Страсти по Синестету

Братья возвратились туда, где когда-то их спасла волчица. Место выглядело замечательно. Большая река, где можно вести торговлю, семь холмов, которые удобно защищать. Но согласия, на каком берегу нужно возводить город, между братьями не было. Каждому, казалось, тот, с чьей стороны вырастет город и будет его правителем.

Обе армии признали властителями своих военачальников, и строительство началось на разных берегах одновременно. Древесины для стройки не хватало, из-за неё происходили стычки, которые заканчивались убийством. Братья понимали — так продолжаться не может, и однажды Ромус вышел к людям и огласил, что видел знак, шесть огромных коршунов кружили над его поселением, а значит, его выбор одобрили боги. На следующий день Римус обратился к людям, заявил, что видел такой же знак, только коршунов было двенадцать, после его слов над ним действительно взвились коршуны. Римус подкупил птицелова, чтобы тот принёс ему птиц и выпустил их, после условного знака. Уловка подействовала, в обеих армиях пошли слухи о том, что Римус истинный правитель.

Довольный, тот явился к Ромусу и застал его за копанием рва вокруг будущих стен. «Зачем ты копаешь эту канаву?» Ромус ответил: «Ты хитёр, птицелов мне всё рассказал, прежде чем я вздёрнул его!» Римус подошёл к самому рву: «Ты противишься воли богов? Как эта яма защитит тебя от них?» Ромус распрямился и глянул на брата: «Тот, кто перейдёт ров без моего дозволения, будет убит!» Римус загоготал, разбежался и перескочил яму: «Ну и что ты сделаешь? Вот он я!» Ромус приблизился к брату, положил руку ему на плечо и пронзил того мечом. Взял тело за ногу, оттащил к реке и бросил в воду. Закипевшие железные котлы, из которых смолили брёвна, запищали. Сначала тихо, потом громко и прерывисто.

— Давай адреналин!

— Реакция на атропин пошла!

— Завёлся лётчик!

— Куда его?

— В Боткинскую давай!

Мужской голос был нахальным, в нём скрежетала неприязнь. Спасённый очнулся, но не мог вспомнить, что случилось. Воспоминания путались. Машина скорой помощи тряслась и подскакивала, будто ехала по колдобинам. Левый глаз не открывался, правый видел мутно, всё вокруг расплывалось. Он ощущал жжение внутри тела и сотрясался от мелкой дрожи. Пострадавшего окутывала металлическая фольга золотистого цвета, тепла от этого космического покрывала не было, и холод был нестерпимым.

— А что на нормальное одеяло у нас в государстве денег нет? — голос спасённого был сиплым, лицо вздулось, будто его искусали пчёлы.

— О, сбитый лётчик голос подал — произнёс тонкий голос. Он звучал с такой интонацией, словно человека подняли из тёплой постели и выгнали на мороз февральским утром.

— И что нам поведал падший Карлсон? — съязвил Нахальный.

— Говорит, домашнее одеяло ему подавай, наше Его Сиятельству не подходит — издевалась Тонкая.

— Что случилось?

— А я думал, это вы нам Ваше Сиятельство, расскажете! — огрызнулся Нахальный.

— Вы упали с моста, какие-то подростки вызвали скорую, то, что вы не утонули — это чудо, скажите спасибо вашей куртке, просто спасательный жилет. Первую помощь мы оказали, везём вас в больницу. — голос Тонкой потеплел.

— Что с моим глазом? — пострадавший с трудом двигал бровью, ощущал, будто его лицо — резиновая маска.

— Всё, нет больше глаза, будешь как циклоп! — добивал Нахальный — Пить меньше надо!

— При падении вы ударились головой, состояние глаза оценить сложно, вы ещё и в ледяной воде пробыли минут двадцать. Приедем в больницу там, и диагнозы ставить будут. Потерпите, мы скоро приедем. — Тонкая склонилась над спасённым и поправила резиновую трубку у него в носу. Ему показалось, что она улыбнулась. Её длинное, узкое лицо в прямоугольных очках было синевато-бледное, будто фарфоровое.

— Надь, у тебя когда дежурство следующее?

— Надежда, очень приятно, меня Костей зовут — спасённый попытался улыбнуться, лицо при этом сделалось жутковатым.

— Отдыхай Костя, тебе разговаривать вредно! — Тонкая вколола Косте что-то, и он погрузился в вязкую дрёму.

