Тихие шаги к тебе

Надежда Данилова

Тихие шаги к тебе

1 глава

Эта история могла бы и не произойти. Она висела на волоске случайности, на тонкой нити «если бы». Если бы Денис не был так влюбчив. Если бы яблоня под её окном зацвела годом позже. Если бы в ту среду ночью дежурил кто-то другой. А может, это была не цепь случайностей, а сама судьба, терпеливо и неумолимо сшивающая полотно их жизней единой нитью? Всё началось с того, что давно молчавшая яблоня за окном Машиной квартиры вдруг покрылась облаком белоснежного цветения. Это было чудо, знак, на который никто не обратил внимания. Кроме самой судьбы, которая в ту весну решила зацвести вместе с деревом.

Денис перегородил ей путь в больничном коридоре, разведя руки в стороны, как непробиваемые шлагбаумы. Его лицо источало нарочитую, почти театральную мольбу.

– Ну, Маша, подежурь сегодня за меня, а? Хочешь, я твои ночные смены возьму до конца месяца? – голос его был сладок, как сироп.

Маша остановилась, подавив раздражённый вздох. Весь её организм, каждый нерв, протестовал против смены планов. В груди шевелился тяжёлый, тёмный ком тревоги, беспричинной и всепоглощающей. Оставаться одной в пустой квартире под немым взглядом неожиданно расцветшей яблони ей сегодня не хотелось категорически. Но показывать свою уязвимость, тем более перед братом- она не собиралась.

– Во-первых, я для тебя не Маша, а Мария Сергеевна, – её голос был сухим и ровным, как скальпель. – Во-вторых, твои «судьбоносные свидания» случаются с частотой вызова «скорой» к хроническому больному. И в-третьих, до конца месяца – пять дней. Сколько, по-твоему, у меня остаётся своих смен?

Он закатил глаза, демонстрируя предельную степень страдания, но не отступал. Он знал её слабость. Знакомую до тошноты «холодную маску», за которой пряталась усталая, слишком ответственная и в глубине души одинокая девушка.

– Мария Сергеевна, ну что вы как не родная! – он приложил руку к груди, изображая сердечные муки. – Чувствую – она, та самая! Последний раз прошу! Обещаю, в пятницу твою смену возьму, как миленький!

Девушка снова вздохнула. Она была не против отработать ночь. Среда обычно выдавалась спокойной, а вот ее собственная смена в пятницу почти гарантированно сулила всплеск травматизма. Да и дежурить с ленивым и наглым Рыльским, ее бывшим одногруппником, было сущим наказанием. А сегодня в ночь – молчаливая и ответственная Света Белых. И сегодня Маше почему-то было не по себе. В груди ворочалось что-то тяжелое и тревожное, будто надвигалась буря. Одна в квартире оставаться не хотелось, так что ее возмущение было скорее для проформы. В какой-то мере она была даже благодарна Денису за его влюбчивость.

– Хорошо, я подежурю. Но помни, что обещал меня подменить. Только давай не в этот раз, а когда я сама попрошу, – грозно сказала Маша и ткнула пальцем в грудь брата.

– Машунька, ты лучшая! Согласен на все условия! – выдохнул Денис, и его словно ветром сдуло. Полы халата развевались от его быстрых шагов в сторону ординаторской.

Маша с безнадежностью посмотрела ему вслед. А внутри все сжималось от того самого непонятного кома паники.

«Да что со мной? Тихо, тихо. Все хорошо. Вдох и выдох. Все хорошо», – мысленно уговаривала она себя.

Она достала телефон, нашла в списке нужный номер и набрала его.

Гудки сначала лишь нагнетали напряжение, и паника снова подступала. Но потом…

– Алло! Маша, ты меня слышишь? – голос бабушки ворвался в сознание, такой родной и живой.

– Бабушка, привет! Ты как? У тебя все в порядке?

– Все хорошо, а ты чего так рано звонишь? – бабушка тоже забеспокоилась.

– Выдалась минутка. Я сегодня в ночь, Денис опять любовь нашел, – вздохнула Маша.

На том конце провода бабушка рассмеялась:

– Ох, наш Дениска, тот еще повеса. Ты уж не ругай его сильно, мальчишки всегда поздно взрослеют.

– Не буду. Ты же меня знаешь.

– Маш, я пойду, тетя Люда пришла, посидим, чайку попьём. А ты давай, поешь чего-нибудь путного, а то опять приедешь тростиночка-тростиночкой! – Забота бабушки всегда измерялась в калориях. Её детство, опалённое войной, навсегда вложило в неё священный ужас перед голодом и святую веру в целительную силу щедро накрытого стола.

