Тень цепного пса. Книга 2

Бабушка жестом указала мне на него, а сама опустилась в своё, положив трость с феей на подлокотник.

Яр, недолго думая, устроился на широкой каминной полке, прямо между бронзовой статуэткой совы и небольшим, в потемневшей раме, портретом молодой женщины с печальными глазами – очень похожей на бабушку. Он уселся по-хозяйски, болтая ноги в опасной близости от огня, и принялся внимательно рассматривать нас обоих, словно мы были самыми интересными экспонатами в комнате.

Вскоре вошёл Лев Миронович с серебряным подносом, на котором стояли два хрустальных бокала: один с тёмно-янтарным коньяком, другой – с густым, рубиновым вином. Он молча поставил поднос на низкий столик между креслами, кивнул и так же бесшумно удалился, оставив нас в компании треска поленьев и молчаливого призрака.

Бабушка взяла свой бокал, покрутила его, вдохнула аромат и сделала небольшой глоток. Я последовал её примеру. Вино оказалось сладким, тёплым и действительно согревающим изнутри.

Она смотрела на огонь, и свет пламени играл на её строгих чертах.

– Ну вот, – тихо начала она, наконец, повернувшись ко мне. – Теперь мы можем говорить совершенно откровенно. Расскажи мне, Роман. Всё, что скрывал. Про воду. Про то, что происходит с тобой. Я чувствую, это важно. И, – она сделала ещё один глоток коньяка, – самое важное. Расскажи мне, кто это?

Яр на камине перестал болтать ногами и замер, внимательно уставившись на меня. Даже он, кажется, понимал значимость момента.

Я глубоко вздохнул, почувствовав, как сладкий вкус вина на языке смешивается с горьковатым привкусом страха и решимости. Подождать до завтра не получилось. Пришло время рассказать всё.

Бабушка сделала ещё один глоток коньяка, её взгляд был прикован ко мне. Яр выглядел непривычно смущённым, почти виноватым. Он не щеголял привычной бравадой, а сидел, скрестив руки, переводя взгляд с меня на бабушку и обратно.

– Ну что, Ром, – начал он тихо, без привычной насмешки, – теперь ты знаешь, что я не просто какой-то приблудный призрак.

Я фыркнул, но без злобы – смех казался странно лёгким после всей этой сумятицы. Бабушка внимательно рассматривала Яра, словно исследовала каждую черты его полупрозрачного облика, каждое колебание света.

– Я могла бы, и догадаться, – произнесла она, наконец, и в её голосе прозвучало не удивление, а скорее… узнавание. – Сила, исходящая от тебя… она родная. Озеровская. Но ни на одном портрете предков я тебя не видела. Кто ты?

Яр спрыгнул с каминной полки и завис перед пламенем, так что свет просвечивал сквозь него, словно через тонкое стекло. Глаза, обычно искрящие весельем, стали серьёзными и печальными.

– Полагаю, мне пора представиться по всем правилам, Ваше сиятельство, – произнёс он, делая неловкий поклон, словно дворянин двухсотлетней давности. – Ярослав Митрофанович Озеров. Далекий родственник… и предок Романа.

Он повернулся ко мне, и его взгляд стал извиняющимся.

– Слушай, Ром, я тебе не всё рассказал. Про себя. И раз уж графиня меня увидела, а её двукровый страж меня почуял, пора открывать карты.

Я замер, чувствуя, как сердце заколотилось чаще. Яр редко говорил так серьёзно.

– Какие карты? – выдохнул я, не отрывая от него взгляда.

Он тихо вздохнул – или сделал вид, что вздохнул, и глаза его блеснули странной печалью.

– Я не случайный дух, прицепившийся к тебе в училище. Я из рода Озеровых, как и ты. Двести лет назад меня отправили учиться в училище. Только вот… там я и погиб. Наёмники. Переворот в клане. Другая ветвь Озеровых рвалась к власти. Они победили, а я… – он развёл руками, – ну, стал тем, кем стал. Духом-охранником, привязанным к месту своей гибели… в ожидании.

