бросается в глаза, поэтому тщательно замотал его в испачканную песком некогда белую ткань и проверил, хорошо ли тот держится на спине.

Теперь оставалось главное.

Келлен выскользнул из юрты и бесшумно приблизился к той части оазиса, где расположились пустынники.

У костра толпилось много народу – замотанные в многослойные светлые одежды кочевники и разговаривающие с ними волки—оборотни. Оставалось понять, где их главарь – наткнись Келлен на него, и все бы пропало.

– Когда вернется уважаемый Самум? – обратилась одна из женщин—пустынниц к оборотню.

– Им с вождем только что отнесли ужин, – тут же улыбнулся ей полноватый мужчина средних лет из клана Караванщиков.

– Гарт, будь добр, распредели порядок выхода, пока Главы нет, – обернулась женщина к сидящему у костра короткостриженому, загорелому мужчине со шрамом через все лицо.

– Пока сидите, – хрипло ответил он, переворачивая на углях шампур с пустынным зайцем. – Скорее всего, будет как обычно.

Келлен выждал, пока женщина отойдет, и тут же опустился на камень рядом с мужчиной.

– Вас зовут Гарт? – он собрался с духом и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Вы решаете, кто и как едет, да?

– Решаю, – не отрывая взгляда от шампура, ответил Гарт. – Но ссор с местными псами не хочу, а ты явно не просто так ко мне подсел.

– Я не стану причиной ссоры, – тут же парировал Келлен и выложил на ладонь десять ливр. – Я хочу стать причиной вашего хорошего заработка. Мне срочно нужно в Вервешулл, инкогнито. Смотрите: половину дам сейчас, вторую – когда пройдем полдня пути…

– Спрячь! – зашипел мужчина, настороженно оглядываясь, чтобы убедиться, что на них никто не смотрит. – Ты кто такой, чтобы так щедро платить и бояться собственной стаи? Шпион? Беглец?

– Тот, кому нужно оказаться в городе, чтобы выполнить поручение семьи. Тайное поручение. Очень срочное. К тому же…

– Настоящие? – вдруг перебил его Гарт, кивнув в сторону монет, зажатых в руке под плащом. Келлен молча протянул ему все.

Мужчина взял одну, попробовал на зуб, сузил глаза. Взвешивал не только монету, но и самого оборотня.

– Ладно. Договоримся так. Эти десять – мои. Сейчас. А еще пять сверху – в Альгире. Если на выходе тебя поймают – я тебя в глаза не видел. Сам выкручивайся.

– Хорошо! – тут же кивнул Келлен, стараясь не выдавать облегчения.

– Тогда слушай. Бери вещи – как можно меньше, и полезай вон в ту повозку с бочками. В Альгире я подам тебе сигнал, вылезешь и уже внесешь Главе плату за путешествие с караваном, мол, ты из Альгира парень вообще. И только попробуй себя выдать.

– Я все понял, – Келлен тут же поднялся и на дрожащих от волнения ногах кинулся в свою юрту. Взяв мешок с вещами, и закрепив на спине меч, он на миг замер на пороге. Последний раз окинул взглядом знакомый полумрак, где каждая вещь хранила тепло дома. Но дома больше не было. Был шатер вождя, где его уже списали со счетов, и повозка с бочками, что ждала его.

Оборотень немного замешкался, после чего вернулся, достал пергамент и принялся быстро писать:

“Отец. Я знаю, что все время был для тебя лишь тенью, неспособной и близко догнать Рассо, но пришло время изменить твое мнение обо мне. Я отправляюсь с караваном в Академию. Найду Рассо и верну его домой, заодно постараюсь как можно больше узнать о мире, о других людях, изучить множество новых вещей, чтобы ты, наконец, понял, что и я могу приносить пользу, и я могу стараться для блага нашей стаи. Не ищи меня, хотя ты и так вряд ли будешь это делать. Но я сделаю все, что в моих силах, чтобы Рассо вернулся. Дай мне год, отец, и ты увидишь, что я тоже достойный тебя сын. И передай Токеле, что я постараюсь извлечь из наших ежедневных тренировок как можно больше пользы! С уважением, твой второй сын Келлен.”

