СВЯЗАННЫЕ ТЕНЬЮ

Слова лились так естественно, словно какая-то невидимая сила вытягивала их из меня. Спокойствие и тишина, возникшие внутри, как только я поставила точку, были свидетелями того, как остро я нуждалась в возможности выговориться, даже не будучи услышанной.

Когда-то я могла разделить свои мысли с Мемфис. Она была моей няней с пеленок, поэтому ее привязанность ко мне держала ту в особняке до последнего. Но рано или поздно, я должна была отпустить и ее. Арест предназначался только мне и матери, и никакая привязанность не должна заставлять человека идти на жертвы. Даже если из привязанности и рождается любовь.

Из воспоминаний о наших разговорах вырвало немыслимое – движение черных строк, появляющихся на страницах книги.

«Либо ты настолько безрассудна, что решила прочесть мои мысли и сообщить об этом. Либо настолько же отчаянна.

Но больше меня интересует лишь один вопрос – КАК МОЙ ДНЕВНИК ОКАЗАЛСЯ У ТЕБЯ, ПРЕДАТЕЛЬНИЦА?»

Кровь отлила с лица, а возможность дышать казалась шуткой. Новые строки появлялись по мере того, как я успевала прочесть предыдущие. Проведя пальцами по строкам в надежде, что те исчезнут, и это все окажется лишь игрой моего воображения, строгий ровный почерк так и оставался на пергаменте, словно был выжжен в нем.

Рука выхватила перо и зависла над страницей, от чего жирные черные капли падали вниз, оставляя грязные круги на бумаге.

«Я уже ответила на твой вопрос – книга была одной из множества других в библиотеке поместья. Потому твои размышления о моем безрассудстве или отчаянии настолько же беспочвенны, как и право обращаться ко мне, как к предательнице.»

Почерк резко контрастировал на фоне записей, оставленных мной выше, потому что сейчас строки были резкими и размашистыми, подтверждая нервозность, которую вызвал во мне его ответ.

– Чушь, это все полная чушь, – я захлопнула книгу и отшвырнула в угол. Руки продолжали дрожать и, вскочив с кресла, я выбежала из библиотеки, не оглядываясь.

Я так отчаянно нуждалась хоть в чьей-то поддержке, что мой разум стал играть против меня, создавая иллюзию услышавшего с той стороны страниц.

Дверь в комнату мамы была слегка приоткрыта, и заглянув, я надеялась, что смогу обсудить увиденное с ней. Три месяца без сплетен, украшений и светских мероприятий, и она окончательно сошла с ума. Порой мне казалось, что большую боль она испытывала не от потери мужа, а от потери статуса. Все, что она делала на протяжении дня: прятала оставшиеся украшения по всему дому, а после следила за охраной, приставленной к нашему дому. Они охраняли общество от нас, а мама свои украшения от них. Равноценная работа.

От картины того, как она снова и снова перекладывает украшения, оторвал звонок в дверь. Сегодня нам должны были доставить ежемесячную корзину с продуктами. Приоткрыв дверь, на секунду я позволила себе задержаться у двери и полной грудью вдохнуть свежий воздух. С доставкой продуктов, не осознавая того, Круг Печатей давал мне мимолетную возможность ощутить себя обычным человеком, наслаждавшимся свежим воздухом. Но как только хранители замечали мою медлительность, следовал резкий хлопок закрывшейся перед носом двери. Записка в корзине никогда не менялась «Роду предателей Морэн от Круга Печатей». Впрочем, как не менялось и ее наполнение: продуктов хватало ровно на месяц, без излишеств, без вкуса, без возможности насладиться хоть чем-то.

Я почти привыкла к тому, что еды всегда мало. Что мама постепенно придумывает еще более изощренные способы показать свою неуравновешенность. На прошлой неделе она попыталась спалить это место дотла, и если бы не защитные чары, то мои мысли и чувства были бы сожжены вместе со мной, даже не успев попасть на страницы той книги. Единственное к чему я так и не привыкла – к одиночеству. Некогда живой и шумный дом превратился в сплошное безмолвие. Больше всего я скучала по Мемфис.

Недели тянулись мучительно долго, и если первые несколько дней я старалась игнорировать желание вернуться в библиотеку и убедиться в том, что запись оставленная в том дневнике – не выдумка моего больного воображения. То сегодня собственное эго уступило этой безумной мысли.