Я сидел, пытаясь осмыслить услышанное. Ярослав Озеров. Двести лет. Переворот. Убийство. Мой разум лихорадочно пытался связать это с настоящим.

– Погоди, – голос мой дрогнул. – Та ветвь… они причастны к смерти моего отца? К тому, что дядя Илья…

Яр резко покачал головой, его силуэт колыхнулся.

– Нет, Ром. Та ветвь давно вымерла. Сто лет спустя случился новый переворот – и всё вернулось на круги своя. Твой дед, муж Аграфены Федосеевны, – он кивнул в сторону бабушки, – из той линии, что восстановила законную власть. Они не причастны. Я уверен.

Бабушка слушала молча, её лицо оставалось непроницаемой маской, но глаза сияли живым интересом. Она слушала Яра, словно читала старую, дорогую сердцу книгу, страницы которой давно пылились. Вдруг она улыбнулась:

– Ну, конечно! Портреты! Их рисуют не раньше, чем дар пробудится… Кхм, простите.

Яр горько усмехнулся и сложил руки на груди. Его силуэт на мгновение подернулся серой дымкой, словно старая фотография.

– Портреты, Ваше сиятельство, пишут для тех, кто победил, – глухо отозвался он. – Когда та ветвь, к которой я принадлежал, проиграла, победители не просто забрали власть. Они решили стереть нас из памяти дома. Мой портрет, как и изображения моих родителей, сорвали со стен, изрезали в клочья и сожгли. А тех, кто был менее значим, просто сослали гнить в подвалы, в самые дальние углы архивов, куда не заглядывает даже Лев Миронович. Для рода мы стали позором, о котором велели забыть.

Бабушка медленно опустила взгляд на свою трость, и я увидел, как её губы сжались в узкую линию.

– Так вот почему в архивах за тот период не хватает страниц… – прошептала она, и в её голосе проступило искреннее сожаление. – Я всегда думала, что это пожар или сырость уничтожили хроники двухсотлетней давности. Но это была не стихия. Это была человеческая воля. Попытка переписать историю Лакуса.

Она подняла глаза на Яра, и в них теперь не было ни капли сомнения – только глубокое, вековое признание.

– Прости нас, Ярослав. Род совершил ошибку, предав забвению собственную кровь.

Бабушка смущенно улыбнулась. А я не сдержался:

– Почему ты сразу не рассказал? – спросил я, и в голосе моём прозвучала обида. – В училище, при первой же встрече?

Яр хмыкнул, но звук вышел горьким.

– А ты бы поверил? – сказал он, лениво крутясь в воздухе. – Представь: из стены вылезает призрак и заявляет: «Привет, я твой прапрапрапрадед, давай дружить». Ты бы подумал, что я сошёл с ума… или хуже – порождение Изнанки.

Он помолчал, затем продолжил, уже спокойнее:

– Но теперь… твоя бабушка меня увидела. Всё подтвердилось. Духов-охранников могут чувствовать и видеть только члены рода. Так что, Ром, – он попытался ухмыльнуться, но улыбка вышла неловкой, почти робкой, – поздравляю: теперь ты официально мой кровный родственник. Так что не надейся, что я от тебя отстану в ближайшие пару веков.

– А как… как ты стал духом-охранником? – спросил я, глядя на него. – Все умершие могут так? Или это что-то особенное?

Яр рассмеялся, и смех на этот раз был тёплым, искренним, эхом отзываясь в углах комнаты.

– Нет, Ром, не все. Это не просто «умер и стал призраком». Нужно пройти испытание. Моё было… остаться. Остаться в училище. Ждать. Ждать, пока не появится тот, кто сможет меня увидеть, признать и… забрать домой. Я ждал тебя, парень. Двести лет.

