Тень цепного пса. Книга 2

– Ты не должен был приходить, – сказал он, и его голос был как скрежет ножа по камню. – Лакус не твой.

Я хотел ответить, но тень из воды рванулась ко мне – когти, зубы, глаза, как угли. Я поднял руки, и дар откликнулся: вода из реки взметнулась, как стена, но она не слушалась, она тянула меня вниз, в чёрную глубину. Я кричал, но голос тонул, и последнее, что я видел, – София на холсте, её слёзы, смешанные с кровью, и дядя, смеющийся в темноте.

Я проснулся, задыхаясь, сжимая покрывало. Кувшин у окна дрожал, вода в нём закручивалась в воронку.

Вот я даже не сомневаюсь, что этот сон был не просто сном.

Я тряхнул головой, пытаясь прогнать видение. На старинных, с бронзовым циферблатом часах, половина пятого. До ужина чуть больше получаса. Я выдохнул, чувствуя, как жар дара в груди затихает.

Я встал, и старые дубовые половицы жалобно скрипнули под ногами, будто жалуясь на вторжение в вековую тишину. Мне нужно было смыть с себя дорожную пыль, остатки сна и въевшееся в кожу напряжение последних дней. В углу, за неприметной дверью, обнаружилась изящная ванная комната. В воздухе здесь витал тонкий, почти призрачный аромат лавандового мыла и старого дерева, а медные краны поблескивали тусклым золотом.

Без Яра тишина казалась неестественной. Обычно он уже вовсю комментировал бы обстановку или плескался бы в раковине, нарушая все законы физики и приличия. Но сейчас его не было, и это беспокоило.

Я сбросил поношенный мундир, и тяжелая ткань с глухим стуком упала на стул. Горячая вода обожгла кожу, заставив вздрогнуть, но почти сразу же это ощущение сменилось благодатным теплом, разгоняющим ледяные зажимы в мышцах. Однако, когда я вышел из душа, передо мной встала прозаичная, но существенная проблема: что надеть?

Я щёлкнул замком саквояжа. Внутри сиротливо лежал мой старый штатский костюм – тот, в котором я когда-то прибыл в училище. Я разложил его на кровати и поморщился. Ткань выглядела ещё более ветхой, чем я помнил: плечи висели мешком, а рукава явно стали коротки. Я взглянул на брошенный мундир. Явиться к ужину в кадетской форме? Я мысленно представил изумлённо приподнятую бровь бабушки и её холодный, проницательный взгляд. Нет. Определённо нет.

Я подошёл к массивному платяному шкафу и без особой надежды распахнул резные створки.

И сердце снова споткнулось.

Внутри висели два безупречных костюма – тёмно-синий и угольно-чёрный, отглаженные так, будто их только что принесли из мастерской. Рядом – белые и голубые рубашки, а на полке – галстуки и даже пара новых туфель. Я коснулся мягкой, дорогой ткани синего пиджака. Всё было моего размера.

Они не просто ждали моего приезда. Они знали, как я вырос. Знали, что мне понадобится.

В этом жесте бабушки и Льва Мироновича было что-то такое, чего я давно не встречал: тихая, деятельная забота, не требующая лишних слов. Так обо мне заботилась только София.

Я одевался не спеша, то и дело бросая взгляд в зеркало. Из амальгамы на меня смотрел парень, которого я почти не узнавал. Больше не забитый кадет, вывалянный в грязи плаца, но еще и не полноценный глава рода. Кто-то между ними. Кто-то, в ком наконец-то проснулся Озеров.

Вода в кувшине на столике тихо дрогнула, пустив по поверхности тонкую рябь, будто салютуя моему новому отражению.

Яр всё ещё не возвращался. Тревога кольнула под сердцем, но я заставил себя выдохнуть и поправил галстук. Призрачный предок всегда появлялся вовремя. Сейчас же мне предстояло другое испытание – ужин, который мог дать ответы на многие вопросы.

