Чудовище для дракона

Данила шел следом, с высоты своего роста подсказывая девушке, в какую сторону двигаться. Один лишь раз споткнулась Марья, не заметив ослепшими от слез глазами и налетев на плечистого светловолосого мужчину в плаще, стоявшего к ней спиной. «Не припомню его в нашей деревне…» – но додумать эту мысль она не успела.

Совсем рядом раздались рыдания, и Марья зашагала быстрее: обнявшись, в центре площади жались друг к другу отец и мать, а между ними, зажатая в руках, как будто одно это способно было спасти ее от страшной участи, стояла Лиза, бледная, зареванная, выглядящая не на шестнадцать своих лет, а как ребенок, наряженный в не по годам взрослое платье.

Девушка кинулась к семье, обнимая всех сразу. Слезы против воли полились из ее глаз, да только сейчас они были от радости, не от горя, ведь она нашла путь спасения, а значит, плакаться было глупо. Да и не боялась она уже дракона. Во всяком случае, даже если и боялась, то сильно меньше, чем до разговора с вековухой. Отчего-то она знала, что старуха говорит правду, а, стало быть, с нею все будето хорошо, и выбор, ею сделанный, все же правильный.

– Все разрешится, Лизонька, батюшка! Матушка, не лей понапрасну слезы. Будет, говорю, хорошо все!

Родители недоуменно поглядели на старшую дочь. Даже староста грозно насупил брови, мол, не трави родителям душу понапрасну, ничего уже не изменишь, но девушка не изменилась в лице и продолжила улыбаться, а после повернулась к людям:

– Люди добрые! – ее голос, дрожащий, но громкий, вознесся над толпой. Марья крепко сжала кулаки, не позволяя себе передумать. – День наступил страшный, день пришел черный. Снова душегуб жертву просит, но не быть ею Лизе, не дам сестру. Не позволю! Лиза моя еще юна, еще жить да жить ей! В девках пусть сидит, с Марфой играется. Я в невесты пойду, мне невестою быть! При всем честном народе говорю: такова моя воля. А кто против воли моей выступить хочет, пусть говорит сейчас или замолчит навеки.

Воцарилось страшное молчание. Никогда прежде ни одна дева сама в лапы дракона не просилась, и решение девушки ужаснуло односельчан. Некоторые посчитали ее безумной, некоторые пожалели, но больше всех было тех, кто был рад, что она выбрала такой путь, и теперь покидала деревню, оставляя другим семьям шанс не разлучаться с любимыми дочерьми еще какое-то время.

Оглядев людей, Марья остановила взгляд на лучшем друге. Тот стоял бледный, и руки у него тряслись, как у запойного пьяницы, словно не только Марья покидала его сейчас, но и с ней вся его жизнь:

– Прости, Данила, жених мой любезный! Стало быть, освобождаю тебя от клятвы, другую себе найдешь, счастлив будешь! Про родителей моих только не забывай, больно люб ты им, Данила.

До мужчины не сразу дошел смысл ее слов. Замерев истуканом, он не сводил с девушки глаз, и лишь ходящие на скулах желваки выдавали его напряжение.

– Что же ты наделала, Марьюшка?.. Дуреха моя, любимая моя… – наконец прошептал он так тихо, что его не расслышал никто, кроме самой девушки. От осознания, какую боль она причинила своими словами близкому человеку, у нее неистово закололо в груди, а на ресницах против воли задрожали слезы. Не справившись с волнением, Марья отвела взгляд, отвлекаясь на сестру:

– Полноте, Лизка! Еще сама в драконьи невесты запросишься, как все дела по дому маменька с тятенькой на тебя скинут! Ты гуляешь день деньской, о забавах думаешь, а по хозяйству я хлопочу. Теперь тебе больше достанется, и неясно, кому из нас будет хуже: мне у Дракона невестой или все же тебе в черном теле заместо старшей сестрица по дому работать!

В толпе раздались редкие смешки: веселый нрав девушки и в горестную минуту умел поднять настроение, а сейчас и подавно хотя бы на миг отвлек всех присутствующих от дурных мыслей.

– Мне, собственно, без разницы, Марья-дурында, ты или Лиза. Меньше мельтешить будешь, мне же лучше, – скрипучий голос старосты над ухом не разозлил в этот раз, лишь раззадорил: не один староста прощался с ней в эту минуту, теперь и она навсегда расставалась с противным стариком, которого всю жизнь должна была слушаться и уважать.

