СВЯЗАННЫЕ ТЕНЬЮ

– Проходи. У меня дела с твоим отцом, а не с тобой, – я протянул девушке руку в приглашающем жесте, но та лишь сильнее вжалась в место, где стояла. – Ну, как знаешь, – убрав руки в карманы брюк, я развернулся и последовал к выходу. На сегодня с меня хватит.

– Грейвенн, что с тобой? – Окринн столкнулся со мной на последних ступенях лестницы.

– Мы уходим, – я похлопал его по плечу и продолжил путь к выходу. Крепкая рука перехватила меня и заставила остановиться.

– Что произошло наверху? Ты оставишь старика без наказания? – голос канцлера заметно грубел.

– Всего лишь узнал, что брак с Гроулом для младшей Морэн хуже смерти и клейма предателей.

– Поэтому мы уходим? Что ты задумал?

– Пускай семейство Морэн готовится к свадебному торжеству. Наш сегодняшний подарок не дотягивает до уровня, который эти предатели заслужили. Оставим развязку трагедии на десерт, – я вскинул головой, и задержал взгляд на этаже выше, словно ожидая кого-то.

Глава 3

ГРЕЙВЕНН ДРЕЙКАРН

– Чтоб тебя, Грей, что ты опять задумал?

Окринн ворвался в кабинет как всегда без стука. Эта привилегия была дарована ему мной же, и временами я начинал жалеть об этом решении. Шаги канцлера эхом отразились от каменных стен, нарушив редкую тишину, в которой я работал.

– Прекрати врываться, словно ополоумевший, – я снял маску и аккуратно отложил перо в чернильницу. Чернила еще дрожали, расходясь по бумаге тонкими жилками.

– Прошу прощения, Верховный, – его голос был натянут, как струна. – Не соблаговолите ли объяснить, почему я, как генерал, узнаю о том, что Гроул Келхед перенаправлен в самую кровавую точку фронта за день до собственной свадьбы?

Он ударил ладонью по столу. Маска, отложенная в сторону, вспыхнула едва заметным алым светом. Тонкая трещина, тянущаяся от лба до подбородка, засветилась, сигнализируя о том, что мое терпение на исходе.

– Я же обещал оставить самое интересное на десерт, – произнес я спокойно и выпустил дым из стеклянного флакона памяти одного из хранителей. В густом мареве проступили два лица представителей древнейших домов: Морэн и Келхед.

– К твоему сведению, на границе разломов был замечен не только Морэн, но и отец будущего супруга Арабеллы. Совпадение, подумал я, – короткая пауза и голос стал заметно грубее. – Но мои хранители работают лучше твоих доверенных, Окринн.

Канцлер провел рукой по кудрям с легкой проседью. Пальцы дрожали.

– Не могу поверить… Значит, они оба заодно с этими крысами.

– Именно, – дым медленно рассеивался. – Но знаешь, что удивило меня больше всего? В обществе они никогда не демонстрировали тесного общения. Даже на помолвке собственных детей. Все делалось тихо. За моей спиной. В надежде остаться незамеченными.

Я встал, взял маску со стола и, надев ту, чтобы скрыть раздражение, продолжил:

– Они решили, что свадебная суета отвлечет всех. Ошиблись. Потому что наказание понесут не только они, но и весь их род.

– Если дерево заражено, все плоды будут ядовиты, – глухо произнес Окринн, глядя в одну точку, будто переосмыслял что-то внутри себя.

– Верно.

Последняя картина в дыму рассеялась: Гроул стоял у разлома, оглядываясь в поисках хранителей поблизости.

– И свадьба по-прежнему в силе? – канцлер потер переносицу. – Новости не дошли?

– Мы как раз направляемся туда, чтобы их сообщить.

Осколочные вихри взвились вокруг нас, воздух лопнул, и в следующее мгновение мы оказались у поместья Морэн. Лес вокруг шумел. Тяжелый, влажный, пахнущий смолой и гниющей листвой. До церемонии оставалось слишком много времени, и с каждой минутой мой план становился все более изощренным.

– Верховный, мы бесконечно рады, что Вы решили разделить с нашей семьей этот день… – мать Арабеллы, не успев открыть дверь до конца, уже провоцировала во мне новую волну ярости.

– Я бы хотел лично поздравить невесту, – перебил я, не оставляя места для возражений.