Оставалось только дождаться Льва Мироновича.

Ожидание длилось пару минут, когда в дверь тихо, но настойчиво постучали. Я вздрогнул, оторвав взгляд от мольберта, который всё ещё смотрел на меня, как старый друг – молча, с лёгким укором, будто знал то, что я только начинал принимать: к живописи я вернусь не скоро. А может, и вовсе никогда. Дверь отворилась с лёгким скрипом, и на пороге появился Лев Миронович.

– Роман Александрович, – сказал он. – Аграфена Федосеевна ждёт вас к ужину. Прошу.

Я кивнул, поправил галстук и шагнул за ним. Коридор погрузился в полумрак, и лишь трепещущие тени от свечей скользили по стенам, порождая подобие жизни на старинных портретах Озеровых, и я не выдержав, спросил:

– Лев Миронович, а кто это… на портретах?

Дворецкий замедлил шаг, его взгляд скользнул по картинам, и в нём мелькнуло что-то тёплое, почти благоговейное. Он указал на первый портрет – женщину с высокой причёской, в платье, будто сотканном из воды.

– Это Её сиятельство Евдокия Кирилловна Озерова, – начал он, его голос был полон уважения. – Ваша прапрабабушка. Мастер стихии воздуха и слова. Её договоры с кланами и сегодня остаются основой баланса между ними.

Мы двинулись дальше, и он кивнул на мужчину с суровым лицом и тростью, похожей на бабушкину.

– Его сиятельство Фёдор Александрович Озеров, – продолжил Лев Миронович. – Ваш прадед. Его дар был сильным, как река в половодье. Он спас Лакус от пожара в 1873-м, призвав дождь.

– А это Его сиятельство Сергей Валерьянович Озеров, – голос Льва Мироновича стал глубже, в нём зазвучали ноты восхищения и лёгкой печали. – Ваш дед. Мастер скрытых путей и безмолвных договоров. Его дар был тихим, как утренний туман, и неизбежным, как смена времён года. Именно он провёл знаменитые переговоры с Советом Девяти в 1942-м, остановив войну кланов одним лишь намёком и взвешенным словом. Говорят, его молчание было красноречивее любой речи, а решение – твёрже гранита.

Лев Миронович на мгновение замолчал, его взгляд задержался на проницательных глазах человека с портрета.

– Он не вызывал бури и не усмирял пламя, но мог провести корабль сквозь любую бурю, не подняв и волны. Его сила была в предвидении и мудрости.

– А это… – голос Льва Мироновича дрогнул, став тише, – это ваш отец. Александр Сергеевич Озеров.

Он сделал паузу, словно давая мне время вглядеться в знакомые черты.

– Его дар был иным. Не буйным, как у предков, а глубоким, как омут. Он понимал язык воды, чувствовал её боль и раны. Под его рукой засохшие реки начинали снова течь. Его называли Хранителем Равновесия. Он не воевал со стихиями – он договаривался с ними, просил, уговаривал. И они слушались.

Лев Миронович вздохнул, и мне показалось, что в его глазах блеснула старая боль.

– Вы очень на него похожи…

Последний портрет – молодой человек с улыбкой, почти как у Софии. Мой желудок сжался.

– А это… – голос Льва Мироновича сорвался, став тихим и сдавленным. Он взглянул не на меня, а на портрет, словно увидел в нём не изображение, а живого человека. – Сергей Александрович Озеров. Ваш брат.

Он замолчал, и тишина стала густой, тяжёлой.

– Его дар был… ярким. Ярче всех. Он не управлял стихиями – он был самой стихией. Вода слушалась его как дитя, а свет следовал за ним по пятам.

Лев Миронович сделал шаг к портрету, его рука потянулась к рамке, но он остановил себя.

– Он пропал четыре года назад. Искал ответы на вопросы, которые другие боялись задавать. Просто… не вернулся. Но Лакус до сих пор ждёт его.