Нарастающий гомон толпы, удивленной ее решением, прервал рев с опушки леса. Мужики, вернувшиеся днем половиной группы, озабоченно переглянулись, памятуя о встреченных в чащобе монстрах. Вера в обережную границу, отделяющую деревню от проклятого леса, казалась нерушимой, но то и дело возникающие в пределах видимости монстры подтачивали ее, лишая людей надежды и сея панику и уныние в рядах деревенских жителей. Вот и сейчас в глазах людей застыл страх, и Марья тоже невольно прижалась к Даниле.

– Все ближе, черти поганые! С каждым днем все ближе! – староста сплюнул на землю от досады, а после схватил девушку за рукав, притягивая ее ближе. – Ступай, девка, на помост, да руки раскинь, как крылья. Зови дракона! Зови жениха на помощь!

Та послушалась старика. Впервые, пожалуй, на своей памяти. Заступив, куда велено, она громко закричала, и дракон явился. Не сразу, но вскорости обдало толпу пылью, взметенной его могучими крыльями. Не заметив невесту, пролетел он над толпой в сторону леса, где минутой спустя пуще прежнего страшно заверещали чудовища, сжигаемые заживо таким же, как и они сами, монстром. Дрожа, Марья лишь шире расправила плечи, дальше раскинула руки. Вот-вот закончится злая трапеза, и явится жених за своей наградой!

Закрывшие небо исполинские крылья приземлившегося дракона едва не смели ее с помоста. В воздухе пахнуло кровью, и Марья зажмурилась, чувствуя, как заполошно бьется сердце. Площадь вмиг опустела: завидев чудовищного жениха, односельчане от страха споро попрятались кто куда.

Шли минуты, и, не в силах дольше бояться, она открыла наконец глаза, в ужасе уставившись на окровавленную пасть сидевшего перед ней чудовища. Где-то неподалеку навзрыд заплакала Лиза.

Дракон взревел, приветствуя свою невесту. Двенадцатую, самую долгожданную.

Глава 4.

Исполинская тень накрыла ее с головой, лицо обдало холодным воздухом и взметнувшейся с земли пылью. Оставшись один на один с чудовищем, Марья почувствовала, как от ужаса подкашиваются ноги. В голове тут же стайкой потревоженных птиц заметались мысли: «Храбриться смысла нет, но ведь я ему невеста, не ужин. Спалить не должен… Или все-таки может?» Чувствуя, как неистово колотится сердце, она подняла глаза на зверя. Тот спокойно сидел напротив, не проявляя к ней ни малейшего интереса. Кончик его тяжелого усеянного шипами хвоста спокойно лежат возле задних лап.

«Право кошка, а не дракон», – ее губы дрогнули в улыбке, которая тотчас же испарилась, стоило дракону открыть пасть. Из нее вырвался дымок, и девушка испуганно дернулась в сторону, опасаясь смертоносных, острых как лезвия зубов.

– Да отпусти ты меня! Пусти, говорю! Марья! Марья!.. – рядом раздались звуки потасовки: это к бывшей невесте прорывался с боем Данила, отказывающийся отдавать ее чудовищу просто так.

– Ой, что делается! У Данилы-то, поглядите, невесту дракон ворует! – тут же зашушукались девицы, отчего-то больше довольные, нежели напуганные, и Марья знала причину, как и то, что уже назавтра к сыну кузнеца выстроится очередь из желающих утешить его кандидаток в будущие жены: ее саму в деревне больше терпели, нежели любили, и не понимал, что нашел в ней Данила и на что ему такая взбалмошная подруга.

– Стой на месте, дурачина, ее не тронет, а тебя в пепел обратит! – незнакомый голос, раздавшийся вслед за голосом лучшего друга, заставил девушку обернуться. Светловолосый мужчина, крепко вцепившийся в Данилу, не давал ему сделать и шагу по направлению к девушке.

На лице Данилы была написана такая мука, что на короткий миг Марья даже пожалела о своем решении вызваться на место сестры. «Не должны были родители обещать ему меня в жены… Да и мне не стоило соглашаться. Не в нашей деревне, где любая девушка драконьей невестой стать может. Как бы ни была я ему люба, а пути-дороженьки наши сейчас расходятся…»

Словно прочитав ее мысли, Данила задергался ожесточеннее, почти скинув руки незнакомца, но тот все же оказался сильнее. Схватив парня под мышки, тот обездвижил могучее тело, не позволяя Даниле ни единого лишнего движения.