– Арабелла на втором этаже, – женщина указала на лестницу, натянув самую фальшивую улыбку из всех, что мне доводилось видеть.

Лестница скрипела под ногами. С каждым шагом в легкие проникал до боли знакомый аромат – тонкий и едва уловимый, но настойчивый. За дверью раздался всхлип. Затем еще один, более приглушенный и надломленный.

«Мне наплевать на слезы. Я питаюсь болью» – отозвался голос в голове. Открыв дверь без стука, я стал свидетелем до ужаса ожидаемой картины боли и разочарования, причиной которой отчасти был сам. Арабелла сидела в углу комнаты, сжав фату в руках. Ткань была влажной от слез.

– Извини, мама, я уже спускаюсь, – она не поднимала глаз, будто надеялась, что если не смотреть, реальность исчезнет.

– Виновник торжества задерживается, – произнес я. – Причины обсудим позже.

Грубость в голосе заставила девушку отвлечься от беззвучных рыданий и поднять голову. В ее глазах не было страха. Только густая и бездонная пустота.

– Пришли убедиться, мучаюсь ли я? – девичий подбородок взлетел вверх, словно щит.

– Мне не нужно видеть тебя, чтобы знать это, – я снял маску и устало опустился в кресло. – Я слишком хорошо знаю судьбу непроявленных, чтобы быть уверенным в твоих нескончаемых душевных муках.

Внимание привлек сверток алхимических порошков из лавки «Сафорт» на столе, и я протянул руку, чтобы потешить себя мыслью, что девчонка уже глушит боль внутри дурманящими рецептурными смесями. «Для сна» – надпись огорчила меня, но проблемы девушки со сном уже говорили о зреющих проблемах с психикой, и это не могло меня не радовать.

– Беспокойные сновидения? – спросил я, перекатывая мешочек между пальцами, вспоминая ее детские признания о ночных кошмарах двенадцатилетней давности.

Она резко шагнула ко мне, пытаясь вырвать его. Но мое внимание привлекло ее перевязанное запястье, с проступающими следами крови.

Я откинул сверток и схватил ее за предплечье, задрав рукав свадебного платья. Свежие и старые шрамы красовались на месте, где уже должна была проявиться печать. Внутри что-то неприятно кольнуло.

– Ты действительно такая идиотка, что готова расстаться с собственной жизнью? – я встряхнул ее, усиливая хватку. Она не вырывалась, хотя, казалось, надави я чуточку сильнее, услышал бы хруст костей.

Вместо этого очередная сумасшедшая улыбка, присущая тем, кому нечего терять.

– Верховный, – ее ладонь легла мне на грудь. – Вы плохо играете роль палача, – ее глаза казались острыми клинками, впивающимися в мою плоть с каждым произнесенным словом.

– Вас выдает не сердце. Его здесь давно нет, – она указала на область, где когда-то еще было сердце. – Вас выдает то, что каждый раз, приближаясь, вы тут же отступаете. – она подняла кисть, зажатую моими пальцами.

– Даже сейчас ослабили хватку. Вы правда хотите причинить мне боль, или это Ваша жалкая попытка самоутвердиться за счет еще одной непроявленной?

Победа и жалкий проигрыш. Последнее явно относилось ко мне. Девчонка из пятилетнего загнанного создания превратилась во всадника, без размышления воткнувшего в мое эго клинок правды. Ее слова резали по живому, но Верховный никогда не примет смерть от чужой руки. Я должен был наказать ее за правду, за смелость прочитать меня и выплюнуть всю мою сущность мне же в лицо. Но все это только после прилюдного наказания ее семьи за предательство.

– Когда-нибудь ты поймешь, что совершила ошибку, сказав мне все это, – пугающе спокойным голосом произнес я и отшвырнул ее в угол комнаты.

– Помнится, еще год назад ты просила меня о высшей мере наказания, считай это моим свадебным подарком, – с абсолютным безразличием в голосе произнес я. – Помнишь нашу первую встречу?

Слова, произнесенные из ее уст в следующее мгновение, были объявлением триумфа, но, к сожалению, не моего.

– Главное, чтобы ее помнили Вы, Верховный.

Разница в воспоминаниях была лишь в том, что он говорил о событиях двенадцатилетней давности. А она? Она помнила лишь прибытие Верховного на помолвку.