Последние слова повисли в воздухе, тяжёлые и горькие. Я почувствовал, как у меня что-то сжалось внутри. Двести лет. В холодных стенах училища, среди чужих людей, в одиночестве.

– А если бы я не появился? – тихо спросил я. – Что тогда?

Яр пожал плечами, но его взгляд стал бездонно-печальным.

– Тогда бы я остался там. Ждать. Еще век. Может, два. И, может, растерял бы последние воспоминания о том, кто я. А потом… – он на мгновение отвернулся, глядя в темноту за окном. – Потом я, наверное, стал бы тем самым воющим по ночам привидением, которым пугают непослушных кадетов. Но ты появился. И вот я здесь.

В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине. Бабушка медленно подняла свой бокал.

– Двести лет, – произнесла она задумчиво. – Это долгий срок даже призрака. Добро пожаловать домой, Ярослав Митрофанович. Лакус помнит всех своих детей.

Она отпила из бокала, а затем повернулась ко мне. В её глазах читалась твёрдая решимость.

– Завтра, Роман, мы начинаем с самого начала. С твоего дара. С твоей истории. И с нашей. Всё это связано куда теснее, чем я могла предположить. А теперь, – она отставила бокал, – я думаю, вам двоим, есть о чём поговорить наедине.

Она оперлась на трость и поднялась. Её взгляд на мгновение задержался на Яре, и в нём мелькнуло что-то похожее на уважение, прежде чем она вышла из комнаты, оставив нас с моим предком-призраком наедине с треском камина и грузом двухсотлетней истории.

Я не сводил глаз со своего предка, пытаясь осмыслить всё услышанное. Двести лет. Ожидание. Предательство.

– Ну что, – наконец нарушил молчание Яр. Его голос снова приобрёл лёгкий насмешливый оттенок. – Теперь ты знаешь. Я не просто болтливый призрак. Я твое семейное проклятие с отличным чувством юмора, и по совместительству личный дух-охранник.

Я не удержался от улыбки и ответил не сразу, поднялся с кресла и подошёл к камину, протянув руки к теплу. Жар обжёг кожу, но внутри всё ещё было холодно.

– Почему именно мой дух-охранник? – спросил я, глядя на языки пламени. – Почему не София? Не бабушки?

Яр вздохнул – на этот раз звук вышел более натуральным, почти живым.

– Дар, Ром. Всё упирается в дар. Твой… он особенный. Он позволил тебе не только почувствовать меня, но и увидеть. Большинство Озеровых, даже сильных, чувствуют нас, духов-хранителей, как лёгкое беспокойство, шепот за спиной. Ты же… ты увидел меня сразу. Явно. Как будто я и не умирал вовсе.

Он помолчал, а потом добавил тише:

– Да и София… её дар будет другим, когда пробудится. Светлым, жёстким. Как у твоего брата. А мне нужен был кто-то… гибкий. Как вода. Как река, которая точит камень.

– Ты, получается, мой идеальный камень? – Я фыркнул, но в его словах была горькая правда. Мой дар, эта кровь вилы, всегда была чем-то непонятным, почти чужим. А теперь оказалась ключом.

– И что теперь? – спросил я, поворачиваясь к нему. – Ты получил что хотел? Ты дома. Что дальше?

Яр парил неподвижно, его полупрозрачное лицо стало серьёзным.

– Дальше? Дальше – самое интересное, Ром. Тот переворот, что устроили две сотни лет назад… он не был случайным. За ним стояли чужие. Силы, которым не нужны были сильные Озеровы. И мне кажется, – его голос стал почти шёпотом, – что эти же силы снова активизировались. Смерть твоего отца… Пропажа Сергея… Изоляция тебя и Софии… Всё это неспроста.

Лёд пробежал у меня по спине.

– Ты думаешь, это всё связано?

– Я знаю, что это связано, – твёрдо ответил Яр. – Просто не знаю – как именно. Но мы выясним. Теперь, когда мы здесь. Вместе.