Он обернулся ко мне, и в его глазах мелькнули невысказанная надежда и старая, неизлечимая боль.

– Он очень вас любил. Всегда говорил, что вы… особенный.

Особенным? Я всегда думал, что я просто младший брат, которого нужно защищать. А оказалось, Сергей видел во мне что-то ещё?

Глава 3.

Столовая была просторной, с длинным столом, накрытым белой скатертью, где серебро и хрусталь сверкали под светом люстры. Бабушка уже сидела во главе стола, а трость с серебряной набалдашником, в виде феи, стояла рядом с креслом, словно страж. Свёрток писем – из тайника училища и с Изнанки – лежал на краю стола, привлекая внимание. Я перехватил быстрый взгляд бабушки, скользнувший по бумагам, но она тут же посмотрела мне в глаза. В её взоре смешались тепло и стальная проницательность.

– Садись, Роман, – сказала она, указывая на кресло напротив. Её голос был мягким, но властным. – Ужин стынет. А нам есть о чём поговорить. Я успела просмотреть письма, пока ты переодевался. Лев принес их мне.

Лев Миронович бесшумно поставил передо мной тарелку с жареной дичью, овощами и ломтем хлеба, пахнущим травами. Я взял вилку, но аппетит пропал – слишком много вопросов хотелось мне задать. Бабушка аккуратно разрезала мясо, её движения были точными, как у хирурга, и я невольно залюбовался.

– Я видела тебя совсем маленьким, – начала она, отложив вилку и глядя мне в глаза. – Младенцем, в колыбели. Ты был таким… хрупким. А теперь – посмотри на себя. Кадет, в десятке лучших. Твой отец был бы горд.

Я сглотнул, её слова грели, но будили боль. Отец. Мама. Обрывки, которые дядя Илья скупился рассказывать, вспыхнули в памяти. Я стиснул вилку.

– Бабушка, – сказал я, глядя на тарелку, где пар от мяса поднимался, как туман с Изнанки. – Почему я не бывал здесь? Почему мы… не виделись?

Она замолчала, её пальцы сжали вилку сильнее:

– Это долгая история, Роман, – сказала она, наконец, и в её голосе мелькнула тень боли. – После твоего рождения… у меня случилась ссора с твоим отцом, Александром. Я любила его, но он… сделал выбор, который я не могла простить.

Я нахмурился, тревога шевельнулась в груди.

– Какая ссора? – спросил я, стараясь не выдать дрожь в голосе.

Бабушка вздохнула, её взгляд скользнул к окну, где в ноябрьских сумерках загорались первые звёзды.

– У меня было два сына, Роман. Твой отец, Александр, и твой дядя, Илья. Но я всегда мечтала о дочери. Глупая мечта, может быть, но такая сильная. Когда Александр женился на твоей маме, Елизавете, – её губы тронула улыбка, и лицо на миг стало мягче, – я полюбила её, как родную. Она была доброй, светлой, с такими же глазами, как у тебя. Когда она родила твоего брата и сестру, я была счастлива. Но врачи сказали, что Елизавете нельзя больше рожать. Её здоровье было слабым, и следующие роды могли её убить.

Я затаил дыхание, её слова ложились тяжёлым грузом. Бабушка продолжала, её голос стал тише:

– Александр настаивал. Говорил, что одного мальчика в клане мало, что Озеровым нужны наследники. Нашёл какого-то коновала, который уверял, что за четыре года организм Елизаветы восстановился. Я умоляла его не рисковать. Но он… не послушал. И случилось то, что случилось. Елизавета умерла во время родов.

Она быстро посмотрела на меня, её глаза блестели.

– Я не виню тебя. Никогда не винила. Но Александра… я не могла простить ему, что он не сберёг её.

Я сглотнул, горло сжалось и воздуха не хватало. Мама. Я знал, что она умерла при родах, но ни отец, ни дядя никогда не рассказывал подробностей. Теперь всё вставало на свои места.

– А потом? – спросил я, почти шёпотом. – После смерти отца?

