Тугурская петля

Владимир, водитель старенького фургона, сидел в кабине и чуть подгазовывал, прислушиваясь, в каком месте звук «проваливается». Он не смотрел на них. Ему хватало краем глаза видеть, что двое городских перемещаются по двору уверенно, без паники, значит – будут слушаться в дороге. Эту проверку он проводил всегда, только называл иначе: «понять людей».

Иван вышел следом за Викторией, накинув куртку прямо на майку. На лице – бодрость, которую он специально показывал гостям. Плечи подняты, подбородок вперёд, улыбка короткая, чтобы никто не успел заметить, что сон у него рваный, с частыми подъёмами к окну. Он протянул Виктории жестяную кружку, в которой был чай, и кивнул на кузов:

– К себе всё уложили? Гляди, дорога любит, когда у неё порядок.

Слова прозвучали просто, по-хозяйски, и всё же Виктория уловила в них просьбу: уезжайте уже, пока лес молчит. Она кивнула и на секунду посмотрела туда, куда глядел пёс. Между деревьями стояла обычная утренняя мгла, а внутри всё равно появилось ощущение, что кто-то слушает.

Виктор вынес второй спальник и остановился на пороге, чтобы поправить ремень на рюкзаке. Из кухни шёл запах кофе, Иван уже залил термос, будто готовился к этому моменту не меньше, чем они. Виктор встретился с ним взглядом и поднял термос в жесте благодарности.

– Давай сюда, – сказал Виктор и взял термос.

Виктор проверил крышку, плотно ли закручена. В этом движении Виктория увидела привычку человека, который доверяет вещам только после личной проверки. Он поставил термос на деревянную лавку у двери, рядом с парой мешков, уже приготовленных к погрузке.

Телефон Ивана коротко пискнул. Связь тут вела себя капризно: появлялась и исчезала, будто место выбирало, кому и что позволить сказать. Иван посмотрел на экран и сразу изменил выражение лица: улыбка осталась, а глаза стали внимательнее.

– Екатерина, – произнёс он вслух, хотя мог и промолчать. Сказал это так, чтобы Виктор и Виктория услышали, и тем самым сразу связал их дорогу с дорогой Тугура. – Она предупредила: Владимир заберёт ещё пару мешков. Для своих.

Владимир высунулся из кабины, будто это его не касается, но всё равно слушал. Иван поднял два мешка, которые стояли отдельно, у стены. На одном – след от мела, нечёткая отметка, будто кто-то ставил знак в темноте и торопился. Иван перехватил мешок удобнее, напряг плечи, понёс к фургону. Второй мешок оказался тяжелее, чем ожидалось, и Иван почти незаметно задержал шаг.

– Что там? – спросила Виктория, не из любопытства. Ей нужно было понять, сколько места останется для их вещей.

Иван ответил сразу, слишком быстро – так отвечают, когда не хотят обсуждать:

– Продукты. Люди там живут… без магазинов под боком.

Он сказал «люди там живут» и отвернулся. В этих словах пряталось другое: там живут те, кому нельзя опоздать. Виктория не стала уточнять. Вместо этого подошла к своему рюкзаку и еще раз проверила, как он уложен.

Виктор спустился с крыльца и пошёл к кузову. Он двигался энергично, почти весело, и Виктория знала эту его манеру: внешний азарт прикрывает внутреннюю тревогу. У него уже была в голове картинка будущей дороги – кадры, которые он снимет, и фраза, которую он потом вставит в текст, и всё же в этой энергии появлялась мелкая резкость.

– Володя, – крикнул Иван к кабине, поднимая руку. – Забирай. И… аккуратнее там.

Владимир кивнул. Одним движением пальцев он подтянул рычаг передачи, потом снова вернул его – проверка, в каком месте сцепление схватывает. Он не отвечал словами. Иван это принял, но добавил, чуть изменив тон:

– Всякое бывает. Увидишь – скажи.

Владимир поднял взгляд. В его лице ничего не изменилось, однако Виктория заметила, что он на секунду посмотрел на мешок с меловой отметкой и только потом – на Виктора и Викторию.

Пёс всё ещё не издал ни звука. Он стоял на натянутом тросе и смотрел в лес.

Виктория шагнула к Ивану. Хотела сказать что-то простое, человеческое, чтобы закрыть эту ночь и этот дом, чтобы осталась только благодарность. Слова не вышли сразу.