Он подплыл ко мне ближе, и его призрачная рука попыталась коснуться моего плеча. Я почувствовал лишь лёгкий холодок.

– Прости, что не сказал сразу, Ром. Боялся спугнуть. Боялся, что не поверишь. Но теперь… теперь мы команда. Да?

Я посмотрел на него – на этого вечного шутника, который провёл два века в одиночестве, храня верность нашему роду. И впервые за долгое время я почувствовал не раздражение, а нечто другое. Почти… родственное чувство.

– Команда, – тихо согласился я. – Значит, завтра начинаем поиски?

– Завтра начинаем поиски, – подтвердил Яр, и его ухмылка, наконец, вернулась на место, широкая и бесстыжая. – А пока советую поспать. Бабушка, я смотрю, дама решительная. Уверен, с завтрашнего утра твоё «обучение» начнётся с новой силой. А тебе, – он многозначительно посмотрел на мои до сих пор подрагивающие руки, – нужны силы. Чтобы не утонуть в потоках семейной истории. Буквально.

С этими словами его фигура стала прозрачнее и растворилась в воздухе, оставив лишь лёгкую рябь в пространстве у камина.

Я остался один. Тишина в комнате снова стала абсолютной, если не считать треска поленьев. Я подошёл к окну и раздвинул тяжёлые портьеры. За стеклом бушевала настоящая ноябрьская ночь – тёмная, ветреная, безлунная. Лакус спал. Но теперь я знал – его сон был обманчив. За этими стенами, в этих портретах и архивах, скрывались ответы. И мы с моим новообретённым призрачным предком собирались их найти.

Я вышел из каминного зала, и тишина коридоров Лакуса показалась мне ещё более гулкой и многослойной после насыщенного вечера. Тени от светильников казались длиннее, а взгляды предков с портретов – более пристальными. Я почти физически чувствовал их на своей спине.

Дверь в мою комнату бесшумно поддалась. Внутри пахло чистым бельём, воском и лёгким ароматом сушёных трав, разложенных где-то в шкафу. Комната была погружена в полумрак, освещённая лишь одним ночником у кровати.

И тут мой взгляд упал на письменный стол.

На тёмном дереве, рядом с недопитой чашкой воды, стояла фляжка. Та самая, с Банником. Я совсем о ней забыл в водовороте событий. Она стояла там, будто её кто-то нарочно поставил на самое видное место – Лев Миронович, должно быть, вынул её из моего саквояжа.

Я подошёл и взял её в руки. Металл был прохладным. Мне стало немного не по себе. Бедный Банник. Просидел в заточении весь вечер, пока я пил вино и разбирался в своих семейных дрязгах.

– Эх, – вздохнул я про себя. – Нехорошо получилось.

С фляжкой в руке я прошёл в ванную. Она была просторной, с массивной чугунной чашей на львиных лапах. Я повернул краны, и с шумом хлынула вода – сперва ледяная, но быстро ставшая обжигающе горячей. Пар моментально начал подниматься, заволакивая зеркало и керамическую плитку, наполняя комнату густым, влажным теплом. Запах старого водопровода, чистой эмали и лавандового мыла напомнил мне о чём-то очень далёком и уютном.

Я дождался, пока ванна наполнится почти до краёв, и выключил воду. Пар висел в воздухе густыми клубами. Идеальные условия.

Вернувшись в комнату, я открутил крышку фляги.

– Выходи, дружище. Прости, что задержался.

Из горлышка, с недовольным шипением, вырвался клубок пара, более густой и плотный, чем тот, что наполнял ванную. Он закружился в воздухе, принимая знакомые очертания – длинная борода, сверкающие глазки.

– Фу-у-х! – просипел Банник, материализуясь прямо передо мной. Его борода, обычно лохматая, казалась слегка помятой. – Наконец-то! Тяжеловато трястись в железной посудине, я тебе скажу. Ни тебе поленца погрызть, ни на каменку прилечь! Совсем занемог!