Выпал он из неё, когда его выгрузили из машины. На него с памятной доски глазел бородатый мужик. Из памяти всплыло имя. Козьма Терентьевич Солдатёнков — богатый делец и крупный книгоиздатель. Он скончался в 1901 году за десять лет до постройки бесплатной больницы для бедных и никогда не видел своё детище. И это не самое несправедливое, в 1920-м его больницу переименовали. В факте переименования не было ничего необычного для Москвы после революции, однако сменщик вызывал замешательство. Больницу назвали в честь известного врача Сергея Петровича Боткина, сын которого по собственному желанию остался с низложенным императором Николаем Вторым и был расстрелян вместе с императорской семьёй в подвале Ипатьевского дома в Екатеринбурге летом 18-го. Удивительно, новые чиновники, принимавшие решение о названии, забыли об этом всего лишь через два года, хотя Костя подозревал, что они просто могли не знать об этом по причине секретности произошедшего расстрела. Несмотря на гений Боткина, понижение Солдатёнкова с больничной вывески до мемориальной доски пятого корпуса, казалось, Косте не очень этичным, пока его перегружали с одних носилок на другие, под укоряющим взглядом Козьмы Терентьевича.

Костя постепенно осознавал последствия произошедшего. Если рассказать про самоубийство, от психиатрического отделения не отвертеться. Смысла жить Костя не видел, но прозябать в отделении для душевнобольных, самоубийц и психопатов не хотел. У него выстроилась вполне достоверная версия для врачей: сегодня он крепко пил с друзьями в баре, где его видели без малого полсотни человек, которые знают его не первый день и могут подтвердить это. Знакомым тоже можно рассказать про «большую дозу егермейстера, смешанного с лагером номер 8». Затем он отправился домой, пешком, хотел подышать и проветриться, на мосту ему стало плохо, голова закружилась, и он упал. Очнулся в «скорой», своего чудесного спасения не помнит. Рассказ казался правдоподобным, и пострадавший немного успокоился. Сейчас всё произошедшее напоминало дурной сон, с пошлым сюжетом, но открыть истинный мотив попытки самоубийства Костя был не готов и гнал любые мысли, которые возвращали его на тот злополучный мост.

Приёмный покой был густонаселён. Больничный лабиринт Минотавра заполняли прямоходящие и прямолежащие пациенты, в ожидании своей Ариадны в синей медицинской форме. Огромные двери кабинетов работали от нажатия кнопки, раздвигались, откатываясь по узким рельсам, открывали портал в мир «здоровья и доброжелательности». По висящему в углу телевизору пухлый дядечка в дорогом костюме отчитывался «какого прогресса добился город в финансировании медицины» и о том, что «бесконтактность в эпоху пандемий и эпидемий является краеугольным камнем здравоохранения». Каталку поставили у стены, и пока Тонкая подписывала документы, Костя без особого интереса одним глазом рассматривал картину над собой. На ней радостно струились молочные речушки и блестели кисельные берега. Сказочная идиллия была обрамлена грубой деревянной крашеной рамой, спиленной и сколоченной как попало.

Через какое-то продолжительное время к нему подошла его Ариадна и, положив на него сверху, как на полочку контейнер с едой, покатила вглубь лабиринта. Костя с заклеенным глазом ощутил себя Кутузовым, пытаясь рассмотреть содержимое пластиковой коробочки. Удивляясь, как тот вообще под Бородином что-то видел. Каталку остановили перед кабинетом, космическая дверь, не спеша, раскатилась, ввезли в яркое помещение, где разило нашатырём.

— Так, кто тут у нас Константин Сергеевич? Сейчас будет маненько бо-бо. — Здоровый детина пристегнул Костю ремнём к креслу, на голову надели фиксатор, так чтобы пациент не мог пошевелить ею, а затем безжалостной рукой вкололи инъекцию под глаз. Вид приближающейся к зрачку иглы вызвал приступ тошнотворного ужаса. — Вот и ладушки, следующий!

В ожидании операции Костя сидел в кресле-каталке в больничном коридоре и ждал, когда за ним явится «синяя униформа» и утащит в другую часть лабиринта. Справа на скамье сидел дед, Костя плохо видел, но по запаху точно понял, что это дед. С другой стороны, от него сидела женщина, это он тоже понял по ядовитому аромату вечерних духов, выжигающему всё живое обширным радиусом поражения.