– Хорошо. Если что – сразу звони.

В трубке послышались приглушенные голоса, и бабушка быстро попрощалась.

Маша так и осталась стоять одна в пустом коридоре. Есть не хотелось. В последнее время усталость накатывала все чаще, а силы уходили, словно вода в песок. Сначала она списывала это на работу. Хирург – профессия не для слабых. Жизнь людей и вправду была в ее руках, и это не просто громкие слова. Чужие люди доверяли ей самое ценное, и она всегда гордилась своим выбором.

«Что же со мной происходит?» – этот вопрос повис в тишине, не находя ответа.

***

Света была рада, что Денис и Маша поменялись сменами. Тишина и спокойствие были ей куда приятнее, чем иногда слишком активный Денис. Пациенты любили Свету за ее безграничное сочувствие и сопереживание. А Маша ценила Свету именно за это спокойствие. Девушки нашли общий язык еще в ординатуре, и так вышло, что их распределили в одно отделение, вместе с проказником Денисом.

В ординаторской горела только настольная лампа, отбрасывая на стены длинные тени. Света дремала на старом диванчике, подложив под голову свернутый халат, а Маша сидела за столом и заполняла истории болезней под тусклым светом. Иногда она устало потирала глаза и тихо вздыхала. Света уже сделала обход и дважды сбегала на вызов к пациенту из восьмой палаты. Маша тоже вызывалась пойти, но Света настояла: «Лучше ты заполни карты». А тот пациент – старенький дедушка – просто любил внимание и больше ворчал, чем жаловался на здоровье.

Часы показывали 2:23, когда телефон в ординаторской тревожно разорвал тишину. Света сонно встрепенулась и села на диване. Маша протянула руку к аппарату.

– Слушаю!.. Что?!.. Бежим!

Она бросила трубку, даже не попав на рычаг. Сорвавшись с места, Маша на ходу натягивала халат, доставала из кармана перчатки и поправляла маску. Чуть погодя за ней выскочила и Света, сонно щурясь от яркого света в коридоре.

– Что случилось? – тревожно, но уже собранно спросила она.

– Двое раненых полицейских, один нападавший, и приемная забита людьми в форме – вот что мне успели прокричать в трубку! – Маша, не теряя ни секунды, набирала номер дежурного кардиолога, голосом отправляя сообщения в общий чал, чтобы все были готовы к подмоге.

– Позвони в оперблок, пусть готовят операционные! – бросила она Свете, не отрываясь от телефона.

– Хорошо! – Света достала свой аппарат, принимаясь будить спящих медсестер и санитаров.

Когда они вбежали в приемное отделение, то увидели, что небольшой кабинет был забит мужчинами в форме. Одни что-то громко обсуждали, другие ходили из угла в угол, а один, похоже, старший, грозно нависал над Тамарой Ивановной:

– Где врачи? Почему так долго? Если хоть один из моих парней… – Он не договорил, словно задохнувшись, и прикрыл глаза. Было и так понятно, что он хотел сказать, но боялся произносить это слово вслух.

– Врачи уже бегут, – Тамара Ивановна говорила спокойно и твердо, но ее пальцы чуть заметно дрожали.

Воздух в приёмном покое был густым от запаха крови, пота и металла. Маша протиснулась сквозь плотную стену мужских плеч в камуфляже, иногда нетерпеливо отстраняя локтями задеревеневшие от напряжения спины. За ней, как тень, двигалась Света, её лицо было бледным и собранным.

– Мария Сергеевна! Сюда, быстрее! Светлана Борисовна, вы тоже! – голос Тамары Ивановны резал гул, как нож.

Мужчины, наконец заметив женщин в белых халатах, тут же расступились, образовав узкий коридор. Гул голосов стих, сменившись тяжёлым, прерывистым дыханием. Маша рванула вперёд, её взгляд сразу выхватил из полумрака две каталки, залитые резким светом люминесцентных ламп.

На первой лежал молодой парень в форме, лицо цвета глины. Он был без сознания. Возле него, словно в странном, молчаливом танце, суетились два фельдшера «скорой». Один, с посеревшим от усталости лицом, держал высоко капельницу, алая струйка крови медленно ползла по прозрачной трубке. Второй, закусив нижнюю губу, туго бинтовал рану на плече – из-под марли уже проступало тёмное, зловещее пятно.