Караван уже оживал: погонщики покрикивали на лохматых, толстошкурых и неповоротливых животных, похожих на помесь лошади и коровы – ишшатбархов, слышался скрип колес и лязг упряжи. Под прикрытием сумерек и всеобщей суеты Келлен скользнул к указанной повозке и втиснулся в узкий проход между высокими бочками с водой. Запах смолы, старого дерева и пыли ударил в нос. Он натянул капюшон, съежился, прижав колени к подбородку. Отсюда почти ничего не было видно – только узкая щель между полотнищами брезента и кусочек темнеющего неба, где зажигались первые звезды.

Он устал считать минуты, когда вдруг движение началось с легкого толчка. Повозка дернулась и плавно покатила вперед. Звон колокольчиков, мерный топот копыт, приглушенные голоса – все слилось в один убаюкивающий гул дороги. Оазис, стая, отец – все это оставалось позади, растворяясь в опускающейся ночи. Сердце Келлена бешено колотилось, но теперь в этой тесноте, под чужим брезентом, его накрыло неожиданное спокойствие. Пусть впереди была неизвестность. Пусть он будет безродным беглецом, когда переступит границу пустыни. Зато он сам сделал этот шаг. И пока повозка везла его прочь от всего, что он знал, он впервые за долгое время почувствовал, как внутри, сквозь трещины отчаяния, пробивается тонкий, хрупкий, но живой росток свободы.

Глава 4

Келлен сделал вдох, и легкие обожгло горячим пустынным воздухом. Когда он был частью равномерной, но находящейся в постоянном движении жизни племени, такие мелочи, как жара, казались привычными, а внимания на этом никто особо не заострял.

Но сейчас, когда лохматые, толстокожие и неторопливые животные тянулись вереницей вдоль раскаленных песков, волоча на себе закутанных в белые одежды пустынных торговцев, тюки с товарами, покрытые паутиной мелких трещин кувшины с водой – и самого оборотня, – Келлен всем телом ощущал вязкость медленно текущего времени и безжалостность вечернего солнца.

Рядом с внезапно остановившейся повозкой раздался недовольный женский голос и встревоженная ругань Гарта. Келлен не знал языка пустынников, но разговор явно был напряженным. Это продолжалось еще пару минут, пока чья—то рука не дернула плотный полог, под которым Келлен уже начал задыхаться от жары.

Оборотень на несколько секунд ослеп от яркого света, хлынувшего на него, а когда зрение вернулось, он увидел пораженно смотрящую на него смуглую темноволосую женщину.

Внутри у Келлена все похолодело – их раскрыли! Сейчас его просто выбросят из повозки, и он с позором вернется в стаю… а впереди – почти сутки пути!..

Женщина резко повернулась к Гарту, собираясь что—то сказать, но тот тут же наклонился к ней и что—то быстро зашептал на ухо. Она посмотрела на него долгим, непонимающим взглядом, со вздохом повернулась к Келлену и заговорила с сильным акцентом:

– Бедное дитя пустыни. И ты пролежал здесь всю ночь и весь день?..

Келлен испуганно кивнул, боясь даже открыть рот.

– Вам двоим просто повезло, что эта телега в самом конце каравана и за нее отвечаю я. Глава открутит нам головы, если узнает об этом! – женщина устало потерла глаза. – Меня зовут Шира. Ты, наверное, очень устал, дитя?

– Простите, пожалуйста, – тихо прошептал Келлен, спускаясь из телеги на песок и поджимая ноги. – Я не хотел создавать вам проблем… но мне правда надо в Академию! Я…

– Успокойся, – женщина опустилась рядом с ним и принялась расстегивать свою сумку. – Мы уже у границы с Альгиром. Осталось полдня пути – и будем в ближайшей деревне. Раз уж тебя до сих пор не нашли, нет смысла поднимать шум. Не отправлять же тебя обратно? Да и если бросить тебя в джунглях – совесть меня замучает.

Шира устало улыбнулась ему, и Келлен снова едва не расплакался – теперь от облегчения.

– Спасибо… спасибо вам огромное… – забормотал он, не решаясь поднять на женщину влажные глаза.

Пустынница хмыкнула и достала из сумки пару лепешек.

– Возьми, поешь. Ты, наверное, ужасно голоден, – она протянула ему еду, которую Келлен принял с благоговением.