Иван сам перехватил паузу, подал ей руку – жёсткую, тёплую, с трещинами от работы – и сказал тем тоном, в котором прячут нежность:

– Ну, теперь в путь. В большую тайгу.

Подмигивание вышло почти привычным, и всё же в конце фразы появилось напряжение, будто он ставил точку не только в разговоре. Он перевёл взгляд на уходящую в лес дорогу и задержал его там дольше, чем надо.

Виктория сжала ремень рюкзака на груди, шагнула к кузову и вдруг поймала себя на странной мысли: в этой фразе есть эхо, которое ей уже знакомо. Эхо из другой дороги, из другой попытки, из того времени, когда всё сорвалось и они вернулись. Мысль не успела оформиться, потому что двигатель резко поднял обороты, фургон дёрнулся, и мешок с меловой отметкой в кузове чуть сместился, словно внутри него что-то живое переложило вес.

Виктория обернулась. Иван уже стоял у ворот и смотрел им вслед, а пёс впервые за утро коротко, глухо гавкнул – не на людей, не на машину, в сторону леса, туда, где дорога исчезала в сыром свете.

***

Первая колдобина дороги пришлась по ногам. Фургон выехал на гравий, и вибрация сразу поднялась через сиденье, через колени, через поясницу, оставив в пальцах тонкое дрожание. Виктория устроилась в кабине рядом с Владимиром. Пол под ногами отдавал холодом, который пробирается медленно, но верно, и она подтянула носки, стараясь не показывать, что уже мёрзнет. За окном серая утренняя полоса света скользила по стволам, по сырой траве, по редким лужам, которые ещё не успели принять в себя небо.

Владимир вёл машину так, будто разговаривал с ней. Пальцы на руле жили отдельной жизнью: чуть вправо, пауза, лёгкий возврат, снова пауза. Он слушал подвеску, слушал рессоры, слушал, как кузов отвечает на каждый камень. Время от времени он бросал взгляд на панель приборов. Часы там работали, но Виктория уловила странность: секунды шли, а минуты будто цеплялись за один и тот же отрезок, словно механизм не любил эту дорогу и сопротивлялся.

Сзади в кузове раздался стук – Виктор устроился на мешках с провизией и уже включил камеру. Он снимал, потом появился его голос, короткий, довольный:

– Пошли кадры… Смотри, какая дымка.

Виктория повернула голову, но увидеть Виктора не смогла – только край кузова и верёвку, стянутую узлом. Слова Виктора прозвучали почти легко. Она знала, что этим тоном он снимает напряжение, уговаривает себя, что всё под контролем.

Дорога через несколько километров стала хуже. Гравий кончился, пошла вязкая смесь песка и глины, на которой следы колёс оставались глубокими, с рваными краями. Лужи стояли цепочкой, и каждая скрывала ямы. Владимир сбавил скорость, и фургон начал перекатываться, выискивая траекторию. Скрипы рессор усилились, звук стал выше, почти визгливый, и в этом звуке появилась особая нота: усталость металла, который помнит слишком много таких поездок.

Сосновый лес потянулся плотной стеной. За ним то и дело открывались заболоченные поляны. Там рос багульник – его запах входил в кабину при каждом повороте, горький, густой, и вместе с ним в горле появлялась сухость. Виктория заметила, что на таких участках Владимир перестаёт говорить. Он смотрит только на дорогу и иногда сжимает челюсть, будто просчитывает, где земля под колёсами пустая.

– Сколько ещё? – спросила она. Вопрос звучал спокойно, однако внутри росло желание получить точную опору.

Владимир ответил, не глядя на неё:

– До Бриакана прилично. К вечеру доберёмся, если не вынудит задержаться.

Он произнёс «вынудит» так, будто речь о живом существе, которое имеет право вмешаться. Виктория отметила это слово, но не прокомментировала. В таких местах прямые вопросы вызывают лишние ответы.

Фургон ушёл в глубокую колею, кузов качнуло. Сзади Виктор коротко выругался сквозь зубы, камера, судя по звуку, ударилась о борт. Виктория сжала пальцами ремешок сумки и почувствовала, как ногти впились в кожу.