– Себя не жалеешь, хоть парня не пожалей, не вынуждай в пасть дракону ради глупого подвига сердечного забираться! – мужчина говорил негромко, но слышал его слова каждый. Марья присмотрелась к нему, отмечая высокий рост, светлые брови и бородку, пшеницу густых волос. Тот, в свою очередь разглядывая ее в ответ, спокойно улыбался, бесконечно бесстрашный на фоне притихших селян.

«Это он, новенький! Но как он попал в нашу деревню, ведь лес… – додумать она не успела, ее мысли беспощадным образом оборвала белозубая ухмылка, с которой блондин на нее взирал. Сердце заполошно застучало в груди. – Господи, да я так дракона не забоялась, как сейчас глаза на незнакомца поднять не могу! Что это со мной?»

– От зверушки не отворачивайся, она здесь ради тебя. А на меня после наглядеться успеешь, уж я случай предоставлю такой красавице.

– Ты что себе позволяешь, любезный? Взялся из-под земли и дочери моей такое при всех говорить удумал?! – наконец отмер ошарашенный напором пришлого отец девушки.

– Федотом меня кличут. А слово мое крепкое, батенька, пусть все слышат. И меч мой при мне: руку протянешь – без пальцев останешься, так-то! Пускай из-под земли взялся, да ко двору пришелся. Дочь твою, отец, всей деревней не уберегли, а я один воротить сумею, сам увидишь. Чудовищ и пострашнее вашего рогатого видали!

Как будто прекрасно поняв человеческую речь, дракон в свою очередь раздраженно ударил хвостом о землю, взметая пыль и привлекая к себе внимание. Сраженный его словами, отец замолчал, потирая подбородок. Храбрость незнакомца пришлась ему по душе, да только страх за дочь засел глубже, и никакой бравадой его было не вытащить.

– Полноте, не сейчас это обсуждать… – мама взглянула сначала на разрумянившуюся под взглядом наглого незнакомца старшую дочь, а затем и на зардевшуюся при нем же младшую. – Что творится! Ой, что творится-то!..

Но Марья ее не слышала, все ее внимание было сосредоточенно на красиво очерченных губах незнакомца, растянувшихся в дерзкой улыбке. И конечно, не заметила ревнивый взгляд, которым ее саму одарил Данила. Через пару мгновений, осознав, что переглядываться вот так на глазах у односельчан попросту неприлично, она наконец опустила голову. «Мама права. Тут судьба моя решается, а я все дела сердечные решать удумала…» А после, решительно отвернувшись от больше не вырывающегося друга, она гордо подняв подбородок, она снова взглянула на зверя.

На его морде была написана скука. Определенно, это была скука. Страшный дракон едва не зевал, глядя на нее сверху вниз. Это открытие так ее поразило, что девушка на мгновение забыла, что должна бояться.

«Но этого ведь не может быть? Он ведь не может быть… разумным? Нет, я видела его и прежде, все же этот проглот утащил к себе одиннадцать невест, но разглядывать его вот так вблизи…»

Пустив носом струйки дыма, зверь нетерпеливо дернул головой, переминаясь на мощных лапах. «Сидит послушный, как собака, но а вдруг кинется, вдруг съест? Животное есть животное, к тому же дикое… Но как будто неспроста вековуха мне свою байку рассказывала. Может, дракон этот и правда разумный и речь человеческую понимает? Как-то не по себе мне от такой догадки, но, возможно, с ним можно будет договориться? А, может, он меня и вовсе домой отпустит, коли слова правильные найду…»

– Что ж, пора, – сделав первый нерешительный шаг к зверю, Марья вновь застыла на месте. Захотелось трусливо отступить.

«Да что ж такое-то?! Возьми себя в руки, Марья! – но ноги от страха едва ее держали, и девушке казалось, что она вот-вот позорно рухнет в обморок. – Раз уж ввязалась, доводи до конца, иначе позора не оберешься. Как на тебя Лиза будет смотреть, коли сбежишь и сдашься?» Мысль о сестре, о том, что та теперь в безопасности, придала ей сил.

На удивление терпеливо наблюдавший все это время за ней дракон негромко рыкнул, вынуждая поторопиться и подойти ближе, и не было в его рыке злости, зверь, наоборот, словно подбадривал ее не бояться. Наконец девушка решилась.

«Было бы чего бояться! Прозябать здесь остаться – вот где повод для ужаса. От зверя проклятого отобьюсь, сбегу, от чудищ лесных укроюсь, а сюда никогда больше не вернусь! Разве что старосте стрелой промеж глаз зарядить если за то, что он с девками делает. Но это позже, сейчас главное свадьбу драконью пережить да целой остаться».