Она замолчала. Её унизанные кольцами пальцы стиснули набалдашник трости, и серебряная фея хищно блеснула в свете люстры.

– После смерти Александра твой дядя, Илья, стал… регентом клана и опекуном для вас с Софией. Он не запрещал мне видеться с вами, но всегда находил отговорки, препятствующие нашим встречам. То вы заняты учёбой, то заграницей, то ещё что-то. Я писала тебе, Роман, часто писала. Но не получили ни одного ответа.

Она посмотрела на меня, и в её взгляде мелькнула надежда. Я покачал головой:

– Нет, – сказал я, и голос дрогнул от ярости. – Ни одного. Я не знал, что вы писали, что вы помните обо мне.

Вино в моем бокале вдруг пошло мелкой рябью, хотя рука не дрожала. Темная поверхность жидкости задрожала, отражая мой гнев, и я почувствовал, как Лакус – сам дом – глухо отозвался на этот всплеск, будто по стенам пробежала едва заметная вибрация.

Бабушка нахмурилась, её пальцы сжали трость так, что костяшки побелели, вибрация силы тут же прекратилась.

– Илья, – прошипела она, и в её голосе была сталь, от которой я невольно выпрямился. – Я так и думала. Он всегда был… самонадеянным… Но не волнуйся, Роман. Теперь ты здесь. И я не позволю ему держать тебя вдали от семьи.

Она протянула руку и накрыла мою ладонь. Её пальцы были холодными, но твёрдыми, и тепло её слов переливалось в меня, как солнечный свет наполняет искрящуюся воду в хрустальном графине.

– Ты дома, – сказала она тихо. – И я сделаю всё, чтобы ты знал, кто ты. Озеров. Мой внук. Будущий глава клана.

Я кивнул, не находя слов, и механически отправил в рот кусочек дичи. Вкуса я не почувствовал – вопросы жгли изнутри, перебивая все остальные мысли и ощущения. София, Сергей, дядя… и эти письма. Свёрток лежал на краю стола, притягивая взгляд, словно магнит. Я знал: бабушка уже прочла их. То, как она то и дело косилась на бумаги тяжёлым, озабоченным взглядом, говорило об этом красноречивее любых признаний.

Бабушка отложила вилку. Её пальцы дробью постучали по свёртку. Она смотрела мимо него, но губы её сжались в тонкую, жёсткую линию. Я похолодел: новости были дурными.

– Роман, – начала она. Голос её стал тише, но в нём проступила ледяная сталь. – Письма, что ты принёс… Я прочла их. Всё гораздо серьёзнее, чем я думала.

Я замер, вилка дрогнула в руке.

– Что там? – спросил я, стараясь скрыть тревогу. – Вронские? Порталы? Этот… «прорыв»?

Бабушка коротко кивнула, её глаза сузились, будто она видела что-то за пределами столовой.

– Пойми, Роман, – голос бабушки стал сухим и жестким, как треск ломающегося льда. – Весь наш мир держится на хрупком равновесии. Ты знаешь, как работают Форты. Стабильные порталы на Изнанку – это как прирученные звери. Они позволяют проходить максимум на четвертый уровень Изнанки.

Она сделала паузу, и в её глазах мелькнула тень.

– Да, случаются спонтанные прорывы. Мы все видели, как ужасны твари пятого и шестого уровней. Мы знаем истории о тварях седьмого и восьмого уровня, которые одним своим присутствием превращают города в пепел. Но то, что затеяли Вронские в своих рудниках – это катастрофа.

Она подалась вперед, переходя на шепот:

– Они строят «Золотой мост» – первый в истории стабильный проход на десятый уровень. Они хотят приручить Иерархов Глубины, Роман. Но Изнанка – это не шахта с рудой, это живой голодный организм. Если они откроют эту дверь и не смогут её запереть – а они не смогут – то наш мир не просто захлебнется в монстрах. Этот уровень «схлопнет» реальность. Изнанка поглотит мир вместе со всеми живыми и мертвыми, превратив нас в вечный корм для тех, кто никогда не знал солнечного света.