Шаги в сторону двери дались с трудом, руки все еще покалывало от сдерживаемой магии. Желание расправиться с каждым в стенах этого дома не отступало, но я надел маску абсолютного спокойствия и равнодушия к происходящему. Открыв дверь, я не спешил выходить.

– Совет на будущее, не открывай другим правду о них самих, если не хочешь потерять свою свободу… или свою жизнь, – дверь за мной закрылась, а я не знал, для чего сделал акцент на двух последних словах. Мне было наплевать на ее жизнь, единственное, что было важно сейчас – отплатить предателям их же монетой, и выяснить, свежи ли детские сновидения, о которых Арабелла, по собственной наивности, поведала мне будучи ребенком?

Я поспешил вниз и, заприметив Окринна, двинулся вглубь постепенно заполняющегося зала.

– Как обстоят дела с невестой? – он улыбнулся и отпил золотистую жидкость, плескавшуюся на дне бокала.

–Так как и должно, у непроявленных женщин в нашем обществе лишь два исхода, – Ринн отвел бокал в сторону и пронизывающим взглядом пытался вытянуть из меня подробности.

Я закипал, кровь в жилах превратилась в тягучий раскаленный металл, когда я смотрел на лица двух глав этого дома, но маска ни за что бы не позволила окружающим узнать об этом.

Дом резко стих, как только я вышел в центр церемониального зала. Долгая пауза прервалась.

– Предметом встречи должно было стать радостное событие, но вынужден сообщить вам две прискорбные новости, – в доме послышались испуганные перешептывания. – Канцлер, прошу, – Ринн вышел ко мне и продолжил.

– Гроул Келхед был отправлен на северный фронт, где отряд, куда входил и он, был полностью уничтожен.

– Нет, не может быть. Мой сын он… он должен был переправлять снаряжение на западные базы, – молодая женщина в ужасе прикрыла рот ладонью и сжала кулак где-то в области груди. Лишь легкая проседь в ее волосах говорила, что та, очевидно, была матерью Гроула. Гулкий стук от падения разбавил рыдания, вырвавшиеся из ее груди. В зале послышались тихие перешептывания.

– А вторая? – отец Арабеллы прервал череду вопросов.

– Простите? – Окринн развернулся на голос обратившегося.

– Верховный сказал о двух новостях. Значит, должна быть и вторая, – отец Гроула поддержал главу дома.

– Ах, да, – с напускной иронией и показной незначительностью следующих слов канцлер добавил, – вычислить локацию отряда стало возможно благодаря утечке разведданных. Мы поймали ту, кто затерялась в наших рядах и раскрывала данные.

На лестнице послышались быстрые шаги, и позади толпы я увидел Арабеллу. Теперь ее взгляд немного отличался от того, что я видел некоторые время назад. Глаза с трепетом ищущие новую порцию информации. Девушка не видела меня, потому я мог в полной мере созерцать ее лицо.

– Мисс Кэроу… поделилась с нами весьма интересной информацией, – я специально сделал акцент на фамилии, наблюдая за реакцией главы дома. – И сейчас я даю возможность некоторым из Вас раскаяться и сознаться в содеянном, – шум в зале стал усиливаться, и смятение резко сменилось раздражающим шевелением.

– Мистер Келхед, куда же вы? – раздался голос Ринна по правую руку от меня, и я заметил легкое движение его руки, которое точно задавало конечную точку этого вечера.

Не успел Келхед старший преодолеть толпу, заполнившую зал, и достичь выхода, как пуля пронзила его голову. Использование магии в подобных ситуациях было почти гуманно, лишая виновника осознания собственной никчемности. Человеческое оружие ,в свою очередь, – знак порицания. Оно даровало виновному последние секунды, за которые тот был способен осознать произошедшее.

Сила гравитации была быстрее его совести, поэтому глава дома Келхед с грохотом упал к ногам невесты. Кровь быстро достигла фаты, а за ней и платья.

– Что касается вас, мистер Морэн, вы оставили своей дочери не лучшее приданое. Непроявленная до сих пор, а теперь и с клеймом предателя, – расстояние между нами сокращалось по мере того, как я говорил.

– Верховный…, – он в слезах упал на колени. – Грейвенн, прошу …

– За грехи родителей, будут платить их дети, Морэн, – эти слова были адресованы главе дома, но произнесены, глядя в глаза Арабелль.

