Тихие шаги к тебе

Маша уже хотела было тихо уйти, чтобы дать ему выспаться, но вспомнила, как они все эти дни искренне переживали. Она аккуратно постучала костяшками пальцев по стеклу.

Яр встрепенулся, сонно заморгал и, нащупав ручку, распахнул дверь.

– Что? Что случилось? – его голос был хриплым от сна.

– Проснулся ваш Беркут, – буркнула Маша, все еще не в силах скрыть досаду.

– Правда?! – Яр буквально взорвался этим криком, и вся его сонливость мгновенно испарилась.

– Правда. Пол-утра всех с ума сводит, вот ведь индюк, – проворчала она, но Яр уже не слушал.

Он рванул к соседней машине, начав стучать в стекла и что-то радостно выкрикивать. Через секунду его товарищи высыпали на асфальт, и началась настоящая цепная реакция: звонки, перебивающие друг друга возгласы, хлопки по плечам.

Маша наблюдала за этой бурной, мужской радостью со смешанным чувством. И в ее сердце, помимо усталости и раздражения, шевельнулось что-то теплое и почтительное. «Надо же… Какие же у этого Ильи верные друзья».

Они радовались, а она, отгородившись от их ликования, ушла обратно в больницу. Работу ведь никто не отменял.

***

И, как она и предвидела, пятница выдалась тяжелой. Кроме потасовки, после которой доставили двух окровавленных мужчин, случилось еще и ДТП. Пришлось экстренно оперировать молодую девушку с травмой брюшной полости. Рыльский, как она и предполагала, благополучно отсиживался в сторонке и даже не думал появляться для помощи. В ординаторскую, где он дежурил, Маша не заходила принципиально. Однажды, по неосторожности, она все же задремала там на диване и сквозь сон почувствовала прикосновение. Она резко соскочила с места, сердце бешено колотилось. Рыльский стоял над ней с масленой улыбкой и сказал, что просто поправлял сползший плед. Но ей хватило этого взгляда и этого прикосновения. С тех пор она предпочитала бодрствовать в любом другом уголке больницы, лишь бы их смены больше не пересекались в четырех стенах.

На рассвете, когда больница погрузилась в предутреннюю тишину, Маша все-таки решила проверить Илью. Он ведь все равно ее пациент, хоть и с характером. Впрочем, его можно было понять: человек, привыкший командовать, оказался в полной зависимости, да еще и в таком… уязвимом положении. На этой мысли Маша тихо хихикнула. Подумаешь, голый мужчина! Они в медицине и не такое видали. Но его ворчание напоминало капризного ребенка. «Мужчины…»

Она бесшумно скользнула в палату. Монитор был отключен, и в комнате царил полумрак. Илья спал, тихо посапывая. Подойдя ближе, Маша осторожно прикоснулась к его руке в месте установки катетера. Кожа была теплой, пульс ровным. Постояв еще мгновение, она развернулась к выходу.

Едва ее пальцы коснулись дверной ручки, сзади раздался тихий, хриплый от сна голос:

– Вы всегда по ночам ходите, как привидение?

– А вы всегда не спите в четыре утра? – парировала Мария, оборачиваясь.

– Спал. Но я чутко сплю. А вы топаете, как слон в посудной лавке.

– Я не топаю, а выполняю обход. Сегодня я дежурный врач, это моя работа.

– Понятно. А зачем вы мою руку проверяли? – поинтересовался Илья.

– Вы жаловались, что мерзнете. Вот я и проверила температуру.

– А…

– И не переживайте насчет… э-э-э… одежды. Голых мужчин, да и женщин, мы видим сплошь и рядом, – Маша решила, что эта информация его приободрит.

– И зачем вы мне это говорите? – устало спросил он.

– Ну, вы же так настаивали, чтобы вас одели… Стеснялись. Так вот, хочу сказать, что для нас в этом нет ничего особенного. Мы, когда учились, и в прозекторской практиковались. Так что живой человек – это для нас уже радость. – Маша понимала, что диалог получается странным, но в то же время… затягивающим. Уж точно приятнее, чем общение с противным Рыльским.

– Вам часто говорят, что вы… необычная? – вдруг спросил Илья.

– Нет. Думаю, это потому, что я врач. Мы слишком многое видим, почти живем на работе и общаемся в основном с коллегами. Вот, например, мой брат – он тоже хирург – до сих пор не может найти девушку. Все сбегают после первого же свидания, когда он по привычке начинает рассказывать про операции… В общем, раз у вас все в порядке, я пойду. Спите. Вам это необходимо.