Я замер, так и не донеся вилку до рта. В училище нам вдалбливали: Изнанка – это раковая опухоль на теле мира. Если она прорвется в реальность, туман поглотит города, а твари, вроде той сколопендры, что убила Цаплюхина, станут нашими соседями.

– Мост? – мой голос прозвучал хрипло. – Бабушка, нам говорили, что это невозможно. Ткань мира слишком плотная, её нельзя пробить без… без согласия самого мира. Если Вронские откроют дверь, её же не получится закрыть? Это же конец всему.

Бабушка стиснула трость, и серебряная фея на набалдашнике блеснула как острие кинжала.

– В теории – невозможно, – отрезала она. – Но Вронские нашли способ «кормить» портал макрами высокой чистоты. Они превращают магию в таран. И ты прав: если мост будет построен, Империя захлебнется в крови за считанные часы.

– Но Совет кланов… – я подался вперед, чувствуя, как внутри всё леденеет. – Неужели они позволят? Это же высшая власть кланов! Они должны были направить туда карателей, как только появились первые слухи. Почему они молчат?

Глаза бабушки сузились, и в них отразился холодный блеск люстры.

– Потому что Совет – это не монолит, Роман. Это змеиный клубок. Чтобы остановить Вронских, нужно единогласное решение, а письма указывают на то, что кто-то из Совета кланов получает свою долю от этих экспериментов. Кто-то очень влиятельный обеспечивает им замалчивание на государственном уровне.

Я сглотнул, чувствуя, как мир из просто опасного превращается в безнадежный. Если те, кто должен защищать мир от Изнанки, сами открывают ей двери, то на кого вообще можно рассчитывать? Заговор? В Совете? В голове мгновенно всплыли записки дяди Ильи – его фразы об «устранении угрозы» и упоминание отца. Неужели он тоже замешан? Я не решился произнести это вслух, но, словно прочитав мои мысли, бабушка очень внимательно посмотрела на меня.

– Ты поступил абсолютно правильно, принеся эти бумаги, – сказала она, и в её голосе прозвучала неприкрытая гордость. – Но теперь ты в центре внимания. Вронские не остановятся, чтобы скрыть свои планы, а ты – Озеров. Я не позволю им тронуть тебя, но ты должен быть готов.

Она протянула руку и сжала мою ладонь, я кивнул, чувствуя, как злость на дядю и тревога за Софию смешиваются с решимостью. Внутри всё ещё бурлило. Дар. Вила. Сундук. Ведогоня. Я хотел рассказать ей всё – о том, как вода в колодце закрутилась под моими руками, о медальоне, карте и кинжале, которые Яр спрятал в училище. Но что-то остановило меня. Может, страх, что она не поверит. Или что поверит, но это изменит её мнение обо мне. Я решил подождать. Хотя бы до завтра.

Внезапно я ощутил знакомое холодное покалывание в затылке, словно кто-то коснулся меня лезвием. Яр.

Его глаза, обычно искрящиеся насмешкой, сейчас блеснули в полумраке, как два осколка льда. Он успел показать мне большой палец: «Всё в порядке». Но его лицо было напряжено, словно он только что обнаружил в этом поместье нечто, над чем ломает голову. Я нахмурился, но Яр уже скользнул глубже в ткань, и портьера поглотила его.

В этот момент дверь скрипнула, и вошёл Лев Миронович, неся серебряный поднос с десертом – яблочным пирогом, пахнущим корицей и мёдом. Он поставил поднос перед нами, поклонился бабушке и отступил к двери. Лицо его осталось невозмутимым, но глаза… они скользили не по нам, а медленно, методично изучали пространство у окна, будто пытались поймать невидимую вибрацию – или тень, затаившуюся за бархатом.