– Я… спасибо… но еще… – оборотень зарделся и отвернулся. Он не знал, как сказать ей, что за сутки зов природы стал невыносимым и причинял ощутимые неудобства. Все это время молчавший рядом Гарт заметил его смущение и, наконец, подал голос:

– Просто замотайся в плащ и сходи в джунгли. Привал продлится еще час, так что не бойся. Нас здесь хоть и человек двадцать, но караван сборный, многие друг друга в лицо не знают. Просто быстро зайди в чащу, как это уже сделала половина наших.

– Понял, – тут же кивнул Келлен и, накинув капюшон, взял свой мешочек с вещами, куда сунул лепешки, и поднялся на ноги.

И обомлел.

Прямо перед ним тянулась, казалось бы, бесконечная полоса густых джунглей, пестрых, дышащих свежестью и обилием различных растений. Такой резкий контраст с желтой пустыней был настолько ярким, что в голове оборотня проскользнула мысль о том, что он все еще спит. Их маленький оазис не шел ни в какое сравнение с этими гигантскими деревьями.

Он подошел к одному из темно—зеленых кустов и обхватил широкий лист пальцами – растение оказалось вполне реальным, плотным и влажным.

Позади громко откашлялся Гарт, и Келлен, недолго думая, быстро шагнул в темную густоту высоких деревьев.

Оборотень порвал одну лепешку и прикреплял к деревьям за своей спиной по кусочку, чтобы потом вернуться без задержек. Отойдя так далеко, чтобы гул толпы не было слышно, Келлен привалился плечом к дереву и со стоном облегчения избавился от проблемы.

Подняв глаза к разбитому на кусочки кронами деревьев небу, он вздохнул, чувствуя, как ватные ноги отказываются двигаться обратно.

Решив, что у него еще много времени до отправления каравана, оборотень опустился на обломанный кем—то пень и вцепился зубами в лепешку. Хотелось мяса, но надо было потерпеть до города, поэтому он смиренно прожевал хлебную мякоть и запил водой. Тишина, прерываемая редким чириканьем птиц, прохлада и полумрак успокаивали. Ему хотелось побыть здесь подольше.

Рядом чирикнула птичка. Келлен поднял глаза и принялся рассматривать яркий, пестрый комочек, восседающей совсем рядом на ветке. Приглядевшись, он вдруг похолодел – в клюве животное держало один из кусков лепешки, которые он насаживал на деревья.

Судорожно обернувшись, оборотень начал высматривать на деревьях остатки лепешек. Их, ожидаемо, не было.

– О, Великая Пустыня! – Келлен подхватил сумку и пошел в некое предположительное “обратно”, постоянно оглядываясь по сторонам. – Еще не хватало потеряться! Милые предки, вот бы они еще не успели уйти…

Побродив в течение десяти минут по непроглядным кустарникам, Келлен отчаянно пнул ногой какую—то корягу. Каравана не было слышно вообще.

Решив найти попутчиков по запаху, он, немного помешкав, обернулся в крупное, лохматое животное, и, подхватив сумку зубами, дернулся в сторону на запах лепешек. Спустя некоторое время джунгли начали редеть, но вместо радостного ускорения, волк внезапно замедлился, а шерсть на загривке встала дыбом.

Он почувствовал запах крови.

Мигом обернувшись человеком, Келлен, преодолевая дрожь в ослабевших ногах, бесшумно подошел к границе джунглей и опасливо выглянул – пальцы впились во влажную кору дерева, а глаза расширились.

Вся намеченная белыми платками зона для привала была в крови. Ишшатбархи мертвыми комьями окровавленной шерсти валялись на песке, а брюхо каждого было распорото крупными глубокими полосами – словно от огромных когтей.

Все внутри оборотня натянулось от страха и непонимания – что происходит? Ему это снится? Что это такое?

В кучах бело—красных лохмотьев Келлен боялся узнать пустынников. Боялся осознать, что они мертвы.

Вдруг тишину разрезал слабый, прерывистый стон. Затем другой – хриплый, полный боли. Келлен замер, вглядываясь в окровавленный хаос. Движение – едва заметный вздрагивающий комок ткани у опрокинутой повозки. Еще один – за спиной мертвого ишшатбарха.

Их было несколько. Они были живы, но от этого картина стала только ужаснее. Один, с распоротым боком, судорожно хватал ртом воздух, глаза закатились, и по песку от него тянулся темный, липкий след. Другой сидел, прислонившись к колесу, беззвучно шевеля губами, а его рука бесцельно копошилась в кровавой каше, что когда—то было его животом. И… женщина в разорванном платье – медленно, с тихим плачем, ползла прочь, волоча за собой перебитую ногу.