Владимир, не меняя лица, вывел машину из колеи, потом резко притормозил. Перед ними на дороге лежали брёвна, старый настил. Кто-то когда-то мостил ими брод. Сейчас брёвна потемнели, по ним прошла вода, местами древесина разошлась волокнами. Между брёвнами торчали камни. Владимир вылез из кабины, хлопнул дверью. Виктория последовала за ним.

В воздухе висели комары. Они не кружили, они нападали сразу, выбирая открытые места на лице и шее. Виктория машинально подтянула капюшон. Под ногами хлюпало. Владимир прошёл пару шагов по настилу, проверяя ногой каждое бревно. Одно из них прогнулось, и он остановился.

– Здесь пойдёт, – сказал он и оглянулся на Виктора. – Камеру только убери. Руки понадобятся.

Виктор выбрался из кузова. Лицо у него стало серьёзным, взгляд – собранным. Он подцепил ремень камеры, убрал её в сумку и сделал вид, что это обычная техническая пауза. Виктория видела, что ему хочется продолжать снимать, хочется зафиксировать «настоящую дорогу», но он подчинился сразу. Это было важно: дорога уже начала диктовать правила.

Они втроём перетащили пару тонких брёвен на место, где настил проваливался. Владимир действовал точно, почти молча. Виктор подал бревно, Виктория удержала его на нужном месте. В этот момент она заметила на меловой отметке на мешке в кузове белую полоску, которая оказалась выше, чем раньше. Мешок будто сдвинулся сам по себе, хотя машина стояла, а ветер до кузова почти не доходил.

Владимир посмотрел туда же и сказал тихо, так, чтобы услышала только Виктория:

– Бывает, что груз живёт своей жизнью. Сюда лучше не лезть.

Фраза звучала буднично, и всё же в ней пряталось предупреждение. Виктория не спросила, что он имеет в виду. В ответ она только кивнула и вернулась к кабине.

Фургон медленно пошёл по настилу. Брёвна под колёсами скрипнули, вода брызнула в стороны. В этот момент в кабине щёлкнула рация – короткий треск, потом тишина. Владимир повернул ручку громкости. Из динамика на секунду вырвалась чужая фраза, обрывок, и Виктория узнала интонацию Екатерины, хотя слова не сложились полностью.

– …в большую… – и снова тишина.

Виктория посмотрела на Владимира. Он не отреагировал внешне, только чуть сильнее надавил на газ. Дорога снова пошла петлёй вдоль низины, и холод из земли снова пополз к ногам. Лес стал гуще, свет – тусклее. И вдруг на обочине, среди кустов, мелькнул знак: выцветшая доска на двух столбах. На ней можно было разобрать одно слово – «Бриакан».

Виктория выдохнула. Радость поднялась на секунду и сразу столкнулась с другим ощущением: по времени слишком рано еще видеть эту табличку. Она повернула голову, пытаясь найти подтверждение на часах, и снова увидела, что стрелка минут задержалась на одной отметке.

Владимир бросил взгляд на доску, потом на дорогу, и сказал тихо, почти для себя:

– Рано она тут.

Он произнёс это и сразу добавил громче, обращаясь к Виктору в кузове:

– Сиди крепче. Сейчас начнётся участок, который любит возвращать.

Фургон в этот момент вошёл в очередную петлю дороги, и из леса, впереди, донёсся низкий гул, похожий на далёкий ротор. Небо над верхушками деревьев оставалось пустым. Виктория автоматически подняла голову, пытаясь увидеть источник звука, и поймала себя на том, что слушает уже не воздух, а паузу между ударами подвески.

Гул повторился – ближе.

***

Рация в кабине ожила с хрипом, и в этот хрип на секунду вплелось чужое дыхание – короткое, сдержанное, знакомое. Владимир резко повернул ручку громкости, затем вернул её назад, оставив звук на грани слышимости. Он сделал это так, будто настраивал не прибор, а границу, через которую в дорогу может просочиться лишнее.

Виктория смотрела на его пальцы и пыталась поймать ритм: трещит – молчит – трещит. Машину продолжало качать, низины отдавали сыростью, холод поднимался от пола и стягивал ступни. Перчатки лежали на коленях, но она не надевала их: привычка экономить тепло приходила поздно, уже после первых двух часов дороги.

В кузове Виктор переместился ближе к борту, и оттуда донёсся его голос – громче, чем требовала ситуация.

– Слышишь, Володя, скрипит красиво. Дорога поёт.