Я напрягся, сжав чашку чуть сильнее, чем нужно. Бабушка, заметив странное поведение дворецкого, слегка наклонила голову.

– Лев Миронович, – сказала она, её голос был тёплым, но с привычной сталью. – Вы что-то хотели сказать?

Взгляд дворецкого снова стремительно метнулся к портьерам, и он чуть прищурился, будто ловил солнечный зайчик. Я почувствовал, как холодный ток пробежал по волосам на затылке. Яр молчал, но я знал, что он рядом, готов к броску. Бабушка же, похоже, ничего не замечала. Она посмотрела на Льва Мироновича с лёгким недоумением.

– Что вы там разглядываете, Лев? – спросила она, постукивая тростью по полу. – Пыль на шторах притаилась?

Дворецкий кашлянул, его лицо на миг стало виноватым, но он быстро взял себя в руки.

– Прошу прощения, Ваше сиятельство, – сказал он, переводя взгляд на меня. – Роман Александрович, позвольте вопрос. Не замечали ли вы чего-то… странного? Шёпота, беспричинного холода, может, предметы двигались сами по себе?

Я замер, чувствуя, как сердце ухнуло вниз. Он знает? О Яре? О баннике? Или… о даре? Я сглотнул, стараясь сохранить невозмутимость.

– Нет, – ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Ничего такого.

Лев Миронович смотрел на меня ещё секунду, потом его рука скользнула к поясу, и в его пальцах блеснул серебряный клинок – тонкий, почти невесомый, но с рунами, которые я узнал бы где угодно. Такие же, как на сундуке.

Мой желудок сжался, а бабушка нахмурилась, явно не понимая, что происходит.

– Прошу прощения, Роман Александрович, – сказал он, его голос стал холоднее, но оставался спокойным. – Похоже, к вам присосалась потусторонняя сущность. Призрачная, возможно, опасная. От неё нужно избавиться. Немедленно.

Я открыл рот, чтобы возразить, но не успел. Воздух в гостиной сгустился, и из тени за портьерой вынырнул Яр. Не привычный насмешливый Яр, а настоящий ураган ярости, с глазами, горящими, как макры. Его призрачная рубашка развевалась, будто под порывом ветра, а голос прогремел так, что чашки на столе задрожали.

– Сущность?! – рявкнул он, зависая перед Львом Мироновичем. – Я не какая-то там сущность, ты, напыщенный лакей! Я дух-охранник! Защитник! А вот кто ты такой – ещё выяснить надо!

Я сидел, как громом поражённый, не зная, что делать. Яр – призрачно-светящийся, орущий, в ярости – это было что-то новенькое.

К моему удивлению, бабушка не выглядела шокированной. Она медленно откинулась в кресле, глаза внимательно изучали Яра, будто видела его уже сотни раз.

Лев Миронович напротив остался невозмутим, только пальцы чуть сильнее сжали клинок.

– Интересно, – спокойно, с легкой насмешкой произнесла бабушка. – Лев, вы его чувствуете. А я его вижу. Дух-охранник, говорите?

Яр, похоже, был не менее удивлён. Он замер, потом медленно повернулся к бабушке, глаза расширились.

– Погодите, вы меня видите? – спросил он тихо, но голос всё ещё дрожал от возмущения. – И этот… – он ткнул пальцем в Льва Мироновича, – он меня почуял? Да что тут вообще творится?!

Он начал кружить вокруг дворецкого, внимательно изучая каждую деталь, а затем, к моему ужасу, наклонился и… понюхал его, словно собака.

Лев Миронович даже не дрогнул. Его глаза сузились, а клинок в руке чуть шевельнулся – и в этом движении была та хладнокровная угроза, от которой замирал любой враг.

– Ну и ну, – пробормотал Яр, отступая на шаг, глаза у него светились. – Да, ты двукров, приятель. Полукровка-вампир. Сила жизни, сила смерти – всё в одном флаконе. Как ты вообще выжил? Двукровы обычно не доживают и до четырнадцати – их разрывает на части эта борьба.