Это была Шира. Келлена затошнило, он хотел броситься к ней, но ноги стали ватными. Помочь? Чем? У него не было лекарств, не было знаний. Только леденящий ужас и осознание собственного бессилия. Кто это сделал? Зачем? Грабители? Но почему такая… бойня?

Келлен мог только судорожно думать, пытаться осознать что происходит, но пошевелиться он не мог.

Именно в этот миг один из раненых – тот, что сидел у колеса, – сдавленно закричал. Его стеклянный взгляд уставился на женщину, ползущую в сторону джунглей. «Не уходи… не оставляй…» – захрипел он, но слова превратились в бессвязное бормотание. В его помутневшем от шока сознании, исковерканном невыносимой агонией, движение в сторону чащи стало чем—то зловещим – бегством, предательством, угрозой.

– Ты… ты знала… – просипел он, и его окровавленная рука, все еще сжимавшая кривой нож для разделки туш, бессознательно поднялась. – Все из—за тебя…

Шира, обернулась на хриплый голос. Ее лицо, бледное от потери крови, исказилось не пониманием, а животным страхом. Она увидела нож, увидела безумные глаза мужчины.

– Нет… Гарт, это я… – невнятно прошептала она. Келлен даже не понял, что был Гарт. Он его даже не узнал.

Гарт был уже не в себе. Боль, страх смерти и тень недавнего кошмара сплелись в его сознании в одного общего врага. С рычанием, больше похожим на предсмертный хрип, он рванулся вперед, не вставая, а почти падая, и вонзил нож в бедро ползущей женщины.

Шира вскрикнула – коротко, пронзительно. И этот звук, словно сигнал, сорвал последние предохранители в других выживших. Хаос боли обернулся хаосом слепой ярости. Кто—то замахнулся обломком упряжи на того, кто стонал рядом. Другой, не разобравшись, вцепился пальцами в горло первому, давя и хрипя.

Келлен наблюдал за этим, окаменев. Это было хуже, чем нападение монстра. Это было падение в самую бездну. Люди, которых он знал всего день, которые проявили к нему жалость, теперь разрывали друг друга в агонии, приняв соседа за того невидимого убийцу, что обрек их на эту муку.

Он должен был остановить это! Хотя бы попытаться!

– Стойте! – сорвавшийся крик застрял у него в горле и вырвался хриплым шепотом. Он шагнул из—за дерева, руки вперед, в жесте, полном беспомощности. – Прекратите! Это же вы!..

Но его не услышали. Адская карусель уже крутилась. Гарт, выдернув нож из ноги Ширы, с диким воплем развернулся на звук нового голоса. Его взгляд, мутный и невидящий, скользнул по фигуре оборотня. В нем не было узнавания – только тень, движение, угроза.

– И ты! – проревел он и, собрав последние силы, метнул окровавленный нож в сторону Келлена.

Удар был неточным, слабым. Клинок лишь чиркнул по предплечью Келлена, разрезав ткань и оставив на коже тонкую, жгучую полоску. Боль была ничтожной по сравнению с тем, что творилось у него на глазах. Оборотень, все еще не осознавая, что произошло, медленно коснулся пореза пальцами другой руки, не в силах оторвать глаз от пустынников.

Весь мир для Келлена рухнул окончательно. С тихим вскриком, в котором смешались отчаяние, ужас и протест, он отпрянул назад, в спасительную чащу, прижимая руку к порезу. Спина ударилась о дерево, но он не чувствовал боли – только леденящую пустоту внутри.

Он не знал, сколько так просидел, глядя перед собой на эту картину – пустынники затихли окончательно. Все они были ранены так сильно, что шансов выжить у них уже не было. И вот Келлен остался один, бездумно глядя на кровавое месиво.

Ни одной живой души.

Или нет – одна, все—таки, была.

Невысокая фигура в широкой черной мантии ловко выскользнула на окровавленный песок с противоположной стороны, прямо из чащи джунглей. Незнакомец – или незнакомка? – остановился, осматриваясь с почти деловой бесстрастностью. Затем он откинул капюшон, и Келлен увидел скрывающую лицо желтоватую маску в форме птичьего черепа с длинным, кривым клювом.

Сердце оборотня замерло, а потом заколотилось так, что в ушах зазвенело. Он вжался в ствол дерева, чувствуя, как каждая мышца одеревенела.