Вторая катка вызывала иное, почти животное чувство тревоги. На ней лежал человек в гражданской одежде, лет двадцати с небольшим. Он был в сознании, но его сознание плавало где-то далеко, под действием сильнейших препаратов. Взгляд, остекленевший и пустой, блуждал по потолку, не задерживаясь ни на чём. Его нога была залита кровью, брюки разорваны, и сквозь рваный край ткани зияла кость, белая и страшная. Боль должна была быть невыносимой, адской, но он молчал. Только мелкая, неконтролируемая дрожь время от времени пробегала по его телу.

– Говорили, трое пострадавших. Где третий? – растерянно осмотрелась Света, её глаза метались по комнате.

– У него рваная рана на предплечье, его уже забрала Ольга, зашьёт, – чётко, без лишних эмоций пояснила Тамара Ивановна, её руки уже были в перчатках. – Что с этими?

Медик из «скорой», тот, что бинтовал, не отрываясь от перевязки начал отчитываться быстро и чётко, как автомат:

– Первый, 32 года. Пулевое, сквозное, но осколки, возможно, остались. Кровопотеря массивная, множественные ушибы рёбер, подозрение на пневмоторакс. Второй, гражданский, 25 лет. Открытый оскольчатый перелом бедренной кости со смещением. Находится под действием неизвестного наркотического средства, реакция на внешние раздражители слабая.

Маша слушала, но её мозг уже работал на опережение, раскладывая задачи по полочкам. Она обвела взглядом сгрудившихся мужчин – их глаза были полны немого вопроса, страха и надежды.

– Тамара Ивановна, – её голос прозвучал резко, заставляя всех вздрогнуть, – позвоните на третий этаж. Пусть немедленно вызывают ортопеда и нарколога в первую операционную. Во вторую – кардиохирурга на подстраховку. Света, ты в первую, я во вторую.

Она повернулась к мужчинам. В её голосе не было просьбы, было приказание, выкованное из стали профессиональной необходимости.

– А вы все – на улицу! Остаться может только один, старший!

Она знала, что в этом запачканном уже чужой кровью халате она здесь главная. И командовала этими грозными, видавшими виды мужчинами, не думая о том, что её могут не послушаться. Но произошло странное. По едва заметному, почти невидимому кивку одного из них – старшего, с иссечённым шрамами лицом и усталыми глазами – все молча, как по команде, покинули помещение. Он же сам подошёл к Маше ближе. От него пахло порохом, пылью и холодным потом. Он наклонился, и его шёпот был хриплым, полным такой беспомощной мольбы, что у Маши сжалось сердце:

– Девушка… Доктор… Спасите Беркута. Он… он как сын.

Маша встретила его взгляд. Не опустила глаза. Но и не дала ложных надежд.

– Мы сделаем всё, что от нас зависит, – сказала она тихо, но твёрдо. Она давно привыкла ничего не обещать. Как потом смотреть в глаза, если не получится?

Резкий звук колёс по кафелю разрезал тяжёлое молчание. Каталки, сопровождаемые свитой медиков, покатили вглубь больницы, в операционный блок. Их стук отдавался в пустом теперь коридоре, как отсчёт времени. Света и Маша, скинув на ходу верхние халаты на ближайшую скамью, бежали следом, их шаги сливались в один быстрый, решительный ритм. Бежали навстречу битве, где их оружием были скальпель, знание и та хрупкая, невидимая нить, что отделяет жизнь от небытия.

***

На рассвете, измождённые, но не сломленные, они вернулись в ординаторскую. Света рухнула на диван, мгновенно провалившись в сон. Маша же, сделав последнюю запись в журнале, положила голову на стол. Подушкой служила папка с карточками. Сознание отключилось мгновенно, как перегоревшая лампочка.

Именно в таком виде – «героически поверженные», как позже пошутит Денис, – их и застала утренняя смена. Коллеги, узнав от Ольги о ночном подвиге, переглянулись, прикрыли дверь и выставили у входа негласный карантин: «Не будить ни под каким предлогом». Даже вечный жалобщик из восьмой палаты в ту ночь не нажал на кнопку вызова, словно почувствовав вселенскую усталость.

Пока они спали, под окнами больницы разворачивалась другая драма. То и дело подъезжали машины, из которых выходили напряжённые мужчины в форме. Они не шумели, но их молчаливое присутствие, их сосредоточенные лица и частые переговоры по рациям создавали ощущение плотной, тревожной завесы. Главврач, человек мирный и субтильный, пытался вежливо выяснить, чем может помочь, но, встретившись с ледяной вежливостью и железной логикой («Пока наш товарищ в реанимации, мы здесь»), сдался, уповая лишь на скорейшее улучшение состояния пациента.