Он сердито потряс кулачком в мою сторону, но в его глазах читалось скорее обида, чем настоящий гнев.

– И где она?! – потребовал он, озираясь по сторонам. – Где моя тёплая, душевная, деревянная банька? Обещал! «В Лакусе будет», – сказал! Я уже и веник мысленный приготовил!

– Я знаю, знаю, прости, – поднял я руки. – Бани я сегодня не нашёл. День выдался… насыщенным. Но вот, – я кивнул в сторону открытой двери ванной, откуда валил пар, – пока что это лучшее, что я могу предложить. Ванна. Полная. Горячая. Парься хоть до утра.

Банник насторожился, принюхался к запаху пара и влажного камня. Его брови поползли вверх, а глазки заблестели чуть ярче. Он фыркнул, стараясь сохранить обиженный вид, но любопытство уже взяло верх.

– Гм… Ванна… – проворчал он, подплывая к дверному проёму и заглядывая внутрь. – Не банька, конечно. Души там нету, деревянного духу… Но парок… ничего, ничего так парок.

Он обернулся ко мне, стараясь выглядеть строго.

– Ладно уж. Так и быть, принимаю твои извинения. Но с завтрашнего утра – только баня! Слышишь? С первыми же петухами – на поиски!

– С первыми же петухами, – торжественно пообещал я. – Клянусь.

– Ну, смотри у меня! – Банник ещё раз погрозил мне пальцем и тут же, не сдерживаясь больше, с радостным повизгиванием рванул в ванную. Я услышал, как вода в ванне захлюпала, и довольное урчание.

Я улыбнулся, закрыл дверь в ванную, чтобы пар не уходил, и потянулся. Усталость накатывала волной. Сегодняшний день длился вечность.

«Завтра, – подумал я, забираясь под одеяло. – Завтра баня, бабушка, тренировки и какие-нибудь новые семейные тайны».

И под убаюкивающее бульканье и довольное ворчание из-за двери ванной комнаты я, наконец, провалился в глубокий сон.

Глава 5

Утро в Лакусе наступило тихо, словно дом затаил дыхание, приветствуя новый день. Сквозь тяжёлые шторы в спальне пробивались тонкие лучи ноябрьского солнца, и я проснулся с чувством, что впервые за долгое время по-настоящему выспался.

Кровать с балдахином была слишком мягкой по сравнению с казарменной койкой, а тишина – почти пугающей после гула училища. Я лежал, глядя на вышитые звёзды на тёмно-синем покрывале, и пытался собрать мысли. Письма, Яр, покровка-дворецкий, Вронские – всё это кружилось в голове, но главное – дар. Вила. Я знал, что сегодня придётся рассказать бабушке. Скрывать дальше было бессмысленно, особенно после того, как она увидела Яра и приняла его как часть рода.

Я встал и, шагнув в ванную и замер на пороге. Банник явно не терял времени даром: всё горело зеркальным блеском – кафель, хром смесителей, даже дно ванны, на котором не осталось ни намёка на песок или известковый налёт. Воздух был свежим, пахнущим мятой и чем-то хвойным, будто здесь только что проветривали. Ни капли воды на полу, ни намёка на вчерашний пар.

На краю раковины аккуратным треугольником висело чистое, пушистое полотенце, которого там вчера не было. Казалось, даже вода в графине для чистки зубов сменилась на свежую. А Банник молодец!

Сдать ему Яра на обучение… какая хорошая мысль…

Я надел чистую льняную рубашку из тех, что нашёл в шкафу. Она была простой, но удобной, и я невольно подумал, что госпожа Паукова одобрила бы. Яр не показывался, но я чувствовал его присутствие – лёгкое покалывание на затылке. Похоже, он решил не вмешиваться, пока я не поговорю с бабушкой.