Не двигайся. Не дыши.

Примитивный инстинкт заморозил его на месте, превратив в часть пейзажа.

Маска медленно поворачивалась, осматривая поле бойни. Палец в темной перчатке поднялся и начал неторопливо указывать на трупы, шевелясь – раз, два, три… будто считая. Досчитав до двадцати, фигура замерла. А потом плавно повернулась и уставилась прямо туда, где сидел Келлен.

Он почувствовал, как кровь отхлынула от лица.

Маска наклонилась набок, рассматривая его словно бы с любопытством. И затем… человек в мантии дружелюбно, совсем по—приятельски, помахал ему рукой. Небольшой, легкий взмах перчаткой, будто они старые знакомые, случайно встретившиеся на рынке.

Келлен не мог пошевелиться. Не мог моргнуть. Его разум, разорванный между ужасом и непониманием, просто отказался обрабатывать происходящее. Это была сцена из кошмара, где все было не так, слишком тихо, слишком нелепо.

Убедившись, что оборотень не собирается реагировать, фигура равнодушно отвернулась. И тут же ее поведение сменилось. Она не пошла – она запрыгала. Легкие, почти игривые прыжки от одного тела к другому. Незнакомец склонился над Широй, ловко расстегнув ее поясную сумку, вытряхнув содержимое на песок, подобрав несколько блестящих безделушек и монет. Перепрыгнул к Гарту, запустил руку в его окровавленный карман.

Келлен смотрел, завороженный этим леденящим душу спектаклем. Его пальцы впились в кору дерева, но послать сигнал мышцам, чтобы сдвинуться с места, он не мог. Только смотреть. Смотреть, как это существо в маске грабит тех, кто еще несколько часов назад смеялся и делился с ним лепешками.

Наконец, мародер, похоже, собрал все, что хотел. Он огляделся еще раз, кивнул самому себе, и так же ловко, беззвучно, нырнул обратно в густые джунгли, растворившись в зелени.

Только тогда, когда тишина снова стала абсолютной и ничем не нарушаемой, спазм прошел по телу Келлена. Он рухнул на землю, упираясь в нее ладонями и смотря перед собой ничего не видящим взглядом…

Словно вынырнув из транса, он вдруг понял, что вокруг опять стоит мертвая тишина, и никого, кроме горы трупов, здесь больше нет.

Здесь больше никого нет! Все были мертвы – а он жив!

Келлен рухнул на землю, упираясь в нее ладонями и смотря перед собой ничего не видящим взглядом.

Позади громко чирикнула какая—то птица – резкий, невинный звук, похожий на щелчок спускового крючка.

Келлен вздрогнул так сильно, что его плечи дернулись, ударившись о ствол дерева. Это был не просто звук. Это был сигнал, знак, крик часового. В ушах зазвенело от адреналина, мир сузился до тоннеля, в конце которого – только спасительная желтизна пустыни.

Он побежал – его выбросило из зарослей, ноги, подкошенные дрожью, спотыкались о корни и камни, но он не падал, его нес вперед слепой, всепоглощающий страх. Сквозь запах крови и тления, который преследовал его, впитываясь в одежду, в волосы, в саму кожу. Он зажмурился, но под веками все равно плясали кровавые лохмотья и пустые глаза Ширы. Он втянул голову в плечи, словно ожидая удара когтей в спину с каждым шагом. За каждым шорохом песка под собственными ногами ему чудились чужие, быстрые и легкие шаги.

Не оглядывайся. Не оглядывайся. Не оглядывайся.

Песок обжигал ступни через тонкие подошвы сапог, но эта боль была ничем, по сравнению с той липкой, холодной смертью, что осталась позади. Он бежал по горячему песку в свое предполагаемое «обратно». Обратно к стае, к знакомому запаху глины и пряных трав, к суровому взгляду отца, к изматывающим, честным тренировкам с Токелой, к смеху волчат и твердым переплетам книг на полке. Куда угодно. В любую точку вселенной, только не туда, в эту зеленую пасть, что выплюнула столько смерти. Он не хотел умирать. Это желание горело в нем белым, эгоистичным пламенем, выжигая стыд и гордость. Он готов был на все. Распластаться в пыли у ног Шиллана. Целовать его сапоги. Выть от унижения, лишь бы услышать привычную, раздраженную отповедь. Лишь бы снова ощутить над головой тень родной юрты, а не безразличное, палящее солнце пустыни.