Владимир не улыбнулся. Он произнёс ровным, сухим тоном:

– Дорога поёт, когда хочет, чтобы слушали.

И сразу добавил, не глядя назад:

– Камеру выключи на минуту. Поговорить надо.

Это «надо» прозвучало без давления, однако Виктория почувствовала, что у Владимира появился повод. Виктор в кузове замолк, потом послышалось, как он возится с сумкой, прячет технику, сдвигает мешки, чтобы освободить себе место.

– Сколько осталось? – спросила Виктория. Вопрос вышел тихим, почти шёпотом. Лес за окнами стоял близко, и громкие слова здесь звучали чужими.

Владимир поднял подбородок, щурясь на дорогу. Сосны тянулись одинаковыми рядами, заболоченные поляны появлялись внезапно, с кочками и багульником, и тут же исчезали за поворотом.

– До Бриакана часов пять-шесть, – ответил он. – Если переправы не размоет сильнее.

– А переправы… – Виктория не закончила фразу.

Владимир понял. Он коротко кивнул и проговорил, будто рассказывал не туристам, а напарнику по работе:

– Два брода. Один по настилу, второй по воде. По воде сегодня не сунемся, если уровень поднялся. Есть объезд, по лесовозной. Там колея, там железо любит ломаться.

Слова «железо любит ломаться» прозвучали не как жалоба, а как предупреждение о правилах. Виктория посмотрела на панель. Стрелки часов опять вели себя странно: минутная словно цеплялась за деление. Она отвела взгляд, чтобы не поддаваться раздражению. Дорога не терпит человека, который спорит с мелочами.

Рация снова щёлкнула. На этот раз голос вошёл чётче, с привычной уверенной интонацией Екатерины:

– Владимир, приём. Где вы?

Владимир наклонился к микрофону, но не сразу ответил. Пауза продлилась дольше обычного, в кабине успели прозвучать два удара подвески о выбоину и один глухой стук из кузова.

– В пути, – сказал он. Слишком кратко.

– В пути все, – ответила Екатерина. – Место назови. И мешки целые?

Виктория подняла брови. Вопрос про мешки прозвучал между строк. Екатерина спрашивала не о продуктах, она проверяла, что именно дошло до фургона и дошло ли вообще.

Владимир бросил взгляд на зеркало, в котором отражалась часть кузова, верёвка, край брезента. Его губы едва заметно сжались.

– Целые, – ответил он. – Едем по старой.

– По старой… – Екатерина повторила и замолчала. Молчание длилось, пока рация шипела. Затем она добавила, чуть мягче: – Смотрите под настил. Вчерашнее ушло ниже.

Владимир кивнул, хотя Екатерина не могла это увидеть.

– Понял.

Рация отключилась. В кабине стало слышно всё: комары бились о стекло редкими щелчками, где-то в недрах фургона вибрировал металл, в кузове Виктор сдвинулся.

– Про мешки она всегда так? – спросила Виктория, стараясь, чтобы вопрос прозвучал буднично.

Владимир ответил не сразу. Он держал машину на краю колеи, выбирая участок суше. Затем сказал:

– Она отвечает за людей. Про мешки тоже важно.

Слова задели, однако Виктория не показала этого. Она поняла другое: Владимир сознательно ставит их в позицию «пассажиров», не «участников». Так проще управлять дорогой и проще не отвечать на вопросы, которые могут привести к лишним объяснениям.

Виктор, услышав разговор, подал голос сзади:

– Володя, ты нас обидеть решил? Мы тоже люди.

Владимир слегка повернул голову, в голосе появилось почти дружелюбие:

– Люди. Поэтому и везу.

И добавил, будто бросил шутку, хотя в ней жила проверка:

– Вы только не спрашивайте, почему таблички тут гуляют.

Виктория почувствовала, как внутри напряглась спина. Таблички. Он заметил то же, что и она. И произнёс это вслух, нарочно. Он дал понять, что видит их реакцию и управляет разговором.

– Уже гуляют? – Виктор попытался перевести всё в игру.

– Тут всё гуляет, – ответил Владимир. – Особенно то, что прибито.

Он сказал это и снова вернулся к дороге. Виктория смотрела на лес. Между стволами мелькали белёсые полосы – прошлогодние бревна, сырые, отлежавшиеся. Настилы. Следы старых переправ. Воздух пах багульником, мокрой корой.