В столовой пахло свежим хлебом и кофе. Стол был накрыт на двоих: белая скатерть с вышитыми феями, фарфоровые тарелки, серебряные приборы и корзинка с тёплыми булочками. Аграфена Федосеевна сидела во главе стола, статная и строгая, в тёмно-сером платье с высоким воротом. Её трость стояла рядом, а седые волосы были уложены в безупречную причёску. Но её глаза, когда она посмотрела на меня, светились теплом, которое я не ожидал.

– Доброе утро, Роман, – сказала она, указывая на стул напротив. – Садись. Надеюсь, Лакус позволил тебе отдохнуть?

– Доброе утро, бабушка, – ответил я, садясь. – Спал как дома.

Она улыбнулась, разливая кофе. Её движения были точными, почти ритуальными, и я почувствовал, как нервозность нарастает. Я откашлялся, глядя на булочку, которую взял, но так и не откусил.

– Бабушка, – начал я, чувствуя, как голос дрожит. – Мне нужно вам кое-что рассказать. Это… о том, что происходит со мной.

Она поставила кофейник, её бровь чуть приподнялась, но она не перебивала, только посмотрела на меня с внимательной теплотой.

Я сглотнул, сжимая булочку так, что она чуть не раскрошилась. Яр, где-то в тени, молчал, и я был благодарен ему за это.

– В училище…и на изнанке… – начал я. – Там случилось странное. Вода… она слушается меня. Я исцелил волчонка, просто прикоснувшись к нему. Вода в колодце закрутилась, когда я был рядом. Харват, речной дух, и Ведогоня, водяная дева, сказали, что я… вила.

Бабушка не шевельнулась, но её глаза сузились, будто она пыталась разглядеть что-то глубже. Она постучала пальцами по трости, потом медленно кивнула.

– Вила, – повторила она, её голос был тихим, но твёрдым. – Я подозревала. Твой дед, Сергей Валерьянович, всегда говорил, что наш род особенный. Озеровы поклоняются озёрным феям – не богам, но духам воды, что старше нас. Он верил, что в ком-то из его внуков проснётся сила крови. Крови вил. Это дар-проклятие, Роман. Вилы не знают жалости, они – сама природа. Твоему отцу не хватило этой гибкости, он пытался её подчинить. Ты же должен научиться с ней течь.

Я моргнул, пытаясь уложить это в голове. Сила крови? Не дар, а что-то… большее?

– Что значит… сила крови? – спросил я, чувствуя, как сердце стучит быстрее.

Бабушка откинулась в кресле, её пальцы сжали набалдашник трости, и она заговорила, будто рассказывала старую легенду:

– Давным-давно, Роман, один из наших предков – кто-то говорит, женился, кто-то – был рождён от озёрной феи. Вилы. Их кровь смешалась с нашей, и с тех пор в роду Озеровых иногда рождаются те, в ком эта кровь просыпается. Это не просто дар, как у магов или проклятие, как у берсерков. Это сила, что течёт в венах. Вилам подчиняется вода – они могут лечить и иногда видеть будущее, хотя это редкость. Обычно такой дар проявляется к восемнадцати годам, во время инициации, когда вручают кольцо рода. Но если сила велика, как у тебя, она пробуждается раньше. Твой дед, Сергей Валерьянович, мечтал, что это случится с тобой или Софией. Он чувствовал, что дар Озеровых в ком-то из вас вспыхнет, раз уж у детей наших не случилось. И, похоже, он был прав.

Я сглотнул, чувствуя, как её слова ложатся на плечи тяжёлым, но странно правильным грузом. Вила. Не просто магия, а кровь. Моя кровь. Я подумал о воде, о том, как она откликалась на меня, о тепле, которое я чувствовал, когда исцелял. И о том, что, возможно, однажды увижу озёрную фею – во сне или на инициации.

– Почему мне никто не рассказал? – спросил я, глядя на неё. – Дядя… он знал? А София?

Бабушка нахмурилась, её пальцы стиснули трость чуть сильнее.