— Вы посмотрите на них, ходят и ходят, и хоть бы что им, а ты сидишь и сидишь! — пробасила соседка, ёрзая на скрипучем сиденье.

— Надо и ходят! — бурчал дед.

— Вы не могли бы, молодой человек, глянуть, какой кабинет тут мне написали? Понапишут своих каракулей, а ты сиди, глаза ломай. — обратилась к Косте ядовитая.

— Я не могу, я не вижу — устало ответил Костя.

— Слепой! — заключил дед.

— Как Фанни Каплан! — согласилась с ним ядовитая.

— Как же она в Ленина стреляла, если слепая была? — Костя даже удивился тому, зачем он продолжил эту неуместную беседу.

— Как-как от сердца, знаете, молодой человек, что от сердца сразу в сердце попадает. — вздохнула ядовитая, а Костя удивился ещё раз, теперь уже логике и лаконичности объяснения.

— Его, кстати, на этом же этаже оперировали — добавил дед.

— Кого? — спросил Костя.

— Кого-кого, Ленина.

— А оперировал его врач Розанов, с которого Булгаков своего профессора Преображенского срисовал. — Заговорщицким тоном сообщила ядовитая. Она приблизилась к Костиному уху и громко сказала: — При больнице дворник был, как звали, не помню, болел сильно, маялся, навязался Розанову, тот ему и пришил козлиную железу, тот выздоровел и снова дворничать взялся. Но про него сплетни поползли, вроде как по ночам он в козла превращается и девиц портит, он узнал про это и уволился, не вынес срама.

— Железу чего? — переспросил теряющий нить повествования Костя.

— Чего-чего… Ясно как день! Предстательную, конечно, и потом вся Москва звала его «козлиный мужик» — припечатала ядовитая.

— Ну какую предстательную? Вы что? Козлиному мужику поджелудочную вставили! Не знаете, так молчите! — вспыхнул дед.

— Вам бы лучше мозги вставили, молчали бы, если не знаете, мне его жена рассказывала! — соседка приняла вызов, и дуэлянты разошлись к барьеру.

— Какая жена? Ну какая ещё жена?

***

Костю вкатили в операционную и переложили под огромный белый фонарь, вкололи в вену иглу, и он поплыл по молочной реке, обрамленной кисельными берегами. На излучине ступил на сушу, спустился в пышно отделанный подвал и взглянул на себя в зеркало. На него глазел козлиный мужик. Среднего роста, худой, с нездорово длинными руками. Лицо грубое, толстый нос, нечёсаная борода. На лбу под всклокоченными волосами виднелся старый фиолетовый шрам. Одет был в чёрный кафтан, шаровары и сапоги.

— Куда же вы, голубчик? Рано, рано ещё в опочивальни! Сейчас десерт велю подавать. — мужик обернулся, взглянул на говорившего. Тот был юн, строен, в форме поручика, его левый глаз был водянисто-серым, а правым бледно-голубым.

— Субботин, не томи, вели подавать, а то я после няни квёлый стал, хороша у тебя няня! — мужик похлопал себя по животу.

— Ну так-с, такой баранины как у князя не сыскать-с во всей империи! Потерпите, голубчик. — Субботин поднял небольшой колокольчик на деревянной ножке и трижды позвонил. Двери открылись, и лакей привёз серебряный сервировочный столик на маленьких колёсах и, раскланявшись, удалился. На нём стояла витая фарфоровая тарелка, доверху наполненная пирожными, и маленькая узкая ваза с нарциссами. — Ну-с вот душа моя, личный поставщик Его императорского величества сам пёк! Разве не прелесть? Совершеннейшая прелесть!

— Да, Субботин, знаешь, чем меня во грех вогнать. — Мужик скривил рот, и откусил кусочек кремового пирожного.

— Знаю-знаю, батюшка, чем угодить-с. Не казните себя, всё вам, всё вам. Кушайте. Да и чаем припивайте. А я вас оставлю на одну минуточку, голубчик, велю топить камин, посидим, винца хлопнем, при камине-то оно как? Не дурно-с? — Субботин встал, учтиво поклонился и вышел.

— Иди-иди, лебезун. — тихо буркнул мужик.

Поручика не было четверть часа, и мужик ходил по комнате, вздыхая, охая, в животе гадко бурлило.

— Ну, куда ты пропастина-Субботин делся, побегу я, поздно! — сказал мужик, когда дверь распахнулась. На пороге стоял бледный поручик.