Фургон вошёл в очередной поворот. На обочине стояла табличка: «БРИАКАН» и стрелка. Краска выцвела, буквы местами облезли. Указатель выглядел так, будто его ставили давно, но земля под столбом свежая, рыхлая. Виктория заметила ком земли на траве, примятый след от сапога.

– Тут развилка? – спросила она.

Владимир не ответил. Он сбросил скорость и посмотрел на стрелку. Потом – на дорогу впереди, которая уходила в лес тем же серым коридором, что и раньше.

Из кузова Виктор хрипло усмехнулся:

– Ага. Возвращает.

Слово повисло в воздухе. Владимир на секунду отвёл взгляд в сторону, туда, где за деревьями просматривалась открытая площадка. Её не было видно полностью, только кусок серого неба и тонкая линия мачты.

– До Бриакана ещё далеко, – сказал Владимир и включил поворотник.

Поворотник щёлкнул один раз, второй, третий. Щёлканье совпало с треском рации, которая вдруг сама подняла голос. В динамике коротко прозвучало:

– …к площадке… – и снова тишина.

Виктория сжала перчатки на коленях. Владимир свернул. Дорога резко изменилась: камни стали крупнее, колея глубже, кусты ближе к борту. Впереди, за деревьями, вдруг поднялся гул ротора – ближе, чем ожидалось.

Кто-то запускал Ми-8. Сегодня. Сейчас. И вопрос уже не про километры. Вопрос про то, почему они услышали этот звук раньше, чем должны были.

***

Фургон выкатился из леса на открытое место, и тишина ударила сильнее, чем гул двигателя. Владимир заглушил мотор, и сразу стало слышно, как вокруг живёт воздух: комары звенели плотным облаком, из тайги шел гул ветра, растягивался и возвращался эхом от пустого пространства.

Вертолётная площадка Бриакана оказалась шире, чем представлялось по рассказам: вытоптанная земля, серые пятна песка, следы колёс. По краям стояли лесовозы и грузовики, их кабины темнели стеклом, бамперы покрывала грязь. На одном кузове висела мокрая цепь, она тихо позванивала от ветра.

А дальше – Ми-8. Он стоял ближе к середине площадки, с опущенными лопастями, с раскрытыми боковыми люками. Рядом суетились двое в рабочей одежде: один присел у шасси и что-то проверял фонариком, другой переносил ящик с инструментом. Запах керосина уже висел в воздухе, смешиваясь с сыростью.

Виктория вылезла из кабины, ноги сразу отозвались болью. Колени будто забыли свою работу, стопы в ботинках стали чужими. Она сделала пару шагов, чтобы вернуть себе контроль над телом, и оглянулась на Владимира.

Владимир вытянул из кабины один из продуктовых мешков и поставил на землю. Меловая отметка на мешке выглядела чётче, чем утром, будто кто-то обновил её в дороге. Виктория заметила это и отвела взгляд, чтобы не дать Владимиру лишнего повода для разговора.

Виктор спрыгнул из кузова почти радостно. Плечи расправились, глаза засветились привычным азартом. Он поднял камеру, затем вспомнил приказ Владимира и на секунду замялся. Потом всё же повесил ремень на шею и пошёл к вертолёту, стараясь выглядеть человеком, который просто интересуется техникой.

– Здравствуйте! – крикнул он пилотам. – Можно глянуть?

Один из мужчин поднял голову. Лицо у него было усталое, загорелое, с короткой щетиной. Он посмотрел на Виктора, на камеру, затем на мешки.

– Внутрь не лезь, – ответил он. – Снаружи смотри.

Тон звучал спокойно, однако в нём читалось ограничение. Виктор сделал вид, что и не собирался спорить, и остановился у кабины, разглядывая приборы через стекло.

К ним подошёл третий мужчина – выше остальных, в куртке с нашивкой. Он шёл уверенно, но шаги звучали мягко. Этот человек оглядел площадку, вертолёт, затем посмотрел на Викторию, будто оценивал её состояние.

– Дмитрий, – представился он, не протягивая руку. – От вас Екатерина звонила.

Имя прозвучало так, будто оно закрывало лишние вопросы. Виктория кивнула.

– Доехали? – спросил Дмитрий и тут же уточнил: – По настилу прошли?