Маша очнулась от спазма в закостеневшей шее. Мир медленно проплывал перед глазами: знакомый стол, потрескавшийся плафон лампы, тихое посапывание Светы в углу. И тут, как удар тока, – мысль о «ночном». О том молодом полицейском с позывным «Беркут».

Она вскочила, проигнорировав ноющую спину, и бесшумно выскользнула из ординаторской. Коридоры были пустынны в этой предутренней тишине. Дверь в палату реанимации приоткрылась беззвучно.

Он лежал неподвижно, опутанный проводами и трубками. Монитор над его головой вырисовывал зелёные кривые – ритмичные, настойчивые, живые. Маша подошла ближе, глаза машинально пробежали по цифрам артериального давления, сатурации, пульса. Всё было стабильно. Критически, но стабильно. Щемящая тяжесть в её собственной груди наконец-то рассыпалась, уступая место леденящей, почти болезненной пустоте облегчения.

Он выживет. Потому что она не позволила иначе. Потому что вложила в эту борьбу всю себя – и свою профессиональную ярость, и своё странное, накопленное за день беспокойство, которое теперь обрело смысл. Она стояла у койки, слушая ровный звук аппарата ИВЛ, и вдруг осознала: тот тяжёлый ком тревоги, что преследовал её весь день, исчез. Растворился в адреналине ночи, в предельной концентрации, в исполнении долга. Его место заняла лишь глухая, всепоглощающая усталость и… странное, едва уловимое предчувствие. Что эта ночь была не концом, а лишь первым, решающим звеном в чём-то гораздо большем. В цепи, первое звено которой отлила внезапно расцветшая яблоня, а последнее… последнее было пока скрыто в тумане будущего.

Отступившая острая тревога позволила ей наконец увидеть. Не пациента, с которым всю ночь вела безмолвную битву, а человека.

Он был слишком большим для узкой больничной койки. Высокий, с плечами, которые даже в полном покое говорили о силе и выправке, заложенной не спортом, а службой. Руки, лежавшие поверх одеяла, – большие, с длинными, удивительно выразительными пальцами и выпуклыми суставами. На смуглой коже – карта прошлых сражений: старые, белесые шрамы-царапины и свежие, багровые ссадины сегодняшней ночи.

Тёмные, почти чёрные волосы были коротко острижены, но уже успели непокорно взъерошиться. Лицо – словно высеченное из камня мастером, ценившим не красоту, а характер. Прямой нос с едва заметной горбинкой, резко очерченные скулы, твёрдый подбородок. За ночь на щеках и челюсти пробилась густая, синеватая щетина, казавшаяся на удивление колючей на фоне белизны подушки.

Глаза были закрыты, но Маша уже знала, какими они будут: тёмными. Карими или стального серого оттенка, но обязательно – глубокими и проницательными. Под запавшими веками с густыми, тёмными ресницами лежали синеватые тени усталости и кровопотери.

Даже в бессознательном состоянии его лицо не было мирным. В уголках губ застыла привычная суровость, а между бровей прочертилась тонкая, напряжённая складка – будто его мозг, отключённый от тела, всё ещё бился над какой-то нерешённой задачей, над тем боем, который едва не стал последним.

Симпатичный. Слово пришло само. Но не красивый. Его привлекательность была другого рода – суровой, мужской, с налётом внутренней опасности. В нём угадывалось что-то хищное, орлиное. Сила, затаившаяся в покое. Выносливость, граничащая с упрямством. «Беркут»… Прозвище, данное, видимо, за характер, подходило идеально. Он был похож на эту гордую, молчаливую птицу – раненую, но не сломленную. Чья мощь и воля к жизни ощущались даже в этом беспомощном сне.

Она тихо вышла из палаты. В коридоре, достав телефон, взглянула на время: 10:45. Экран мигал красным предупреждением – заряд 3%. Семь пропущенных от Дениса и одно сообщение от бабушки: «Доехала?» Она первым делом отписала бабушке, что всё хорошо и она скоро едет домой отсыпаться. Потом, скрепя сердцем, набрала Дениса. Он ответил мгновенно.

– Алло, Маша, ты где? Света уже проснулась, мы тебя ждём! – раздался его беззаботный голос.

– Я ходила проверить ночного пациента. Уже иду, – сухо ответила она.