– Постановление Круга Печатей. Обвиняемый – Меррик Морэн. Преступление – государственная измена, предательство долга и нарушение клятвы Печати. Круг Печатей, действуя от имени Верховной Власти, постановил признать Меррика Морэн виновным в измене.Избранная мера наказания – казнь через повешение. Все имущество семьи Морэн переходит во владение Министерства. Жена, Эванжи Морэн, и дочь, Арабелла Морэн, клеймятся знаком «предатель» и подлежат бессрочному домашнему заключению. Дети рода Морэн при достижении 18 лет обязаны пройти обучение в Академии Печатей по направлению «Хранители» для возможности искупить имя. – Окринн поднял глаза от свитка в руках и, помедлив, продолжил. – Лишь кровью и верностью они смогут очистить поруганное имя. С этого мгновения и до вечности приговор утвержден. Печать поставлена. Имя твое стерто. Слово Круга –закон.

Канцлер, озвучив приговор, свернул пергамент, и оскал на его лице напугал толпу не меньше зачитанных ранее слов. Люди расступились и, покорно склонив головы, провожали нас, вслушиваясь в эхо удаляющихся шагов.

Прежде чем покинуть поместье, я встретился с непонимающим взглядом Арабеллы, как вкопанной стоявшей в лужи крови.

– Ты была бы прекрасной невестой, Арабелла. Жаль, что сегодня подол этого шикарного платья украшен кровью. Прими мои искренние… поздравления, – на последнем слове она подняла на меня глаза, в которых не было ничего, кроме чистой ярости. Я прошел мимо невесты и вышел из поместья предателей.

Глава 4

АРАБЕЛЛА МОРЭН

Мы прибыли последними. Еще один штрих к нашему публичному унижению.

Площадь была переполнена, а люди продолжали стекаться со всех улиц, будто на праздник, и в этом было что-то особенно отвратительное. Запах пота, магической пыли и холодного камня смешивался с ожиданием казни очередного аристократа.

За последние семнадцать лет это событие стало одним из немногих, удостоенных такой огласки. Глашатай иллюзий, должно быть, был в восторге от масштаба публичной порки.

Хранители вели нас с матерью под руки, рассекая толпу зевак. Люди расступались, образуя живой коридор. Кто-то плевал нам под ноги, кто-то шептал проклятия, кто-то просто смотрел с ненасытным любопытством.

К моему большому удивлению, мама держалась как и прежде: величественная аристократичная осанка и вздернутый подбородок. Создавалось впечатление, будто вели ее не на казнь мужа, а на светский прием, представить главе дома одного из знатных родов.

Над головами пронеслись стеклянные осколки. Они звенели, сталкиваясь друг с другом, отражая свет и искажая пространство. Значит, глашатай иллюзий уже здесь. Конечно, Верховный не упустил бы шанс продемонстрировать силу всему магическому обществу.

Глашатай Амалрик склонил голову, а значит, происходящее на площади начало транслироваться на все стеклянные поверхности.

– Не дай им увидеть в тебе уязвимость, Арабелла, – впервые с дня свадьбы мама обратилась ко мне. Ее голос был тих, но тверд, как сталь. – Иначе однажды они ударят именно туда. И бить начнут с сегодняшнего дня.

Я проследила за ее взглядом, устремленным на фигуру отца, стоящего на помосте. Не связанный. Не сломленный. Он не выглядел побежденным – скорее, застывшим в собственном упрямстве. В детстве я всегда помнила его таким: человеком, не признающим вины, даже если истина лежала перед ним открыто.

Он посмотрел на мать. Она ответила ему тем же долгим взглядом, наполненным тем, что нельзя произнести вслух. Ее веки дрогнули, в глазах на миг блеснули слезы, но она не позволила им упасть. Легкий кивок, и осознание о безмолвном прощании родителей. Оно происходило прямо сейчас, и никто из присутствующих даже не догадывался, о чем говорили их взгляды другу другу.

В мою сторону отец так и не взглянул. Будь возможность, я бы тоже простилась с ним. Но и этой привилегии меня лишили.

Круг Печатей взошел на помост, прервав мои терзания. Они сняли капюшоны. В центре неизменно находился Верховный. Маска оставалась на его лице, скрывая проявление любых эмоций. Отличный щит от чужих взглядов.

Толпа неистовствовала: крики, оскорбления, хохот Все это продолжалось ровно до того, пока черные глаза Верховного не скользнули по площади.