– Обычно детям не говорят, пока дар не проявится, – ответила она. – Это традиция. Чтобы не внушать ложных надежд или страхов. Илья… – она замялась, её голос стал холоднее. – Он, возможно, подозревал, но не говорил мне. После смерти твоего отца он стал… скрытным. Но теперь ты здесь, и я помогу тебе понять, что значит быть вилой.

– А что дальше? – спросил я. – С даром… с этой силой?

Бабушка улыбнулась, её глаза блеснули гордостью.

– Мы научим тебя, Роман. Лакус – место силы, как твой колодец в училище. Здесь, в библиотеке, хранятся записи, старые свитки о вилах и озёрных феях, о даре, что течёт в нашей крови. Ты научишься управлять водой, исцелять, а может, и видеть дальше, чем другие – нити судьбы, что скрыты от глаз. Но, – она посмотрела на меня строже, её глаза сверкнули, как лезвия в свете камина, – это опасно. Если Вронские или другие кланы узнают, что в тебе проснулась кровь вил, они могут попытаться использовать тебя. Или хуже – уничтожить, чтобы не дать Озеровым стать сильнее.

Я почувствовал холодок, но кивнул.

– Я буду осторожен, – сказал я. – Обещаю.

В столовую беззвучно вошёл, словно материализовался из воздуха, Лев Миронович. Его осанка была, как всегда, безупречна, но в глазах читалась лёгкая тревога.

– Ваше сиятельство, прошу прощения за беспокойство, – его низкий голос был почти, что механически ровным. – С визитом пожаловал Зябликов Ефим Иванович. Секретарь Совета кланов.

Имя прозвучало как-то странно в образовавшейся тишине. Бабушка не дрогнула, но её пальцы чуть сильнее сжали ручку чашки. Она медленно поставила её на блюдце. Звякнуло хрустально-тонко.

– Прости, Роман, – она повернулась ко мне, и её взгляд стал собранным, отстранённым – взглядом заместителя главы Совета кланов, а не бабушки. – Мне придётся принять его. Дела неотложные. Ты пока можешь заняться всем, что тебе интересно.

Идея пришла мгновенно.

– Я бы хотел пройтись по деревне, – сказал я, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо. – Осмотреть окрестности. Размяться после дороги.

Бабушка кивнула, её взгляд на секунду задержался на Льве Мироновиче – быстрый, полный какого-то скрытого смысла.

– Конечно. Постарайся вернуться к обеду и одевайся теплее. Ноябрьский ветер коварен.

Она поднялась из-за стола, расправила безупречные складки своего тёмного платья и вышла из столовой с видом полководца, идущего на войну.

Лев Миронович остался стоять напротив меня.

– Роман Александрович, вам потребуется сопровождение? Или указания, как пройти в деревню?

– Нет, спасибо, – я постарался улыбнуться максимально нейтрально. – Я справлюсь. Хочу просто… побродить один.

Дворецкий склонил голову в почтительном поклоне, но его пронзительный взгляд, казалось, насквозь видел мою ложь.

– Как пожелаете. Деревня внизу по главной дороге. Не заблудитесь.

Я кивнул и вышел из столовой, стараясь не ускорять шаг. Только когда я поднялся по лестнице в свою комнату, я позволил себе выдохнуть. Зябликов. Секретарь Совета. Визит сразу после моего приезда? Это совпадение? Ой, сомневаюсь.

Яр вынырнул из тени кровати.

– Ну что, авантюрист? Куда бежим-то на самом деле? Или, правда, на деревенских девчонок поглазеть захотел?

– Ага, только об этом и думаю с самого утра – буркнул я, натягивая тёплый свитер.

– Серьезно? – глаза Яр расширились до размера среднего блюдца. – Хотя… с утра… – он хихикнул и быстро добавил. – Банника берем? Или оставим жить в твоей ванной? Вот дворецкий обрадуется.

Я улыбнулся, представив, как дворецкий с невозмутимым видом подает Баннику, возлегающему в ванной, белое пушистое полотенце.