— Отбегался шельма! — Субботин выпрямил руку и грохнул выстрел. Мужик упал на пол, перевернулся на живот и затих. Убийца подошёл, пнул тело. — Господа, прошу, дело в шляпе!

В комнату тихо на дрожащих ногах зашли трое.

— Благодарю вас, поручик! Империя не забудет вашего подвига! Я не забуду! — Сказал высокий красавец.

— Полноте, князь! Это мой долг! — Субботин, белый как бумага, подошёл к буфету, вытащил бутылку коньяка и сделал несколько глотков.

— И тем не менее! — продолжил князь — Убийство возьму на себя я и господин депутат. Нам ничего не будет. А вот о вашем участии лучше умолчать! Вас не помилуют! — князь подошёл к убитому.

Неожиданно труп подскочил, как будто на пружинах, и вцепился в горло князю. Глаза мужика лезли из орбит, а изо рта шла белая пена. Субботин, покрылся пятнами фиолетового цвета, соскочил и несколько раз выстрелил. Мужик повалился, глаза закатились. Поручик подошёл ближе и пустил пулю в лоб убитому. Депутату стало дурно, он опростался тут же в углу.

— Сатана, не меньше! Столько яда сожрал и ничего! — князь поправлял галстук и воротничок. — Возьмите себя в руки, господа, дело ещё не кончено!

Труп укатали в овчину, водрузили на бричку, отвезли до моста и скинули в реку, мужик медленно пошёл ко дну и растворился во мраке.

Глава III

Валериан родился на седьмом месяце. Если бы не достижения медицины, он совсем бы не появился на свет. Его явление было противоестественным, но мать очень хотела ребёнка, во что бы то ни стало. Она выла и призывала на помощь все высшие силы: только бы он выжил! И это ему удалось. Он был особенным. Память Валериана непостижимым образом хранила воспоминания незамутнёнными. Он помнил всё в мельчайших деталях. Даже себя в утробе. Каждый прожитый день был похож на фотографию в соцсетях, и он в любую минуту мог вернуться к ней. Когда его отрезали от матери, ему стало холодно и страшно. Единственным желанием было снова стать одним целым с ней. Ладонь ударила по спине, и его заперли в прозрачной коробке. Он пытался звать мать, но получалось «ва-ва-а-а». Чем громче, тем дольше приходилось ждать. Когда Валериан совсем терял веру, то появлялась она: горячая, мягкая. Он глазел на неё и плакал от восторга, открывал рот, присасывался. Непослушные руки махали, отказывались подчиняться, но усилием воли он заставлял их вцепляться в мать. Свидания были короткими, и голод скоро возвращался.

Второе чувство, которое преследовало его — боль. В теле была небольшая аномалия, полость за грудиной, врачи не могли объяснить её природу, ничего смертельного не было, просто маленькая пустота, которую со временем заполнят увеличивающиеся органы, но причинявшая постоянную боль. Она была нескончаемой, в редкие моменты, когда отступала, он проваливался в забытье, но она всегда возвращалась. Однажды в бесконечных муках его рот стал острым. Когда мать кормила, он впился в грудь изо всех сил, чтобы она почувствовала то, что он испытывал. Она закричала. Валериан орал вместе с ней, но ему стало легче, будто передал часть боли ей. С того дня он кусал её постоянно, пока в один день ему не сунули в рот бутылку, и материнскую грудь больше не давали.

Как-то они шли по парку, он разглядывал камешки, грязные ржавые листья, мусор, и увидал своё отражение в луже. На него смотрело что-то тёмное, над головой развевались чёрные отростки, они тянулись в разные стороны, ощупывали мир. В отражении появилась косматая морда. Валериан поднял голову, перед ним стоял пёс, на длинном поводке, ростом с него и обнюхивал. Протянул псу руку, но тот неожиданно злобно зарычал и вцепился в неё. Набежали взрослые, животное оттащили. Мать подхватила орущего ребёнка и прижала к себе, Валериан укусил её за щеку и почувствовал, что рука больше не болит. После его показали врачу и подарили игрушку, чтобы унять плач. С тех пор он всё требовал криком.