Маша вышла, оставив Илью в одиночестве. Он лежал в темноте, и на его губах играла легкая, почти невесомая улыбка. С ней он и заснул.

Маша заполняла карточки на посту у медсестер, когда по коридору донеслись голоса Дениса и Светы. Они шли, оживленно о чем-то споря – этих двоих нельзя было оставлять наедине надолго. Они остановились рядом и поздоровались.

– Доброе утро. Как смена? – спросила Света, устраиваясь на соседнем стуле.

– Нормально. Если бы удалось вздремнуть, было бы вообще замечательно, но и так неплохо, – Маша отвечала, не отрываясь от бумаг.

– Ну, сегодня наша смена. Надеюсь, я никого не покалечу, – сказала Света, бросая многозначительный взгляд на Дениса. Тот увлеченно листал ленту в телефоне, полностью игнорируя прозрачный намек на угрозу его жизни.

– Удачи. Кстати, в десятой палате прибавление – девушка, 25 лет. Карточку я заполнила, назначения выписала. Но осматривай ее почаще. Ей, вероятно, понадобится психотерапевт – на ее глазах в той аварии погиб парень. Состояние подавленное. И за Дёминым приглядывай, чтобы ничего за сутки не учудил. Я вчера заходила, вроде все спокойно. Если так пойдет и дальше, посоветуюсь с Юрием Борисовичем, и к среде, возможно, переведем его в общую палату.

Маша на секунду замолчала, задумчиво глядя в окно, за которым была видна пустынная парковка. Вечером она уговорила команду Ильи разъехаться по домам, раз уж пациент пришел в себя. Хорошо бы они и сегодня не устроили здесь свой лагерь.

– Кстати, вы не заметили? Его коллеги тут почти ночуют, а родственников что-то не видно.

– Ты опять живешь в деревне, – снисходительно заметил Денис.

– А ты опять сплетничаешь, – парировала Света.

– Это не сплетни, а факты! Говорят, Илья пошел против воли семьи и устроился в органы. Отец и брат были против, даже лишили наследства, но он не отступил. Но, как бы там ни было, они звонят каждый день, и не по разу, – Денис многозначительно покивал, усиливая эффект.

– Ясно… А мама? – Маша не удержалась от расспросов.

– Мама у него за границей живет. Развелась с отцом. Вот она точно не звонила, – Денис снова кивнул.

– Что ты все головой трясешь? – ворчливо спросила Маша.

– Вам, женщинам, вечно что-нибудь не нравится! – Денис показал им язык и направился в ординаторскую.

Маша и Света переглянулись и рассмеялись.

Маша попрощалась с Денисом и Светой и наконец-то пошла домой. Едва переступив порог, она выдохнула, сбрасывая с себя не только уличную пыль, но и груз прошедшей смены. Приняв душ, она налила себе чаю, но допила лишь полчашки – сил не оставалось даже на это. Еле доползла до постели и рухнула на подушку.

Сквозь накатывающую волну сна она вдруг вспомнила: бабушка. Нащупала на тумбочке телефон и, почти не открывая глаз, набрала номер.

– Алло? Машенька! – голос бабушки прозвучал бодро и звонко, словно врываясь в тишину комнаты.

– Привет, бабуль… Я с ночной… Ложусь спать. У меня все хорошо… – голос Маши был глухим и медленным, она говорила на автомате, почти не осознавая слов.

– Спи, родная, спи. Позвонишь, когда выспишься.

Связь прервалась, а Маша уже тихо посапывала, так и не выпустив телефон из руки.

***

Выходные для Маши пролетели как одно мгновение. Субботу она посвятила долгожданному сну и долгому, душевному разговору с бабушкой. Еще звонила Света, чтобы поделиться новостями о пациентах. В воскресенье она навела порядок в квартире, приготовила еду на неделю и потратила полдня на поиски блокнота с записями к предстоящему семинару. С трудом обнаружив его, она до вечера читала и правила свои тезисы.

В понедельник утром она снова шла на работу. Погода обманывала: ясное, почти беспечное небо не предвещало беды, но к вечеру синоптики обещали грозу. Маша надеялась успеть вернуться домой до дождя, ведь зонт она, как всегда, забыла. Эта забывчивость в итоге стала роковой.