Я чуть не поперхнулся воздухом. Двукров? Лев Миронович – полукровка-вампир?

– В смысле разрывает? – не смог я промолчать.

– В прямом! Ды-ды-щь! И кругом кровь, кости и мозги! – Яр хищно улыбнулся.

Все боги мира, ну что за жуткое создание? Нельзя было не так кроваво описывать. Но! Вампир? В доме? Рядом с бабушкой? Я посмотрел на бабушку, ожидая, что она сейчас точно развеет этого наглого призрака, но она лишь слегка улыбнулась.

– Лев Миронович, – сказала она, явно стараясь скрыть усмешку. – Похоже, наш призрак догадался. Но Роман, – она повернулась ко мне, – почему ты не сказал, что у тебя есть дух-охранник?

Я открыл рот, но тут же его закрыл. Яр, всё ещё круживший вокруг Льва, фыркнул:

– Да он сам толком не знал, что я такое, графиня! Я ж не просто призрак, – я часть Озеровых! А этот, – он снова ткнул в дворецкого, – чуть не проткнул меня своим серебряным зубочисткой!

Лев Миронович, наконец, убрал клинок, его лицо осталось невозмутимым, но я заметил, как уголок его губ чуть дрогнул.

– Прошу прощения, графиня, Роман Александрович, – сказал он, слегка наклонив голову. – Я ошибся. Дух-охранник – редкость, и я принял его за угрозу. Что до моего происхождения, – он посмотрел на Яра, – это нисколько не мешает мне служить роду Озеровых.

Я всё ещё сидел, как пришибленный, пытаясь уложить в голове, что бабушкин дворецкий – полукровка-вампир, а Яр, оказывается, не просто мой надоедливый призрачный друг. Бабушка, похоже, наслаждалась ситуацией, её глаза блестели, как у кошки, наблюдающей за мышами.

– Роман, – сказала она, её голос стал веселым. – У тебя есть ещё что рассказать? Духи, призраки, тайники, письма… Я жду.

Глава 4

Бабушка внимательно посмотрела на меня, потом на Льва Мироновича, который замер у двери, всё ещё с невозмутимым видом, словно обсуждение его вампирской сущности было рядовым событием вроде смены скатерти.

– Лев, – сказала она, и её голос, не потеряв былую сталь, прозвучал устало, но тепло. – Ноябрьский вечер пробирает до костей. Будь добр, принеси нам в гостиную выпить. Мне коньяк «Звёздный шепот», тот, что в погребе в дубовой бочке. И для Романа – бокал красного вина, «Кровь заката», пусть согреется. Отнесёшь в каминный зал.

– Слушаюсь, Ваше сиятельство, – Лев Миронович склонил голову в почтительном поклоне. Его взгляд скользнул по мне, и мне показалось, что в глубине его глаз мелькнуло нечто вроде искреннего, хоть и сдержанного, участия.

Он бесшумно развернулся и вышел, оставив нас в столовой с призраком, парящим под потолком.

– Ну, а мы с тобой, Роман, пойдём греться, – бабушка оперлась на трость и поднялась. – Вечера в ноябре холодные, а камины в Лакусе топят по-настоящему. Там и поговорим спокойно. Обо всём.

Я молча кивнул и последовал за ней. Яр, фыркнув что-то невнятное про «осиновая бочка, это ж ему, мертвяку, самое то», поплыл за нами, его полупрозрачная фигура колыхалась в воздухе, как дым.

Каминный зал оказался небольшим, но невероятно уютным. Воздух здесь пах не воском и древностью, как во всём доме, а старыми книгами, кожей и горящим деревом. Огромное кресло с высокой спинкой стояло прямо напротив камина, где ярко пылали поленья, отбрасывая на стены, заставленные книжными шкафами, длинные, пляшущие тени. Рядом стояло второе кресло, поменьше, но такое же глубокое и, как оказалось, невероятно удобное.