Канцлер шагнул вперед и, приподняв руку открытой ладонью чуть выше уровня клинка на бедре, начал прилюдное оглашение приговора. Его голос, усиленный иллюзиями, прокатился над площадью и эхом отразился в каждом доме, трактире, Академии.

– Мы, Круг Печатей, объявляем: Меррик Морэн признан изменником, предателем рода и нарушителем клятвы Печати, – каждое слово било, как молот. – За свое преступление он приговаривается к смерти через повешение. Его тело будет оставлено на площади до заката, дабы всякий, кто помыслит о предательстве, знал цену измены. Круг сказал. Слово Круга – истина. Печать поставлена.

Как только Окринн развернул руку обратной стороной и скинул ее к земле, показался силуэт Верховного, шагнувшего вперед. Он не удостоил моего отца даже взгляда. Его глаза безошибочно нашли меня в толпе. Я почувствовала это даже сквозь иллюзии и расстояние. Ни одно слово не покинуло его рта, но под маской, я чувствовала это, скрывалась самодовольная ухмылка. Круг Печатей соединили руки так, что одна ладонь покоилась на другой, образуя переплетение пальцев на печатях. Верховный поднял руку, и кровавая печать отразилась на его ладони.

– Исполнить, – короткая реплика, определившая судьбу сразу трех присутствующих на этой площади. Одно слово, имеющее силу больше тысячи длинных предложений.

Амалрик вскинул руки, и иллюзии стали вязкими, удушающими, а значит он задействовал главное оружие пропаганды – эмоции. Я была уверена, все, кто смотрел трансляцию, почувствовали себя на месте моего отца. Казалось, глашатай задыхается, горло его сжималось, лицо краснело. Идеальная имитация. Убедительная ли? Когда собственное дыхание начало сбиваться, а в голове послышался утихающий сердечный бой, я могла смело ответить на этот вопрос – убедительно. В какой-то миг мне показалось, что я стою на помосте вместо отца. Что петля уже касается моей шеи. Что война, о которой так много говорили, перестала быть абстрактной – она поселилась внутри каждого присутствующего.

«Блестящий политический спектакль, Амалрик» – мелькнула мысль.

Лица членов Круга подтверждали: они чувствовали то же. Все, кроме одного. Верховный не отводил от меня взгляд и беззвучно повторял: «Имя твое стерто».

Силуэт его удаляющейся спины стал последним образом того дня, сохранившимся в моей памяти.

Глава 5

АРАБЕЛЛА МОРЭН

Быть вдали от этой притворной массы самых благородных из нас? Поначалу это даже казалось мне воодушевляющей возможностью. Но дни сменяли друг друга так неторопливо, что заточение в доме стало ощущаться как сосуд, закупоренный так крепко, что даже крупица воздуха не могла проникнуть в него, а внутри все сохранялось неизменным. Невозможность выйти в сад собственного поместья вбила последний ржавый гвоздь в дубовую пробку этого сосуда.

Скитания по дому в поисках собеседника увенчались провалом: мама не появлялась ни на завтрак, ни на ужин, заперевшись в собственной спальне на долгие недели. Единственным собеседником на это время для меня стала библиотека. По крайней мере, я сама могла выбирать, с кем вести диалог – с историей нашего магического общества, или даже изредка заглядывать в запретную секцию библиотеки, где хранились реликвии другого мира, когда системы, общества и сами люди еще не делились. Когда-то папа скупал их как ценные реликвии, это было задолго до моего рождения и затянувшейся войны.

Эта часть дома жила своей жизнью, а точнее дремала. В легкой полудреме она сохраняла ход времени, но ощущалась в нем какая-то отсутствующая заинтересованность. Свет от горящих свечей мягко кутал полки со старинными пергаментами, а в воздухе витал запах чернил.

Я мягко скользила пальцами по корешкам книг в поисках собеседника на тот вечер, но рука машинально остановилась на старом томе без названия. Словно что-то удерживало руку в попытке коснуться чего-то кроме нее.

Стянув ту с полки, я обнаружила, что книга была вполне обычной: потертый кожаный переплет, страницы, потрепанные временем и где-то виднелись слегка жженые уголки. Легкая дрожь в пальцах манила раскрыть книгу и нещадно изучить, что та скрывала на своих страницах. Но они внезапно зашуршали сами, предвидев ее мысли, словно дыхание старого зверя переворачивало страницу за страницей. Отшатнувшись и выронив книгу, я продолжала смотреть на распахнутый портал, зазывающий к безмолвному диалогу.