Книга покоилась на моих коленях, пока голова была откинута на спинку кожаного кресла. Я боялась открывать ее, потому что, исчезни те записи, я стала бы такой же как и мама: отчаянно упускающей нить здравомыслия сквозь пальцы. Вернувшись в библиотеку, я четко осознавала, что ничем не примечательная книга должна была лежать где-то в углу библиотеки, но та покоилась на кресле. Проведя пальцами по шелковой закладке, я слегка потянула ту, и книга открылась, словно последний диалог заждался моего ответа. Перелистывая страницу за страницей, я убеждалась именно в этом. Мне не показалось. Десять страниц после моего ответа были исписаны все тем же строгим почерком.

«Ты сама назвала себя так, а теперь запрещаешь мне играть по твоим же правилам? Как же мне обращаться к тебе?…

…Удивительно, как легко ты смогла посеять в моей голове зерно сомнения – не играет ли со мной мое сознание, и исчезнуть на несколько недель. Если это потому что, я назвал тебя предательницей, то приношу свои извинения…»

«…Отлично, раз я вернулся к монологу с самим с собой, то, казалось бы, могу продолжить свои мысли, но меня не покидает чувство, что ты еще вернешься и опять влезешь туда куда не следовало лезть с самого начала. Поэтому я начал искать причину, по которой эта книга смогла оказаться сразу у двух владельцев. Обещаю рассказать, как только ты скажешь, с кем я веду эту увлекательную (пока что одностороннюю) беседу?»

«Признаю, не по-джентльменски ждать ответ от незнакомки, не представившись самому. Следуя первой записи, раскрытие твоего имени повлекло бы за собой ряд проблем, в силу того что ты … определенных причин. Так что предлагаю назвать условные имена. Можешь называть меня Кайлвен.

Наверное все это глупо, но книга и история ее возникновения смогла хоть немного отвлечь меня.

Как ни удивительно, у меня она появилась тем же путем, что и у тебя. Экономка в моем доме вынесла ее из библиотеки, когда я отправлялся в Академию. Старая и тяжелая, с темной как ночь кожей, но белоснежными страницами внутри. Название отсутствовало, но, заглянув в мои глаза, экономка прошептала мне вслед: «Пиши историю не чернилами, пиши выбором».

И, клянусь, я не вспоминал о книге до того момента, пока что-то внутри меня не начало сжигать все мои чувства. С каждым новым испытанием, я переставал не только испытывать эмоции, но и помнить некоторые события прошлого. Тогда я решил сохранить их хотя бы на страницах дневника, и писал до тех пор, пока не заметил, что с каждой новой записью страницы обугливались. Словно все чувства перенесенные в слова были настолько разрушительны, что даже бумага была не в силах выдержать их.

Когда я увидел новую, чужую запись, я догадался, что обычная книга на самом деле была резонансным артефактом. Но мне нужно было подтверждение и я отправился к одному человеку, который видел во мне потенциал, несмотря на то, что я тоже когда-то был клеймен предателем.

Он дал мне книгу. Опасную, не потому что та несла в себе разрушающую мощь, а потому что рассказывала о временах настолько далеких, что нашему обществу было проще отказаться от подобных знаний, чем верить в них. В ней рассказывалось, что подобные артефакты были созданы не человеком, а самой магической тканью времени.

Подобные вещи фиксируют диалог между частотами, и от части я рад, что это прочитала ты, а не переродок или обычный человек.

Книга своего рода живой сосуд памяти, способный собирать мысли и чувства, а затем передавать их через время. Поэтому возьму на себя предположение, что одно из ее свойств некая петля времени. Текущий временной промежуток – зима, 1288 год. Подтверди мое любопытство и хотя бы намекни, в одном ли мы времени?

И еще, книга сама выбирает владельца, но нигде не сказано, что сразу двух одновременно.»

Я перечитывала запись несколько раз и вопросов становилось лишь больше. Резонансный артефакт? Он тоже был предателем? Разница между нами практически восемнадцать лет? Сердце бешено ударило в голову, от чего руки непроизвольно потянулись к вискам. Стоит ли мне отвечать?

Грохот распахнутой двери, следовавший откуда-то снизу, заставил выбежать из библиотеки и сорваться вниз по лестнице. Если я думала, что мое одиночество было несоизмеримо велико до этого, то сейчас оно стало практически осязаемым.

Мамы больше нет. Эти идиоты из министерства додумались поставить защитные чары на особняк, но не на его обитателей.

Спустившись в тот день с лестницы, моему взору открылась картина, врезавшаяся в память сильнее, чем казнь отца.