Однажды она вела его по улице. Он орал. Орал и смотрел, что она сделает? Но мать не делала ничего, она позволяла себя пытать. Кричал всё громче, его голос охрип и стало больно, но это заставляло ещё сильнее драть глотку. Когда невидимая нить терпения оглушающе лопнула, мать швырнула сумку себе под ноги, закрыла лицо руками и разрыдалась. К ней подошла незнакомая женщина, успокаивала её. В конце разговора она протянула маленькую блестящую упаковку с таблетками. Мать поблагодарила, выпила одну и стала равнодушной. Валериан смотрел и вдруг понял, что она чужая, она не может его любить. От этого внезапного прозрения он почувствовал страшную обиду. Его крикливые требования не действовали на неё. Он закатывал истерики всё чаще, но мать лишь уходила из комнаты. Валериан решил, что отступать нельзя, на прогулке забрался на детскую горку, и потребовал новый велосипед «как у того мальчика» иначе он прыгнет вниз. Мать взглянула на него безразличным взглядом, встала, отвернулась и зашагала в сторону дома. Валериан прыгнул. Ударился головой, со лба стекало что-то липкое. Мать в слезах подбежала, подняла, прижала к себе, сказала: «прости, я не могу, я плохая мать!» В больнице ему наложили швы. На следующий день велосипед ждал его у постели.

Но крик срабатывал не со всеми. В школе было особенно трудно, он ненавидел её до дрожи. Все эти правила, надменные учителя, мерзкие одноклассники. Первый класс дался ему тяжело, он был неусидчивым, от прописей болел палец, а математика доводила до бешенства. В классе его недолюбливали, иногда даже били, единственный, кто с ним общался — приятель Костя. Особой симпатии Валериан к нему не испытывал, но тот хотя бы не травил его за имя и не распускал руки. Ходили друг к другу после уроков, и все вокруг считали, что они друзья. Правда, бывать у Кости ему не нравилось, семья жила крайне бедно, и довольно часто вместо обеда ему предлагали кусок чёрного хлеба, посыпанный солью. Матери у приятеля не было, они вместе с младшей сестрой Родей жили с отчимом, который частенько приходил пьяный и поколачивал Костю. Но один случай заставил испытать благодарность к приятелю, показав ему, как нужно вести себя с людьми, что изменило жизнь Валериана навсегда.

Это случилось в конце четвёртой четверти. Костя зашёл поиграть в приставку, своей у него не было. Играл он плохо, постоянно проигрывал, расстраивался, хотя и старался не подавать виду. Валериану это нравилось, он с наслаждением обыгрывал приятеля и чувствовал от этого своё превосходство, иногда снисходительно поддавался, но лишь для того, чтобы у Кости не пропал интерес. В следующем раунде уничтожал соперника с особой издёвкой. Смертельную схватку между двумя бойцами он заканчивал специальной комбинацией ударов, разрывая проигравшего на части.

— Фаталити, ха-ха-ха — понижая голос, процедил Валериан.

— Ты просто все суперудары знаешь! — бубнил покрасневший Костя.

— А чего ты их не используешь?

— Не знаю как. — Костя положил джойстик и взглянул на соперника — Покажи мне, как они делаются.

— А что мне за это будет? — Валериан скривил лицо.

— Ну хочешь, я тебе рогатку подарю, с медицинским жгутом, если горохом стрелять, знаешь, как прижигает?

— Горохом? Ну не знаю.

— Бери Вал. Я её сам три дня строгал!

— Ну ладно, когда отдашь?

— Завтра, честное слово! — Костя выбежал из комнаты и когда вернулся, держал в руках тетрадь и ручку.

Вал лениво перечислял комбинации кнопок, а Костя записывал, делал пометки, за что отвечает та или другая последовательность. С того дня они взяли перерыв, чтобы Костя выучил все приёмы. Как-то Вал застал соперника на перемене, тот сидел, уединившись в углу, и что-то мял. Подглядел. У Кости в руках была картонка, на которой была нарисована копия джойстика, и тот нажимал кнопки, сверяясь с тетрадкой. Вал расплылся от сладкого чувства превосходства и не стал мешать, хотя посмеяться над нищетой приятеля жутко хотелось. Через неделю Костя заявил, что готов к бою и противники отправились к месту поединка, правда, проходя мимо двора за ними, увязалась Родя, и отделаться от неё не получалось, а сбежать и оставить сестру Костя отказался. Первую схватку Вал провёл полулёжа, без особого энтузиазма и проиграл. Сказал, что поддавался. Вторую провёл уже серьёзно, но всё равно продул. Разозлился и в третьем бою использовал все суперудары даже те, про которые не сказал противнику, но результат был тот же. Костя покраснел, не говорил ни слова, но в его лице что-то изменилось, на нём проступила улыбка, вытер мокрые ладошки о брюки, спросил: «Ещё?»