У самого входа в больницу она столкнулась с Рыльским. Антон Павлович, её бывший одногруппник, а ныне – источник постоянного, липкого дискомфорта. Он галантно распахнул перед ней дверь, пропуская вперёд, но Маша буквально кожей чувствовала его пристальный, оценивающий взгляд, скользящий по её фигуре. Медсестры не раз шептались, что он «тот ещё охотник», и его внимание вызывало в Маше не смущение, а ледяную, животную дрожь отвращения. Хорошо хоть, в этом месяце он уходил в отпуск. Оставалось потерпеть.

– Привет, Машенька. С добрым утром, – его голос был слащавым, нарочито тёплым.

– Доброе утро, Антон Павлович, – отчеканила Маша, сдерживая порыв брезгливо отпрянуть.

– Ну, что за церемонии? Мы ведь коллеги, и вместе учились. Может, сходим куда-нибудь сегодня? Кофе выпьем, проветримся? – он «случайно» коснулся её руки, и его пальцы были влажными и холодными.

Маша резко отдернула кисть, будто обжегшись.

– Нет, спасибо. У меня планы, – коротко отрезала она, ускоряя шаг.

– Что-то я не замечал, чтобы ты была такой занятой, – с наигранным сожалением произнёс он, не отставая.

– Вам и не обязательно это знать. Вы правильно заметили – мы коллеги. И только. – Маша поставила в разговоре жирную, ледяную точку и поспешно ретировалась в сторону своего кабинета, стараясь увеличить дистанцию. Воздух вокруг него казался ей спёртым и отравленным.

День, начавшийся неспокойно, к середине затих. Маша провела обход, назначила плановые операции, сходила на обед одна – у Дениса со Светой был выходной. После обеда она ненадолго вышла на улицу подышать. Воздух изменился. Он стал тяжёлым, густым, наполненным прелым, электрическим запахом надвигающейся грозы. Дышать становилось всё труднее, будто кислород выкачивали из атмосферы. «Такими темпами я точно промокну», – с тоской подумала Маша, сжимая в кармане пустые руки.

Ближе к пяти привезли тяжёлого – рабочего с травмой грудной клетки после падения с высоты. Ей пришлось срочно уйти в операционную ассистентом. Хирургическое вмешательство, которое планировалось как относительно простое, осложнилось, затянувшись на пять долгих, изматывающих часов. Из операционной она буквально выползла только в десять вечера, чувствуя себя выжатой, как лимон.

За окном бушевала разыгравшаяся не на шутку непогода. Ветер с рёвом гнал тяжёлые, свинцовые тучи, нависшие над городом ватной, угрожающей пеленой. Вдалеке глухо грохнул первый раскат грома, на мгновение озарив вспышкой молнии искажённые ветром силуэты деревьев. «Не успела», – пронеслось в усталой, отказывающейся соображать голове Маши.

И в этот момент свет в коридоре заморгал, тревожно мигнул и разом погас, погрузив всё в абсолютную, звенящую темноту. По коридору прокатилась волна возгласов – удивлённых, возмущённых, испуганных.

– Мария Сергеевна, надо генератор включить! – раздался рядом спокойный, собранный голос медбрата Ивана.

– Конечно! В реанимации трое пациентов на аппаратах! Ты знаешь, где он находится?

– Знаю. Но нужен фонарь, там в подсобке и так темно, а сейчас вообще хоть глаз выколи. Генератор в крыле реанимации, прямо по коридору, рядом с палатой Дёмина, чуть левее.

– Иди за фонарём, а я пока туда пройду, разберусь с дверью. Попроси девочек успокоить пациентов, включи аварийные лампы в палатах, где они есть.

– Хорошо, Мария Сергеевна.

Иван растворился в темноте, а Маша, достав телефон и включив слабый фонарик, направилась в сторону реанимации. Отделение было дальше по коридору, за массивной гермодверью. Возясь с тяжёлой, неподатливой створкой, ей пришлось убрать телефон в карман. В этот миг, в полной, давящей тишине, её слух уловил чьё-то дыхание совсем рядом. Сердце ёкнуло. Но было уже поздно.

Как только дверь наконец поддалась, грубые, цепкие руки схватили её сзади, за плечи, и с нечеловеческой силой швырнули о бетонную стену. Затылок ударился о поверхность, в ушах зазвенело от боли и шока. Воздух вырвался из лёгких с хрипом.

В испуге она забилась, начала отчаянно отбиваться, царапая невидимого в кромешной темноте противника, но его хватка была железной, тренированной. Ей казалось, что её опутали не две руки, а тысячи липких, омерзительных щупалец, вызывающих приступ тошноты. До сознания наконец дошло, что можно кричать, но кто услышит её в заблокированном на ключ отделении? Медсестра ушла на помощь в операционную, остальные были далеко в тёмном корпусе. Последняя слабая надежда была на Ивана с фонарём.