Солнце пекло немилосердно, выжимая из него последние соки. Воздух перед глазами заплясал марево, мир поплыл, окрасившись в желтые и белые пятна. Ноги превратились в свинцовые колоды, грудь разрывалась от каждого судорожного вдоха. Он рухнул вперед, упершись руками в колени, и стоял так, согнувшись пополам, давясь раскаленным воздухом. Пот ручьями стекал по вискам и спине, соленые капли падали с кончика носа на ладони, смешиваясь с пылью в грязные круги. Сколько он бежал? Час? Пять минут?

Останавливаться было нельзя. Вдруг Оно следит за ним? Вдруг та тварь с маской птицы лишь сделала вид, что ушла, а на самом деле крадется за ним по песку, беззвучная, как тень? Вдруг сейчас из—за дюны покажется черная мантия и помашет ему на прощанье?

Сдавленно охнув, он обернулся, заслоняясь от солнца дрожащей рукой.

На горизонте виднелась темная полоса джунглей. Она казалась такой далекой. Проделал такой путь… чтобы сбежать?

«Нет, нет, – забилось в висках, – я не сбегал. Я не трус. Я выжил. Я спас свою жизнь!»

Он пытался ухватиться за эту мысль, как за спасительную соломинку. «Разве отцу я нужен мертвым? Ему нужен живой сын! Любой сын!»

Голос Шиллана, усталый и разочарованный: «Что он есть, что его нет…»

И голос в его собственной голове, безжалостный и четкий: А разве отцу нужен ты, а не Рассо?

Слова отца зазвучали в черепе набатом, сливаясь с бешеным стуком сердца. «Что он есть, что его нет…» Он и правда ни на что не способен? Не смог помочь пустынникам. Не смог броситься на того мародера. Не смог даже нормально убежать – спотыкался, как щенок. Он всего лишь вовремя спрятался. И вовремя побежал. Великий подвиг.

Что же ему теперь делать? Куда идти? Весь его побег, вся эта отчаянная авантюра – ради чего? Чтобы, испугавшись первой же настоящей опасности, поджав хвост, ползти обратно? Униженно умолять о прощении, которое, он знал, отец даст – с таким ледяным презрением в глазах, что лучше бы выгнал пинком?

Зачем он вообще пошел с караваном? Чтобы доказать, что он что—то стоит. А доказал лишь, что способен вовремя испугаться и сбежать. Значит, единственная цель теперь – вернуться обратно? Признать свое поражение еще до того, как путь по—настоящему начался?

Стоя посреди раскаленной пустыни, разрываемый между животным страхом позади и ледяным презрением впереди, Келлен не знал ответа. Он знал только, что его легкие горят, ноги подкашиваются, а в груди ноет пустота. Келлен хрипло выдохнул, закрывая лицо руками и тихонечко поскуливая от разрывавших его эмоций – это был и страх, и разочарование в себе, и стыд, и радость от того, что он до сих пор живой. Но под этими эмоциями все еще пробивалось то чувство, которое он испытал, когда лег в телегу между бочками и смотрел на темное звездное небо. Он уже не дома. Он свободен и предоставлен сам себе.

Что там, за этими джунглями? Какие люди там живут, какие твари там прячутся?

Неужели в нем, спросил он себя, не найдется и капля той отваги, которую отец приписывает Рассо?

Неужели путешествие так быстро закончится?

Что скажет Рассо?

Что он сказал бы?

«…Да, сейчас я быстрее, – в голове всплыл мягкий голос Рассо, за которым совсем юный Келлен отчаянно пытался угнаться. – Но в нас с тобой течет одна кровь, не забывай об этом. Рано или поздно ты обязательно меня догонишь, мой милый, милый младший брат…»

Его взгляд, полный слез, уперся в темно—зеленую полоску на горизонте. В смерть, в приключение, в неизвестность.

Келлен развернулся всем телом. Медленно, как под водой, он побрел обратно к джунглям. Каждый шаг давался тяжелее предыдущего. Песок, который только что казался дорогой к спасению, теперь вяз, как смола, и тянул его вниз. Джунгли, вместо того чтобы приближаться, словно отодвигались, насмехаясь над его медлительностью. Он шел, ощущая, как по щекам, смешиваясь с потом и пылью, текут беспрерывные, горячие слезы. Он уже не пытался их сдержать.