Вопрос был точным. Он не спрашивал «как дорога», он спрашивал про конкретное место. Виктория ответила, выбирая слова осторожно:

– Прошли. Владимир подложил брёвна.

Дмитрий посмотрел на Владимира. Владимир коротко кивнул. Между ними прошла молчаливая договорённость, и Виктория почувствовала себя лишней в этом обмене.

– Тогда нормально, – сказал Дмитрий и сменил тему. – Сейчас разгрузимся, потом в посёлок. Ночь короткая. Завтра ранний подъём.

Виктор, не отрываясь от кабины, спросил:

– Завтра точно летим?

Пилот у шасси не поднял головы. Ответил Дмитрий. Он улыбнулся так, чтобы вопрос потерял остроту:

– Тут слово «точно» не любят как городе. Тут любят смотреть вверх.

Он поднял руку и указал на небо. Небо действительно просматривалось широкой чашей, и по нему шли светлые полосы высоких облаков. Ветер был ровный, без резких порывов. Виктория поняла: Дмитрий показывает надежду, но оставляет себе право отказаться от обещаний.

Разгрузка пошла быстро. Владимир работал молча, переносил мешки к вертолёту, отмечал что-то для себя по весу. Виктор помогал, но делал это так, чтобы всё равно оставаться «наблюдателем» – подхватывал мешок, смотрел на лопасти, делал пару кадров, снова подхватывал мешок. Дмитрий следил за этим и время от времени бросал короткие фразы, которые звучали как шутки, но в них прятались указания:

– Камеру потом. Сейчас руки.

– Сюда ставь, сюда не ставь.

– Трос не трогай.

Виктория перенесла свой рюкзак и одновременно ловила новые детали: следы солярки на земле, кусок красной ткани на ветру у края площадки, мелкие болты на крышке ящика, которые кто-то разложил по порядку. Всё вокруг было слишком организованным для места, которое должно быть «краем дороги». В этой организованности чувствовалась ежедневная дисциплина людей, живущих в труднодоступности.

К вечеру их разместили в маленьком домике рядом с площадкой. Там пахло сушёной рыбой и горячим железом печки. На стол поставили чайник, алюминиевые кружки, хлеб, банку тушёнки, нарезанный лук. Виктория села, ноги гудели, в пальцах оставалась вибрация дороги.

Дмитрий пришёл позже, снял куртку, бросил на спинку стула. Он ел быстро, делая короткие паузы между глотками чая. Его взгляд время от времени уходил к окну, к полосе неба. Он держал разговор в нужных границах: отвечал, не раскрывая лишнего, шутил, уходя от прямых формулировок.

Виктор попробовал снова:

– Погода-то завтра… чистая?

Дмитрий посмотрел на него спокойно.

– На утро обещают. Утром здесь решают быстрее, – сказал он. – Спать ложитесь раньше. Виктория, вам лучше отоспаться. Взлёт тряхнёт.

Он произнёс это буднично, однако Виктория уловила другой слой: «тряска» относилась не только к вертолёту. Он предупреждал о состоянии, к которому надо подготовиться.

После ужина Виктория вышла на крыльцо. Небо стало прозрачнее, шум площадки ушёл, только комары продолжали свой настойчивый звон. Ми-8 темнел на фоне земли, силуэт выглядел неподвижным, но от него всё равно шло напряжение, которое чувствуется рядом с техникой, готовой подняться.

Телефон в кармане завибрировал. Сообщение от Екатерины. Виктория открыла его и замерла: вверху экрана время показывало 08:00.

Те же цифры, что утром, когда они грузились у Ивана.

Виктория подняла голову к небу, затем посмотрела на площадку, на Ми-8, на пустые грузовики у края. Внутри поднялся холод, уже без участия дороги.

Если часы вернулись к восьми, то куда вернулся день?

Глава 3. Вертолёт над тайгой

– Рога кабарги, туристический раритет. Два. Возьмете?

Фраза врезалась в ухо ещё до того, как Виктория успела согреть ладонь о кружку. На площадке уже жил утренний шум: где-то звякнул металл, кто-то хлопнул дверцей машины, в стороне коротко кашлянул генератор. Вертолёт стоял рядом – серый, тяжёлый, с тупым носом и ещё неподвижными лопастями. Воздух пах керосином и мокрой травой; туман лежал клочьями по краю поляны, оставляя островки прозрачности, где виднелись стылые сопки.