– Отпустите! Сейчас придёт медбрат! Чего вы хотите?! – Маша задыхалась, голос срывался от паники и слёз, которые текли сами собой.

– Никто не придёт. Я сказал всем, что сам разберусь с генератором, – прошипел прямо в её ухо пьяный, сбивчивый голос Рыльского. От него пахло перегаром и чем-то ещё, кислым и отвратительным.

– Урод! Если что-то случится, тебе здесь не работать! Я напишу заявление! – пыталась угрожать Маша, но её голос дрожал и выдавал беззащитность.

– Хах, не выдумывай. Ни свидетелей, ни доказательств, – его дыхание стало чаще. – А может, это ты меня соблазнила? Всем известно, какая ты холодная… наверное, просто правильного подхода не было.

Его одна рука тянула и рвала застёжки халата, а другая с грубой силой впилась ей в грудь, сжимая так, что боль пронзила всё тело. Маша начала отчаянно брыкаться, царапаться, уворачиваться от его слюнявых, скользких губ, искавших её рот. Ещё секунда – и она задохнётся от этого ужаса, от этого запаха, от бессилия.

В отчаянии она нащупала на пристенном столике что-то металлическое – скорее всего, поднос или медицинский лоток. Схватив его, она изо всех сил ударила в сторону головы нападавшего. Её сил не хватило, чтобы свалить его, но предмет с оглушительным грохотом полетел на кафельный пол. Звон был невероятно громким в этой тишине.

И в этот миг железная хватка внезапно ослабла. Она судорожно, с хрипом вдохнула воздух. В темноте послышались глухие, быстрые удары, возня, сдавленный хрип. Потом – тяжёлый звук падающего тела. И тишина. Глубокая, пугающая.

Свет резко вспыхнул, залив коридор ослепительной белизной, заставив её зажмуриться от боли. Дали электричество. Когда она смогла открыть глаза, залитые слезами, то увидела перед собой Илью. Он стоял, слегка наклонившись, над бесформенным телом Рыльского, который лежал на полу без движения. Сам Илья был бос, в одной больничной простыне, обёрнутой вокруг бёдер, и дышал тяжело, но ровно. По его правой руке, из которой был вырван катетер, тонкой струйкой струилась кровь, капая на светлый кафель.

Илья медленно повернул к ней лицо. Его взгляд был твёрдым, острым, как у хищной птицы, но голос, когда он заговорил, оказался на удивление тихим и спокойным, почти убаюкивающим.

– Всё. Всё кончено. Всё хорошо. Идите сюда.

Это «идите сюда» сломaлo последние остатки её самообладания. Маша рванулась к нему, вцепившись в его талию с силой утопающего, хватающегося за соломинку. Она не могла остановить рыдания – сухие, надрывные, сотрясающие всё тело. Её всю трясло в лихорадочной дрожи. Илья не отстранился. Он одной здоровой рукой крепко держал её, прижимая к себе, а другой гладил по волосам, что-то тихо шепча на ухо – бессмысленные, успокаивающие слова: «Тихо, тихо, всё позади, я здесь, вы в безопасности».

Позади на полу застонал Рыльский, пытаясь пошевелиться. Илья повернул к нему голову, и в его глазах мелькнула холодная, безжалостная вспышка, но к Маше он обратился с прежней мягкостью:

– У вас есть номер Яра?

– Д-да, – выдохнула она, не разжимая объятий.

– Дайте мне телефон, пожалуйста.

Она, всё ещё прижавшись к нему лицом, сунула дрожащую руку в карман халата и вложила ему в ладонь свой смартфон.

– Как он у вас записан?

– «Неугомонный Яр», – прошептала она.

Илья на мгновение усмехнулся. Уголок его губ дрогнул. Это было очень точное определение. Он разблокировал телефон (удивительно, как он угадал простейший графический ключ – букву «Z»), нашёл контакт и набрал номер.

– Машенька, добрый вечер! Что случилось? – бодрый, жизнерадостный голос Яра прозвучал из динамика как глоток свежего, чистого воздуха.

– Случилось, – коротко сказал Илья. – Приезжайте с Димой. Тихо. Отделение реанимации. Захватите каталку.

В трубке на секунду воцарилась тишина, затем прозвучало чёткое, без тени вопросов:

– Понял. Уже выезжаем.