Неуверенно присев у книги, я осторожно провела пальцем по странице, и темные линии откликнулись на мои прикосновения легким переливом чернил. В груди сжалось странное чувство: смесь ужаса и притяжения. Книга будто шептала: «Ты можешь молчать. Но я все равно слышу каждое твое слово». И, не нарушая безмолвия, я жадно вбирала в себя каждое слово, запечатленное на страницах.

ЗАПИСЬ I

«Они считают, что я обезумел. Может быть. Но в отличие от них, я осознаю степень собственного безумия, что делает меня, очевидно, самым вменяемым из всех. Преподаватели смотрят так, будто вот-вот попытаются вскрыть мне череп и заглянуть внутрь. Я бы позволил, если бы там осталось хоть что-то, способное их напугать. Но внутри все выжжено. В буквальном смысле.»

ЗАПИСЬ II

«Сегодня меня пытались пробить на занятиях по сопротивлению ментальной магии. Смешно. Когда в тебе выгорает все человеческое, становишься идеальным сосудом для силы. Профессора этого боятся, но слишком жаждут использовать. Каждый из них уверен, что приручит меня. Каждый из них забывает, что я уже был приручен однажды. И что стало с тем, кто рискнул меня приручить?»

ЗАПИСЬ III

«Если бы человеческие боги действительно существовали, они бы стыдились смотреть на то, что сотворили с моей жизнью. К счастью, их нет. Зато есть я.»

ЗАПИСЬ IV

«Я снова видел ее сегодня. Огненные волосы, шаг навстречу… И тень растворилась в пламени. Если это иллюзия, значит, мое собственное подсознание объявило мне войну.»

На этой записи Арабелла заметила, что почерк был рваным, а чернила размазаны. Будто писавший эти строки отчаянно желала перенести воспоминания из своей головы куда угодно, даже на лист бумаги, но только подальше от себя.

ЗАПИСЬ V

«Если кто-нибудь когда-нибудь прочтет эти строки, знай: я не писал их, чтобы меня поняли. Я писал их, чтобы помнить. А память, пожалуй, самая жестокая из существующих печатей.

Это глупость, дневник будет уничтожен сразу же после окончания Академии…»

Книга захлопнулась с глухим звуком, и несколько частичек пыли взмыли ввысь, играя в туманном переливе свечи. Я на миг застыла и уставилась в никуда. Если это дневник одного из учеников Академии, как он мог сказаться здесь? Вопрос оставлял после себя еще большую пропасть к разгадке.

– Думай, Арабелла, – книга мягко покоилась на коленях, пока в голове множились варианты, а стрелки часов неумолимо отсчитывали минуты.

Сумрак, окутавший библиотеку, стал свидетелем осознания, что день давно позади, а я, так и не приблизившись к разгадке, оставила встречу с книгой до утра.

С первыми оскорблениями, брошенными прохожими в окна поместья, я встретила новый день. Впрочем, так начинался каждый из них. Пение птиц, первые лучи солнца, пробивающиеся через окна? Нет, хлесткие словесные пощечины – вот, что стало персональным будильником.

Мысли о странной находке в библиотеке не давали сна в эту ночь, потому наутро я была решительно настроена воплотить в жизнь свою задумку.

Перо в руках дрожало, а строки адресованы в пустоту, без надежды быть прочитанными.

Дневник предательницы

«К твоему великому сожалению, кем бы ты ни был, дневник не был уничтожен. Скажу больше – он попал в дом ныне предателей, а потому отныне будет пристанищем и моих мыслей.

Месяц под арестом спровоцировал меня заниматься такой чушью, как эта. Мама не произнесла ни слова с момента казни отца. Как бы смешно не было, мы должны были найти утешение друг в друге, но кажется, стали еще более далеки, чем раньше.

Печать «род предателей» по-прежнему украшает нашу дверь так, что ее свечение видно с самой площади казни. По крайней мере, мне так кажется. Не мог ведь глашатай иллюзий не использовать такую возможность в своей пропаганде. Если бы у него была возможность поставить печать предателя на наши лица, он сделал бы это в первую очередь. Но даже без них дом стал местом, проходя мимо которого, люди каждый раз перешептываются.»