Встав на все четыре лапы, исполинский зверь расправил крылья, и Марья поняла, что уже совсем скоро ритуал действительно завершится.

– И ты меня заберешь… – спохватившись, что произнесла это вслух, девушка взглянула в желтые глаза дракона. Тот, склонив голову, смиренно дожидался ее следующего действия. Чешуйки, светлее чем на всем остальном теле, переливались, манили коснуться влажного носа, и, не удержавшись, она протянула руку. Пальцы несмело тронули мягкую кожу. Ее собственную тут же обдало теплым дыханием, и волоски на коже тут же встали дыбом от восторга и удивления.

«Неужели он меня слушается? Такой покорный… – осмелев, она положила ладонь на широкую переносицу, а затем осторожно, стараясь не делать резких движений, придвинулась вплотную. – Лишь бы не осерчал…» Но дракон не шевелился. Напротив, его глаза, до этого момента внимательно следившие за каждым ее движением, медленно закрылись.

«Словно он мне… доверяет?..»

Но этому мигу не суждено было продлиться: толпа, до этого стоявшая как вкопанная от страха, теперь недоуменно перешептывалась, глядя на девушку и, как кошка, льнущее к ней чудовище:

– Марья, что ты с ним гладишься-ласкаешься?! Дай промеж глаз зверюге, пока можешь, авось подохнет!

– Хватит! Заканчивать пора, – зычный голос старосты прервал гулявшие по площади шепотки. – Полезай на дракона, девка, нечего время тянуть!

Обернувшись к родителям и сестре, она неуверенно махнула рукой, не зная, как попрощаться правильно. «Не кидаться же в ноги со слезами, да и поздно уже».

Тем временем зверь уже расправил могучие крылья, готовясь взлетать. Взглянув на нее, он задумчиво потоптался, а после наклонил голову, подставляя ей свою шипастую шею.

– Чего это ты? Помогаешь, что ли? – осторожно схватившись за выросты на загривке, Марья попыталась взобраться на могучую спину. Дракон по-прежнему неподвижно стоял на месте, давая ей время пообвыкнуться. Наконец, найдя удобную позу, она сжала коленями горячие бока, подавая знак, что готова. – Полетели…

Издав громоподобный рев, дракон сделал первое движение крыльями. Марья от неожиданности едва не слетела с него на землю, но все-таки удержалась. Данила, до этого момента покорно стоявший среди остальных, сорвался с места, побежав к взлетающему зверю.

– Марья!!! Марья, нет! Не оставляй меня, дура безрассудная! Как мне быть без тебя? Жить как? Я ведь люблю тебя, а ты сердце мое сейчас вырываешь… —

но Марья уже не слышала его крика за шумом ветра и хлопаньем драконьих крыльев. И не ведала, в какой важной тайне тот ей наконец признался.

Крошечная фигурка сестры, вырвавшейся от материнских объятий, заметалась по площади. Протягивая к ней руки, та плакала навзрыд, но Марья уже не слышала ее голос и не видела, как, тонкая как тростиночка, собрав все силы, сестра бросилась на старосту, обвиняя его в горе, которое тот им причинил:

– Вы трус! Права была сестрица, вы слабый, жалкий, бесчестный!

– Молчи, мочи, Лизка! – мать кинулась оттаскивать ее от старика, но слишком медленно, будто с неохотой.

– Не буду молчать! Он всю деревню погубит!

– Идем, идем домой, дочка. Не бери грех на душу, не говори злого… – утихомирив дочь, отец обернулся к старосте. – Не лезь к нашей семье больше, и так горя причинил столько, что нескоро забудется.

– То не я тебе горе причинил, то судьба над нами всеми измывается, и сам ты об этом знаешь, – глазки старика забегали по сторонам: он не хотел смотреть в лицо раздираемому скорбью родителю.

Подхватив дочь под руку, мужчина повел убитых горем жену и дочь домой, а следом медленно разбрелись по своим и остальные жители их обедневшей на еще одного человека деревни.

Ритуал завершился.

Глава 5.

В небе было… хорошо. В небе было свободно. Марья, ожидавшая катастрофы при взлете или неминуемой беды во время самого полета, обнаружила, что совсем не боится и даже наслаждается тем, как мягко драконьи крылья рассекают воздух, как ветер ложится под крыло зверя, но не для того, чтобы скинуть наездницу или навредить ей, а обласкать, показать, как славно здесь, на высоте, вдали от деревни, где собакой на привязи девушка прожила всю свою недолгую жизнь.