– Теперь ее украшения точно спрятаны надежно, – сказал один из хранителей, забежавший в дом и нависающий над телом обезумевшей женщины, которая сочла самым ценным не свою жизнь и даже не меня. Жемчужная нить с вкраплениями красных брызг свисала с приоткрытых губ.

Теперь я действительно одна. Теперь я не уверена, смогу ли вынести пугающий холод безмолвия, притаившийся в каждой комнате этого дома.

Еще несколько недель настоящего одиночества позади. Мне все также доставляют еду. Но надобности наслаждаться свежим воздухом больше нет. Кажется, больше нет никакой острой нужды ни в чем. Теперь я стала все больше походить на маму – также болтаю с пустотой. Схожу ли я с ума? Какая уже разница, через месяц я отправлюсь в Академию, где не протяну и дня. Сумасшедшая предательница Морэн, навряд ли она станет гордостью выпускников Академии Печатей.

Книга должна была покоиться в библиотеке, но в одну из ночей, открыв глаза, я обнаружила, что та лежит на прикроватном столике, а ее страницы трепещут. Скинув одеяло, я приблизилась к артефакту и, прикоснувшись к нему, взвизгнула от боли. Книга была раскалена настолько, что на руке тут же возник красный след ожога. Но любопытство превысило инстинкт самосохранения и, обернув ту краями ночной рубашки, я увидела, что часть новых страниц были исписаны не чернилами, а кровью.

«Очевидно, мой монолог действительно продолжится лишь наедине с собой. Но знаешь, я не перестаю убеждать себя в том, что эти записи возможно находят своего слушателя по ту сторону. И поэтому ты не пишешь – чтобы обезопасить себя.

Когда я вошел в Академию, то понял свой первый урок: не верь никому, кто улыбается. Здесь улыбки – это самая удобная форма лжи. А преподаватели – группа престарелых эмоций, которые уверяют, что молодость обязана их слушать. Удивительно, чем слабее маг, тем громче его голос.»

Перевернув страницу, я увидела алые следы на подушечках пальцев от кровавых строк.

«Огонь. Снова и снова огонь. Поглощающее пламя, сквозь которое я вижу ее. Она зовет меня по имени. Но я не могу обернуться, не могу увидеть пустоту, которую сам же создал. Они все всерьез думают, что магия – это судьба. Глупцы, это расплата! И я плачу ее ежедневно. А самая опасная магия та, что заставляет вспоминать.»

Она слишком долго молчала, а он продолжал ждать, что с той стороны его кто-то услышит. Взяв перо, я впервые за месяц ответила ему.

«Как прозаично, взять себе псевдоним алхимика душ из легенды. Даже если ты вдохновился его возможностью разделять сердца и оставлять одного из возлюбленных в вечном ожидании ушедшего, то это по-прежнему до ужаса банально.

Но если мы играем на твоем поле, то можешь называть меня Сиринель. Признаюсь, твое расследование о книге напугало меня. И на ряд вопросов я не смогу дать ответ. Но утолю твое любопытство крупицей логических выводов. Ты упомянул про переродков и людей, в моем времени они тоже присутствуют, а война продолжается. Я не знаю, на чьей стороне ты мог бы оказаться в будущем, будучи уже однажды заклеймен, как предатель, потому оставлю тему с разговорами о времени закрытой.

Кайлвен, я чувствую в твоих строчках то же одиночество и отчаяние, что и внутри себя. Последняя запись, написанная кровью, напугала меня. Но насколько мне страшно, настолько хочется и утешить тебя. Воспоминания – это действительно магия, но опасна она лишь тем, что не дает нам возможности переписать ход времени. И поэтому учит принятию неизбежности того, что уже случилось.»

КАЙЛВЕН: Ирония твоя почти достойна признания, Сиринель – жемчужина, которая рождается в море скорби и уносит чувства всех, кто к ней прикасается. Разочарую, но во мне не осталось ни капли чувств, которые ты смогла бы понять и принять.

Приятно удивлен, что собеседник из будущего, такой же предатель как и я, рассуждает о том, чью же сторону я смогу занять в будущем. Хотя судьбы наши предопределены, ведь я уже в Академии, а ты явно скоро в нее попадаешь, как там говорят: «…чтобы кровью очистить род предателей».

Отвечая на твой вопрос – одинок ли я? Моя семья казнена, мои друзья предатели, и все, кого я когда-то любил, мертвы. Моя печать больше, чем магия и она опасна для всех, кто рядом. Поэтому – да, я выбираю одиночество.