Через пять минут, под тихие, успокаивающие слова Ильи, Маша наконец смогла разжать руки и отстраниться. И только теперь она рассмотрела его по-настоящему: он стоял босиком на холодном кафеле, бледный от потери крови, с тёмными кругами под глазами, но абсолютно собранный. Пациент, который только что очнулся после тяжёлейшей операции и трёх дней в коме. И он только что спас её.

– Простите! Из-за меня вы… я сейчас всё обработаю! Вам нельзя так резко вставать, нельзя напрягаться! – она затараторила, пытаясь заглушить остатки истерики действиями, потянулась к аптечке на стене.

Илья мягко, но твёрдо остановил её дрожащие руки.

– Успокойтесь. Со мной всё в порядке. Это царапина. А сейчас мне нужна ваша помощь в другом.

– Ч-что? – неуверенно спросила Мария, всё ещё не веря в реальность происходящего.

– Выйдете на улицу, к главному входу, и дождитесь Яра. Проведите их сюда, в обход постов. Они заберут… этого, – он кивнул в сторону лежащего на полу Рыльского, и его губы скривились в гримасе сдержанного отвращения.

– А куда? Вы его… того? – испуганно прошептала Маша, боясь услышать ответ.

– Нет, – он снова позволил себе короткую, усталую улыбку. – Жив, дышит. Просто поспим ему. А завтра он напишет заявление об уходе. По собственному желанию. Так пойдет?

Он смотрел на неё, ожидая согласия. И в его взгляде не было принуждения, только вопрос и уверенность в правильности решения.

– Пойдет, – выдохнула она, понимая, что лучшего исхода ей не придумать.

– Тогда идите. Можете не возвращаться, отправляйтесь домой. Мы тут сами со всем справимся.

Маша кивнула, сделала шаг, потом ещё один, и, не оглядываясь, вышла из отделения. Она прошла по освещённым теперь коридорам, стараясь не попадаться на глаза коллегам, и выскользнула через служебный выход на улицу. Дождь уже лил как из ведра, но она его почти не чувствовала.

Через несколько минут к крыльцу бесшумно подъехала знакомая чёрная машина. Из неё вышли Яр и Дима – ещё один товарищ Ильи, молчаливый и крепкий, как скала. Яр, взглянув на её заплаканное, бледное лицо, дрожащие руки и порванный халат, ничего не спросил. Его обычно весёлые глаза стали узкими и жёсткими, как щёлочки.

– Каталку, где взять? – коротко бросил он.

– На третьем этаже, в ординаторской корпуса Б.

Через пять минут они вернулись, толкая перед собой пустую каталку. Машу с собой не взяли. Яр мягко, но неоспоримо сказал «нет», когда она сделала шаг к ним. «Отдохни, Мария Сергеевна. Мы управляемся».

Когда Илья увидел друзей, он вышел из палаты, всё так же в своей импровизированной набедренной повязке. Яр подошёл и молча, сильно обнял его, похлопал по здоровому плечу. Им не нужны были слова, чтобы понять друг друга.

– Вот этого погрузите, – Илья указал на Рыльского. – Поговорите с ним. Но без фанатизма, нам потом с ним бумаги подписывать. Завтра он пишет по собственному, а главный пусть всё быстро подписывает и закрывает дело, – скомандовал он тихим, но не терпящим возражений голосом.

– А что случилось-то конкретно? – спросил Дима, уже закатывая рукава.

– Урод он, Димон. Пьяный, полез к женщине. К той, что всех тут от смерти оттаскивала, – единственное, что произнёс Илья, и в его голосе впервые прозвучала плохо скрываемая ярость.

Этой информации было достаточно. Они быстро и эффективно погрузили бесчувственное тело Рыльского на каталку, накрыли сверху простынёй, будто пациента, и покатили прочь.

– Выздоравливай, Ильюха. Без тебя скучно, – бросил на прощание Яр, и в его голосе снова появились знакомые нотки. Это была их форма заботы.

– Завтра позвоню, – кивнул Илья.

Маша, встретив их у выхода, помогла пройти все посты, они погрузили «пациента» в машину, вернули каталку на место и уехали, лишь мигнув на прощание габаритами в ночную мглу.

***

Маша достала телефон. Было почти одиннадцать. Неужели весь этот кошмар уместился в один час? Она с ужасом представила, как едет ночью в такси с незнакомым водителем, и её снова затрясло. Нет, ни за что. Лучше переночевать здесь, в больнице, в этом стерильном, пусть и наполненном теперь страшными воспоминаниями, месте.