Под ними проносилась громада леса, прежде пугавшая, а сейчас лишь манившая взор: верхушки многолетних деревьев, казалось, утыкались в сам небосвод, и девушка то и дело оглядывалась на гибкий драконий хвост, опасаясь, как бы тот не зацепился за одну из макушек. Тут и там протекали речушки, и солнце золотило их воды, делая их ненастоящими, как будто из сказки. Вдалеке упирались в небо горы, туда-то и направлялся дракон.

Жадно глядя по сторонам, она впитывала все, что видит, и сердце ее разбивалось и исцелялось снова и снова при мысли о том, каким огромным был мир за пределами ее обычного малюсенького мира, за обережной границей деревни, и как многого были лишены ее жители, никогда не видевшие ничего за пределами родного дома. Конечно, все они знали о том, что внешний мир существует. Знала о городах, странах, других поселениях, ведь когда-то их деревня не была изолирована чудовищами, но ее детство уже было скупым на свободу, а детство тех, кто родился после нее, и вовсе ограничивалось подворьем да соседскими кухнями, но старики рассказывали о купцах, месящих телегами широкие тракты и заезжавших со своими караванами, и о путниках, останавливавшихся в домах на ночлег и не просивших ничего, кроме куска хлеба, но даривших взамен тысячи историй. И об охотниках, забиравшихся глубоко в горы, уходивших далеко в леса, не возвращавшихся по целым зимам, а после приходивших нагруженными шкурками, из которых девицам подбивали красивые шубки, варежки да шапки. И о заморских жителях, не знавших ни слова на местном наречии и изъяснявшихся жестами да улыбками.

Видя теперь воочию весь этот безграничный мир, покрепче ухватившись за гребень, она боялась и радовалась одновременно, размышляя над тем, что ждет ее впереди. И тем, что оставляет позади себя. Она думала о сестре, которая всего этого никогда не увидит, о Даниле, которого оставила без невесты и без подруги. Ей было тягостно на душе при мысли о том, как же он переживет ее выбор, ее по сути своей предательство, и найдет ли себе другую, как сердце его разбитое обратно целым станет.

Отчего-то в груди закололо, едва она представила, что Данила и правда сможет полюбить кого-то еще, но не было права у нее ревновать, ведь отказалась она от жениха своего человеческого добровольно, выбрав крылатого, и запретить ему любить кого-то, влюбиться заново Марья не имела права. Но в груди горело, и душа просила найти все-таки способ передать милому другу весточку, донести, что, пусть она сама больше и не рядом, сердце ее по-прежнему с ним и с семьей, как бы далеко дракон ее ни упрятал.

Перед внутренним взором встали лица родителей, и груди страшно закололо от тоски по близким. Она понимала, что большой удачей было то, что в их семье двое дочерей, и хотя бы младшая осталась жить с ними рядом. Себя саму Марья за подарок не считала, помня обо всех скандалах и ссорах из-за нрава своего буйного, всех тех разах, когда не смолчала, не послушалась, причинила словами, а порой и поступками боль родителям. Лизка же была не такой, тихая и спокойная, она была наградой матери и отцу за непутевую старшую и обещалась быть самой завидной невестой, когда войдет в пору сватовства.

На скорую свадьбу младшей сестры Марья возлагала большие надежды, зная, что, стоит Лизе обзавестись мужем, как больше не тронет ее староста, не сделает целью страшного ритуала, и сестра заживет спокойно до самой старости. О своей свадьбе с Данилой она думала так же, но отчего-то заставляла ждать его, не торопясь замуж, будто наперед предвидела, что женой ему так никогда не станет. Но если бы он меня женой сделал, не смогла бы сейчас за сестру вступиться…»

Противоречивые мысли жалили стаей ос.

«Но зато жила бы себе спокойно. Пусть и было скучно, главное, что ритуал меня уже не коснулся бы. А теперь что? Поди съест меня, и никакая я не невеста ему буду, чудищу этому… Одиннадцать себе забрал, ни одна не вернулась. Наверняка все до одной полегли, вот тебе и брачный пир! Ладно, не стоит об этом сейчас думать. Приземлимся – после буду разбираться. Сейчас, вроде, не скидывает, значит, живьем все-таки да нужна зачем-то».

Снизу пролетали леса, и ее мысли вновь вернулись к новообретенной свободе.