С той ночи их переписка стала более близкой, почти сокровенной. Темнота обнажала чувства и мысли. Он рассказывал ей об испытаниях и Академии, она внимала каждое слово. Обоим было достаточно тех ночных строк, появлявшихся как по расписанию.

В одну из таких ночей строки стали чем-то большим для них обоих.

СИРИНЕЛЬ: Ты никогда не рассказываешь мне, почему потерял всех.

КАЙЛВЕН: Говори прямо, Сири. Тебя интересует не это. Задай вопрос правильно.

СИРИНЕЛЬ: Почему ты стал предателем?

Строки на миг прервались, и он начал свой рассказ.

КАЙЛВЕН: Я воспитывался в семье древних аристократов, имевших уважение в обществе, ровно до того момента, пока мой юношеский максимализм не привел меня к радикальным мнениям о том, что мир не должен делить людей, и все мы можем сосуществовать. Вздор. Теперь я прекрасно понимаю это. Но тогда я решил, что обладая силой, смогу помогать нуждающимся: людям и переродкам, не участвующим в этой войне. В одной из гуманитарных вылазок я встретил девушку… Прости, я буду краток в отношении нее. Мы вместе помогали людям в надежде, что приближаем мир среди слоев. Но протянув руку помощи, мы сами оказались в ловушке этой войны. Люди и переродки всегда будут желать силы, которая не дана им. В лаборатории, где мы лечили раненых, нас ждала ловушка. Им не нужна была помощь, им нужны были мы и наши печати. А забрать силу можно лишь убив носителя печати. Ее забрали первой и я… я видел, как ее тело изогнулось, что даже люди рядом обезумевши вскрикнули. Одна из моих печатей вкупе с гневом активировала выплеск энергии такой силы, что от лаборатории не осталось ничего. И обернувшись на место, где когда-то стояла она, я увидел только оседающий пепел. Все было в огне. Все кроме меня. Осознание, что я отнял у нее возможность жить, приковало меня к полу. Не знаю, как долго я просидел там, но вскоре появились хранители. Мы перенеслись в столицу, где мне сообщили, что мои мать и отец были казнены за то, что я перешел на сторону противника. Мне они даровали призрачную возможность на искупление, так как выплеск уничтожил одну из главных лабораторий врага. Так я клейменный предателем оказался в Академии.

Ты когда-нибудь думала, что предательство – это всего лишь выбор стороны, а не отсутствие верности? Клянусь, я был верен всем, кого любил.

СИРИНЕЛЬ: Вернись обратно, думаешь, мог спасти ее?

КАЙЛВЕН: Мне жаль, но я бы научил ее не любить меня. Это было бы гуманнее.

СИРИНЕЛЬ: Ты все время говоришь «жаль». Ты будто живешь этим словом.

КАЙЛВЕН: Да. Это единственное, что я могу позволить себе чувствовать. В последнее время, меня стали вызывать все чаще. Тот мужчина, который помог мне с книгой. Он сказал, что видит во мне потенциал. Я не могу рассказать многого, но все чаще мне кажется, что я меняюсь. Исчезает все, что заставляет меня чувствовать.

СИРИНЕЛЬ: Это звучит, как начало клетки.

КАЙЛВЕН: Это начало короны, Сири. А она тяжелее всех оков.

СИРИНЕЛЬ: И тебе достаточно этого?

Ответ не последовал ни через день, и даже ни через неделю. Арабелла прервала тишину первой.

СИРИНЕЛЬ: Ты стал писать реже. Все в порядке?

КАЙЛВЕН: Я стал чаще думать о последствиях. И чувства, которые вызывает эта переписка это всего лишь побочный эффект одиночества. Чувства – плохая привычка. От них избавляются.

Слова били наотмашь, от чего Арабелла на момент выпрямилась как натянутая струна.

СИРИНЕЛЬ: ТЫ ЖЕСТОК. ЧТО С ТОБОЙ?

Буквы вонзились в пергамент с такой силой, что продавливали следы на следующих страницах.

КАЙЛВЕН: Я стал честен, Сиринель. Последнее испытание… ритуал, он было тяжелым. Меня поставили перед выбором, я видел все это так четко. И теперь я чувствую мир, как через стекло. А каждое твое слово как трещину в этом стекле.

Трещина? То есть все это было лишь ошибкой? Я была ошибкой?

СИРИНЕЛЬ: Объяснись, я была честна с тобой на протяжении всей переписки. Поэтому будь смел высказать мне все в лицо, если для тебя я была всего лишь ошибкой. Я чувствую… чувствую, как ты отдаляешься каждый день.