— Дай сюда, сломаешь! — Вал вырвал у Кости джойстик из рук, швырнул на пол, вышел из комнаты.

— Чего ты? Это же игра!

— Не хочу больше, надоело!

Костя и Родя прошли за Валом и застали его сидящим на столе в комнате. Тот распечатал леденец-свистульку, дунул в него, облизал.

— Это конфета-дудочка? — Восхищённо спросила Родя.

— Ага, мама привезла, у меня вот сколько — Вал спрыгнул со стола, открыл стеклянную дверь полированной стенки, достал яркую коробочку, доверху набитую разноцветными леденцами, и, показал Роде.

— А дай посмотреть? — Глаза девочки округлились.

— Ну только посмотреть. Мама заругает, она сказала сосчитает их, чтобы я много сладкого не ел, зубы не испортил. — протянул ей упакованный леденец.

Родя покрутила его и вернула. Вал положил леденец на стол, сказал: «Вам пора, сейчас мама придёт», и пошёл в прихожую. Костя отправился следом, Родя задержалась.

— Ну ты, где там, Родька? — крикнул Костя.

— Бегу! — Она вылетела из комнаты, запрыгнула в сандалии и, не застегнув их, бросилась к дверям, зашлёпала вниз по лестнице. Вал проводил Костю, вернулся к столу, леденца на нём не было.

— Дурак! — Вал встал у окна, дождался, пока брат с сестрой исчезнут за углом, и вышел во двор.

Дойдя до подъезда Костиного дома, спрятался за деревом, стал ждать. Через час из-за угла появился их отчим: грузно шагал по тротуару, странно расставляя ноги, словно моряк на палубе. Когда он поравнялся с деревом, Вал выбежал к нему, сделал жалостливое лицо и сказал, мол, ваш сын украл у меня дудочку и теперь мне влетит от мамы. Для убедительности пустил слезу. Отчим нахмурился, достал из кармана засаленную купюру и протянул мальчику. Отодвинул того рукой и отправился домой, шагая так, будто вбивает сваи. Вал утёр нос и вприпрыжку убежал.

На следующее утро Костя пришёл в школу со здоровенным синяком на лице и разбитой губой.

— Прости её, она больше так не будет! — Костя выложил на парту леденец и сел рядом.

— Тебе досталось от отца?

— Он мне не отец! Да ладно, он всегда так делает, когда напивается!

Валу показалось, что Костя сейчас разревётся, но тот стиснул зубы и сдержался.

— Почему не сказал, что это не ты?

— Не сказал и не сказал! Не обижайся, ладно? Родя, правда, больше так не будет. — В класс зашёл учитель, и Костя отправился на место.

Вал сидел ошеломлённый. Добиваться своего криком — глупо. Гораздо действеннее получать то, что нужно обманом. С тех пор Вал по-другому вёл себя со взрослыми, он перестал спорить, принял правила, выполнял все указания учителей точно, быстро, был вежливым. После уроков, помогая классному руководителю, он как бы случайно открывал тайны и сдавал одноклассников.

Чтобы его за это не били, он отправился в спортивную секцию. В школьном холодном зале набирали детей для занятий борьбой. Низкорослый тренер выстроил новичков по линии, и оказалось, что Вал выше остальных претендентов на полторы головы. Выданное кимоно было не по размеру, висело на нём как на вешалке. Напротив, была построена другая шеренга из тех, кто занимается не первый год. Осмотрев новичков, тренер вызвал Вала на маты и другого мальчика из противоположного строя. Противник был ниже ростом, пояс был завязан особым узлом. Тренер попросил продемонстрировать приём, и мальчик хитро ухватил Вала за грудь и провёл бросок через плечо. Вал не ожидал, что его тело так легко оторвётся от земли, ноги выписали круг в воздухе, он не успел ничего понять и сгруппироваться при падении. Ударился наотмашь спиной о мат. Боль была такой, что не мог вдохнуть, его поставили на ноги, поправили кимоно, отправили в строй. После того как экзекуция была проведена со всеми новобранцами, их распустили по домам. Больше Вал там не появлялся.