– Отлично! Ждём-ждём!

В ординаторской царила почти идиллическая картина: Денис, сияя, раздавал кофе в бумажных стаканчиках и сдобные булочки, в то время как Света сидела, насупившись, словно обиженный котёнок. Первым делом Маша принялась искать зарядник. Перерыв сумку, с досадой констатировала: забыла дома.

– Денис, зарядник есть?

– Нет у меня, – блаженно вздохнул он. – Разряженный телефон – это же подарок судьбы. Полная тишина.

– Я тоже дома оставила, – кивнула Света.

– Ладно, как-нибудь доеду.

– Ты давай сначала кофе выпей, а то на тебя смотреть страшно, – проговорил Денис, уплетая булку. Света бросила на него недобрый взгляд, но стаканчик взяла. Маша, игнорируя его бесцеремонность, потянулась за своим. И в этот момент её рука, одеревеневшая от усталости, дрогнула. Горячий кофе выплеснулся на белый халат.

– Вот чёрт, – беззвучно выдохнула она, отряхивая тёмные капли.

– Да уж, – констатировал Денис.

Переодевшись в чистую одежду и кое-как допив остатки, они со Светой наконец вышли. Света, жившая неподалёку, отправилась пешком. Маша же, чувствуя, что ноги её не держат, вызвала такси и пошла ждать его на улице. Погода, тёплая и солнечная, звала на прогулку, но в душе у неё была лишь одна сплошная, вымораживающая пустота. Она дошла до скамейки у больничного парка и почти рухнула на неё.

Именно тогда на прилегающую парковку бесшумно въехали два чёрных внедорожника с тонированными стёклами. Они встали в тени деревьев, и наступила тишина – напряжённая, неестественная. Маша, чувствуя нарастающую тревогу, пристально смотрела на них. Через пару минут дверь одного из автомобилей хлопнула. Из него вышел тот самый старший, с которым она говорила ночью.

Сейчас он был в гражданском – тёмные брюки, простая куртка. Но его осанка, его взгляд выдавали в нём военного. Подойдя ближе, Маша разглядела его лицо: усталое, с глубокими морщинами у глаз и тёмными кругами под ними. Он явно не спал всю ночь.

Когда он остановился в двух шагах, Маша инстинктивно встала. Рядом с этими людьми она и так чувствовала себя миниатюрной, а уж сидя – и подавно.

– Здравствуйте. Вы Мария Сергеевна? – спросил он. Голос был низким, усталым, но твёрдым.

– Да, – кивнула она.

– Я подошёл извиниться. За свои слова вчера. Был на взводе, сорвался. Вы сделали всё возможное. Спасибо. – Он слегка склонил голову.

Маша удивилась. Такие мужчины, казалось, не привыкли приносить извинения.

– Я вас понимаю. Я только что проверила ваших ребят. Тот, с рваной раной, в порядке, скоро на выписку. А второй… тот, кого вы Беркутом зовёте…

В этот момент хлопнули другие двери. Из машин вышли ещё четверо мужчин в штатском. Они подошли быстро, без суеты, и встали полукругом. Не угрожающе, но очень плотно. Воздух вокруг Маши словно сгустился. Она почувствовала на себе вес их коллективного внимания – тяжёлого, оценивающего. Возникло иррациональное, но очень яркое ощущение: скажи она сейчас хоть слово о возможном ухудшении состояния их товарища – и её тихо и эффективно устранят прямо здесь, на больничной скамейке.

– Прошу, продолжайте, – спокойно сказал старший. Его лицо оставалось невозмутимым. – Мы здесь все свои. Им тоже важно знать.

Маша, поймав себя на том, что почти не дышит, сделала глоток воздуха.

– Так вот… второй пациент стабилен. Все показатели в норме. Сейчас он просто спит, не в коме. Думаю, скоро очнётся.

Это было как щелчок. Напряжение в кольце мужчин растаяло мгновенно. Они оживились, загалдели, хлопая друг друга по плечам. К Маше тут же шагнул один из них – молодой, коротко стриженный блондин с открытым, весёлым лицом и ямочками на щеках.

– Спасибо вам огромное! От всех нас! – его улыбка была настолько искренней и облегчённой, что на мгновение развеяла последние тени её страха.

– Это моя работа, – тихо сказала Маша, снова вспомнив о такси, которое всё не ехало, и о мёртвом телефоне.

– А вы кого-то ждёте? – поинтересовался блондин.

– Такси. Смена закончилась.