– А коли и вернусь, как жить стану после того, как на секунду птицей из силков вырвалась? – не заметив, что заговорила вслух, Марья продолжила рассуждения. – Как смогу вернуться и снова наблюдать рожи эти постылые после всего, что сейчас увидела?

Дракон, словно расслышав за шумом ветра ее слова, грозно рыкнул.

– Ну вот да, прав ты, чешуйчатый да крылатый, как сидеть стану в клетке, раз крылья расправив? Ты-то, могучий да клыкастый, поди, никогда неволи не знал? – Дракон в ответ издал громкий рев, дергая головой. – Быть того не может! Неужто и ты плена горечь познал, хвостатый? Кто ж в мире такую мощь имеет, чтобы и тебя на аркане водить?

Зверь недовольно выдохнул носом две струйки густого дыма. Осознание, что он ее все-таки понимает, повергло девушку в шок.

«Раз чудища существуют, может, и по-человечьи, как в сказках, говорить умеют? Или то от страха разум мой помутился?»

Она решила пойти на хитрость. Наклонившись к голове зверя, она нарочито громко засетовала:

– Как горы посмотреть, когда лететь до них так далеко? Как реки поглядеть, когда лететь до них так далеко? Пока долетим, уже свечереет. Ох, как верхом на курице лечу! Крыльями машет, а лететь не может. Не зверь могучий, а птица неуклюжая. Вот так чудище!

В ответ, утробно взревев, дракон ударил по воздуху хвостом, а после сделал сильный рывок, и девушку едва не сдуло с его спины ветром. Но вместо крика ужаса она заливисто рассмеялась:

– Все-таки понимаешь ты меня! Вона как за «курицу» рассердился! Не серчай, голубчик, не злись на меня, крылатый. Подловила я тебя, чтобы узнать, слова мои понимаешь ты или нет. А-а-а! – договорить она не успела: в два рывка зверь дернулся ввысь, разгоняясь и опережая сам ветер. Облака окутали их обоих, а после остались далеко внизу, как и лес, и речки, и даже горы.

Зверь поднял их под самое небо, и еще выше. От осознания, где она находится, Марья восторженно закричала. А после раскинула руки, как крылья, подставляя лицо потокам ледяного ветра:

– Как сладко на сердце, как свободно! Какая красота вокруг! И помирать не жалко… Что бы дальше ни было, сердце мое никогда этот миг не забудет, крылатый. Спасибо, что подарил…

Но мысли о родной деревне не оставляли.

«Пусть у меня нет крыльев драконьих, как-нибудь назад я все равно доберусь и старосте мерзкому отомщу за все, что он наделал, глаза на его «подвиги» людям честным открою!»

Верить в то, что ритуал проходил с молчаливого согласия жителей деревни ей по-прежнему не хотелось.

«Жаль, нет у меня крыльев, чтобы добраться назад. А на своих двоих я не пройду и половины пути, как монстры меня прикончат».

Внезапно дракон начал снижаться.

«Вот и прилетели. Добро пожаловать в новый дом. Надеюсь в нем не остаться».

Как такого размера тело столь бесшумно вошло в пещеру, Марья так и не поняла. Исполинские крылья, закрывшие собой все, отрезали солнечный свет и погрузили все вокруг во мрак. Страшно заколотилось сердце. Соскользнув с спины зверя, не заботясь о собственной безопасности, девушка в панике заметалась в ограниченном пространстве. Чудовище словно занимало его все.

Прижавшись к ледяной влажной стене, Марья заскулила от внезапно окатившего ее волной страха: «Вот и все, вот и настал мой конец!» Зажмурившись, она попыталась сделаться незаметнее, вжаться в твердый камень сильнее. Пальцы наткнулись на углубление, затем на еще одно, а следом вся ее рука провалилась в пахнущую сыростью нишу.

«Спасусь! Не дотянется, морда! – двинувшись ощупью, она наступила на что-то, сухо щелкнувшее под ногой. – Кости! Как есть кости невестины!»

Ужас мешал здраво мыслить. «Не дотянешься! Не сожрешь! Не тронешь!» – забившись в проем между камнями, Марья обхватила себя руками. Тем временем шорох крыльев наконец стих.

«Высматривает, чтобы напасть. У-у-у! Затаился!» – в тяжком предчувствии скорой смерти тянулись мгновения, но ничего не происходило. Шаги она расслышала не сразу. Страх был силен, но любопытство взяло верх, и Марья распахнула до этого крепко зажмуренные глаза.