Она вернулась внутрь, зашла в свою ординаторскую, и её снова охватил приступ страха. Комната, где она так часто отдыхала, теперь казалась враждебной. Она чувствовала себя грязной, осквернённой. Не долго думая, она взяла из шкафчика запасную одежду и пошла в душ. Она стояла под почти кипятком, старательно, с почти болезненным усердием смывая с себя все следы того кошмара, все прикосновения, все запахи. Кожа покраснела, но чувство осквернённости не проходило.

Вернувшись в ординаторскую, она села на стул и поняла – оставаться здесь одной она не может. Тьма за окном, тишина в коридорах – всё это вызывало панику. Нарушив все мыслимые правила, она зашла в инвентарную, нашла старую раскладушку, взяла стерильное одеяло и, почти на ощупь, направилась обратно в реанимацию.

Зайдя в палату к Дёмину, она тихо спросила:

– Вы не спите?

– Нет, – его голос был так же тих. – Я думал, вы уехали домой.

– Нет. Я тут… подежурю. Вы из-за меня встали, рану потревожили, кровь шла. Я как врач в ответе за ваше состояние, – сказала она, находя формальное описание для своего иррационального страха оставаться одной.

Она расставила скрипучую раскладушку в углу палаты, подальше от его койки, легла и укрылась с головой. Илья молча наблюдал за её действиями, не задавая вопросов. Он прекрасно понимал, что Мария Сергеевна просто не может оставаться одна после такого. Не как врач – как человек. Он молча опустился на подушку и замер, прислушиваясь к её неровному дыханию. Воздух в палате снова наполнился тонким, едва уловимым, но таким знакомым ему запахом яблок – от её чистых, ещё влажных волос.

Не стоит и говорить, что ни Маша, ни Илья в ту ночь не сомкнули глаз. Каждый думал о своём, погружённый в свои мысли, свои страхи, свою боль. И никто из них не заметил, как за окном чёрная пелена ночи медленно начала сереть, окрашиваясь в нежные, розовые тона рассвета.

Было около четырёх утра, когда она решила, что пора уходить – иначе её могут заметить и начнутся вопросы. Стараясь не шуметь, она сложила раскладушку и на цыпочках направилась к выходу. Не пройдя и пары шагов, услышала за спиной его тихий, спокойный голос:

– Доброе утро, Мария Сергеевна.

Она вздрогнула, замерла.

– Раз уж мы с вами правила больничного распорядка уже нарушили… не могли бы вы сегодня, ближе к вечеру, дать мне на пару минут свой телефон? Нужно позвонить.

Его слова прозвучали почти шёпотом, но по её коже от них побежали мурашки – не от страха, а от чего-то другого, ещё не осознанного.

– Доброе… – прошептала она в ответ. – Я зайду. Но это будет в последний раз, когда мы правила нарушаем, – добавила она, пытаясь вернуть себе твёрдость, и, не оборачиваясь, вышла из палаты.

Нервное напряжение не отпускало её ещё несколько дней. Она вздрагивала от резких звуков, невольно отстранялась от случайных прикосновений коллег, даже дружеских. Всё отделение вполголоса обсуждало внезапное и странное увольнение Рыльского «по собственному желанию», но женская половина коллектива, как ни странно, дышала с заметным, не скрываемым облегчением. Даже Света, обычно сторонившаяся любых сплетен, в ординаторской пару раз многозначительно переглянулась с Ольгой, и в этом взгляде было полное понимание.

Маша всячески избегала этой темы, собрав всю волю в кулак, чтобы не сорваться, не выдать себя. Она была благодарна Илье и его друзьям за их… решение. И чувствовала себя одновременно и обязанной, и ужасно виноватой.

Своё слово она сдержала и вечером зашла к нему, оставив на тумбочке свой телефон. Сама вышла из палаты, чтобы дать ему возможность спокойно поговорить. Через пятнадцать минут он вышел и молча вернул аппарат. Их пальцы ненадолго соприкоснулись. Она быстро отдернула руку.

Спустя два дня Илью перевели в общую палату, и с этого момента Маша почти перестала его видеть. Сама, не зная зачем и отчаянно борясь с этим «зачем», она стала его избегать, взяв почти все ночные смены подряд. Денис был на седьмом небе от счастья, получив неожиданные выходные, а Света лишь внимательно и чуть грустно на неё поглядывала, но ничего не спрашивала.