– Так давайте мы вас подбросим! Чего же тут ждать-то? – воскликнул он с такой безудержной энергией, что Маша не успела и пикнуть, как он уже взял её за рукав и уверенно повёл к внедорожнику.

Растерянная, она попыталась что-то сказать, но её уже аккуратно, но не оставляя выбора, усадили на заднее сиденье. Блондин запрыгнул за руль, старший сел рядом с ним. Остальные разместились во второй машине.

– Пристегнитесь, – бодро скомандовал блондин.

Маша, мысленно перебрав все известные ей непечатные выражения, всё же послушно щёлкнула замком.

– Кстати, я не представился! – весело сказал водитель, заводя двигатель. – Меня зовут Яр. Ну, то есть Никита. А Яр – это позывной. Мы работаем в… одном специальном отделе. Но это, сами понимаете, секретная информация. Так, Сергей Иванович? – Он подмигнул старшему.

– Так, – вздохнул тот. – А я – начальник этих сорвиголов, Сергей Иванович. Или просто Сергей.

– Приятно познакомиться. Мария Сергеевна Ильина. Маша, – автоматически представилась она, всё ещё не веря происходящему.

– А мы знаем! Мы всё про вас выяснили! – радостно выпалил Яр.

Маша широко раскрыла глаза. «Вот это поворот. Куда я влипла?» – пронеслось в голове.

– Яр, перестань, – строго сказал Сергей Иванович. – Не «выяснили», а поинтересовались у администрации. Не пугай девушку.

Яр рассмеялся, свернул на главную дорогу.

– Да ладно вам! У меня просто гора с плеч свалилась, что Илья в порядке! А вы и пошутить не даёте! – Он на секунду встретился с Машей в зеркале заднего вида. – Мы с ним, с Ильёй – это Беркута так зовут, – с первого класса. Он меня вчера прикрыл… я всю ночь костьми ложился. А теперь – свободен! – Он хлопнул рукой по рулю. – Так что адрес, Мария Сергеевна, будете диктовать? Или уже «пробили»? – Он снова залился смехом, а Маша, против воли, почувствовала, как углы её губ дрогнули в ответ на эту бесшабашную, заразительную радость.

Из всей его речи Машу зацепило только одно. «Значит, Илья… А фамилия – Беркутов?»

– Нет, не Беркутов, – тут же ответил Яр.

И только тогда Маша с ужасом поняла, что задала этот вопрос вслух.

– Дёмин. А «Беркут» – это еще с девятого класса прилипло. Так и пошел по жизни хищником, – пояснил Никита.

–Ясно

– А я смотрю, вы не очень разговорчивы. Обычно девушки трещат без остановки, – продолжил Никита.

– Ты ей слово вставить не даешь, – с усмешкой встрял Сергей Иванович. – Кстати, куда вас везти?

– Можете высадить на улице Пионерской, там недалеко до моего дома.

– Давайте адрес, доставим прямо к подъезду, – настаивал Никита.

– Пионерская, 14. Спасибо, – сказала Маша, не решаясь спорить.

Машина плавно катила по городу. Яр наконец замолчал, и Маша сама не заметила, как ее веки сомкнулись и она… заснула.

2 глава

Проснулась она от сдавленного шепота.

– Слушай, ну что ты как маленький? Потерпи немного! – тихо, но сердито шипел Сергей Иванович.

– Я больше не могу! Сейчас я…

Тут Маша резко открыла глаза и выпрямилась. Картина предстала странная: машина уже стояла во дворе ее дома, а Яр, с мученическим видом прижавшись к дверце, корчился от явных страданий.

– Я заснула, – констатировала она.

– Да! И спала, надо сказать, почти два часа! – проговорил чуть ли не со слезой Яр. – А я, между прочим, сейчас в штаны опростоволошусь, если ты не позволишь сходить в туалет у тебя дома!

С просонья Маша не сразу сообразила, при чем тут ее туалет, но закивала, торопливо открыла дверь и чуть не выпала, забыв, что пристегнута.

– Эх, ты! – Яр ловко выпрыгнул из машины, открыл дверцу с ее стороны и щелкнул замок ремня.

Они поднялись в ее подъезд. Яр, преодолевая ступеньки, возмущенно бубнил, что нет лифта, а лишние движения лишь усугубляют риск «опозориться перед дамой». Маша молча слушала и думала о том, что ее некогда спокойная жизнь пошла под откос. На четвертом этаже она отперла дверь, и Яр, едва не сбив ее с ног, ворвался в квартиру с вопросом: