Чудовище для дракона

Ева Эвальт

Чудовище для дракона

Глава 1.

Марья вертела в руках яблоко, задумчиво глядя на темный лес, стеной возвышавшийся впереди. Тот смотрел на нее в ответ. Смотрел сотней пар злых глаз. Рычал десятками голосов. Хотел добраться до девушки, но не мог.

Пока нет.

«С каждым днем нечисть подступает все ближе, совсем не боится хозяина здешних земель… Впрочем, хозяин не то чтобы торопится вытравить всю эту грязь из своих угодий. Давно дракона не видать. Поиздох, может? – девушка поспешно отмела беспокойные мысли прочь: без крылатого зверя деревня была обречена на скорый конец. – Но и с его редкой охотой на этих страшилищ мы обречены тоже. Не больно-то он их и гоняет! Что с ним, что без него – дорога одна, прямиком в чье-то брюхо».

Лес, словно заслышав ее мысли, зашелестел насмешливо кронами, отозвался звериным не то воем, не то плачем, заставив ее зябко поежиться. Приходить сюда, испытывая себя на прочность, с каждым разом становилось все сложнее. Марья устала оставаться в деревне, но у нее не было возможности выбраться из нее самостоятельно, а друзья предложение о побеге отвергли, даже не выслушав. «Чем смерть в клыках чудовища хуже прозябания в этом богами забытом месте? Пахотных земель становится все меньше, а чудищ лишь прибавляется. Однажды им придется что-то предпринять, но может быть уже слишком поздно!»

Шум повторился, но в этот раз шорох раздался совсем близко. Присмотревшись повнимательнее, девушка застыла в ужасе: укрывшись в тени деревьев, на нее неотрывно глядело чудовище. Оно стояло неподвижно, не в силах преступить защищенную границу, но само его присутствие пугало ее до дрожи.

– Вот увидите, черти проклятые, найдем на вас управу и без дракона! До единого изничтожим! Никого больше не погубите! – но страх перед белеющими в пасти клыками и горящими, как угли, глазами уже гнал ее назад к людям. На бесстрашные возгласы девушки монстр отозвался громогласным звериным рыком. Стыдливо пригнувшись, Марья шустрее понеслась прочь. Лес черной громадой насмешливо глядел ей в спину. Ему нравились и ее бравада, и ее ужас.

Возвращаться домой не хотелось, и девушка направилась было прогуляться по деревне, но ноги сами привели ее к колодцу. «Воды попить да успокоиться бы. Негоже видом испуганным людей тревожить». У колодца, воюя с коромыслом, сидел Данила, ее лучший друг и по совместительству жених. «Если только не одумается да не найдет себе кого поприличнее». Перспектива выйти за Данилу пугала девушку. Слишком уж хорошими друзьями они были. «Настолько, что я просто не воспринимаю его иначе. Да и как воспринимать его как мужчину, если мы с детства друг другу сопли подтираем?»

Парень, еще не заметивший появления подруги, пыхтел, пытаясь приладить третье ведро так, чтобы не расплескать воду. «Нет чтобы второй раз сходить, он народ смешит, пытаясь разом все три ведра унести и ни одно не опрокинуть». Данила был нетерпелив, но силен, недаром сын кузнеца, и про его характер в деревне ходили легенды, но чаще шутки. Наконец заприметив девушку, мужчина поднялся во весь рост, вынуждая ее запрокинуть голову.

– Приветствую, Марья! Красавица, солнышко ясное! – парень улыбался, и одна его улыбка могла бы покорить любую девицу в деревне, но только не Марью. Та, привычная к Даниле, как к дождю, хоть и любила его всем сердцем, все же воспринимала друга детства не так, как остальные представительницы женского пола, и, можно сказать, была даже слепа к тому, как пестует и лелеет ее сын кузнеца, как заботится и выделяет ее среди прочих красавиц. И как по уши, чертовски в нее влюблен.

– Какая я тебе красавица, какое солнышко? Зазнобу свою так звать будешь, а меня по имени зови, – фыркнув, девушка закусила губу, стараясь не рассмеяться, глядя на то, каким растерянным стало лицо друга. Но, быстро справившись, в ответ на это Данила лишь усмехнулся. В его картине мира Марья давным-давно была его родным и любимым солнышком, возлюбленной и будущей женой, но про вспыльчивость девушки в деревне ходили те же легенды, что и про нрав Данилы, поэтому сердить ее в очередной раз, напоминая о своей любви, сын кузнеца не торопился.

– Зазнобу так зазнобу, – примирительно подняв руки ладонями вверх, мужчина дождался, когда Марья его обнимет. – Ты откуда идешь? Снова чудовищ высматривала?

– Ну высматривала, и что? Они все ближе к деревне, а староста ничего с этим не делает!

– А то, что от твоих высматриваний меньше их не становится! Но накликать беду можешь! Вдруг жажда поживиться человечинкой заставит одного из них на тебя кинуться? Ты ведь добыча, бедовая голова! Слабая! Ни защитить себя не сможешь, ни убежать не успеешь! И на старосту не ругайся! Он делает что может. Никто лучше него не справляется.

– Где ж он справляется? Места все меньше, скоро на головах друг у друга сидеть будем! На месте старосты я бы снарядила отряд крепких мужчин или обучила девушек сражаться! Пусть бы постепенно расчищали лес, нечисть пугали. Авось бы и я тоже для такого сгодилась… Все лучше, чем бояться.

– А детей кто воспитывать будет, за хозяйством глядеть? Или ты предлагаешь беременным да тоненьким, как осинки, супротив зверей выходить? А о сестре ты подумала? Она тебя понаслушается да беды не избежит, в пасти острой издохнет, в силу свою поверив! Дома сидите: и ты, и она. Негоже шляться да об охоте на монстров думать! Оставь это дело мужчинам, Марья. Главное верить продолжай, и, глядишь, все наладится.

– Ну тебя, Данила! Сам знаешь, что неправ, что так нельзя больше… – Марья надулась, отворачиваясь. Сопротивление Данилы ей, а не укладу деревни, проклятому обряду, казалось ей неправильным, даже вредным.

– Может, и неправ, зато жив и пользу приношу. И ты давай приноси пользу, третье ведро дотащить помоги-ка, будь другом.

– Сам свои ведра тащи! Я в тебя верю! – вздернув подбородок, Марья направилась домой.

– И вот как на тебя серчать, как злиться? Дуреха любимая! – Данила же лишь рассмеялся вслед невесте, ничуть на нее не обидевшись.

Рассерженная на парня, Марья вошла в избу, но вместо приветливых возгласов ее встретила тишина, изредка нарушаемая всхлипами Лизы.

– Староста?.. Да будет ваш век долгим, а ум ясным! Какими судьбами?

– И тебе не хворать. Да вот дело важное привело. – Седовласый мужчина, по-хозяйски расположившийся во главе стола на привычном отцовом месте, не сразу посмотрел в ее сторону. Он не любил девушку с той же силой, что и Марья, считавшая главу деревни старым прощелыгой, его самого. – Как всегда, шляешься где-то, а дома судьба сестры решается, – его недовольный скрипучий голос резал слух, но при родителях девушка взяла себя в руки и постаралась быть вежливой.

– Какая судьба, скажите на милость? Может, сын ваш Степашка жениться надумал, вот вы и породниться зашли, посвататься? – Марья знала, что деревенские дурынды все как одна стремились устроиться получше и проходу Степану, сыну старосты, не давали, уговаривая, убеждая, а порой и вовсе соблазняя любыми посулами на себе жениться. Но Лиза была не такой, и до сына старосты ей не было дела, поэтому, ежели бы тот и положил на нее глаз, то свататься пришел бы сам, либо заслав к ней сватов.

– А-а-а! – Лиза зарыдала пуще прежнего, чем только убедила старшую сестру в правильности собственных выводов. Степашка был завидным женихом, да только сердце младшей сестры к нему не лежало.

– Жениха привел, тут ты угадала, девочка. Сестре твоей женишка. Да только не про Степана речь-то, – старик замолчал, давая ей время догадаться, поскреб скрюченными пальцами с пожелтевшим отросшими ногтями щеку, придавил бегающую по столу муху.

Марья внимательнее вгляделась в родительские лица. Мягкий, порой чересчур, отец сейчас был бледнее скатерти, по которой беспокойно двигалась его ладонь, то и дело сминая край. Заплаканная не меньше сестры мать гладила Лизу по голове, едва сдерживая рыдания.

– Жениха привел… Лизоньке нашей жениха сватать привел!.. – осознание обухом ударило по голове, и Марья грузно осела на скамью. При мысли о том, что у нее пришли отнимать горячо любимую сестру, вновь вредить ее семье страшным решением, ей резко перестало хватать воздуха, а грудь словно свело судорогой.

– Дань пора дракону отдавать. Лиза да Марфа моя подходят для этого достойного дела. Семья твоя уже добро дала.

Девушка испуганно уставилась на родителей. Те молча отводили глаза, не смея перечить старосте, и лишь Лиза безутешно рыдала на коленях матери.

– Лиза ведь еще совсем маленькая! Зачем она дракону? Пожалейте ее, не отдавайте в невесты!

– А кого тогда отдавать? Остальные девки все страшные, дракону не подойдут. Обидим его уродливой невестой, и кто знает, что он нам за это учинит? Марфа моя хворая, болезная, но красавица, так что тоже от сердца оторвать вынужден. Пусть люди добрые выбирают, Лиза или Марфа, но свадьбе быть. Ритуал непреложный, Марья.

Шумно вздохнул отец, не смея перечить старосте, но и не в силах больше сдерживаться. Запричитала о своей горькой судьбине Лиза.

– Хватит ныть, девка! Почетно это, сама знаешь! Деревню спасти разве дурное дело? Дракон нам опора и защита. Что наши жизни за ту силу, что он из милости нам дарует?

– Да на что нам дракон этот окаянный?! Разве других способов нечисть отвадить нет? Невесту за невестой забирает, а лес все ближе! Неужто не проще всех обучить, как оружием владеть? Данилу с отцом упросить каждому оружие какое выковать? Мы же сами сможем монстрам отпор дать, не будем от дракона зависеть!

– Пока ты учиться будешь, сколько еще поляжет наших мужчин, сколько семей отцов лишится? О других ты подумала? Нельзя рисковать жизнями многих из-за жалости к судьбе одного человека. Окончательно мое слово, не упрашивай и не угрожай, Марья. Марфа или Лиза, неважно кто, но дракону невестой станет. И не тебе меня учить, как дела вести и деревню от гибели избавлять, – староста грозно сдвинул к переносице брови, видя, что девушка готова броситься на него с кулаками. На лавке робко зашевелился отец, спеша разнять их, если дочери и правда достанет ума попытаться это сделать.

– Не гневись, дочка, дело, считай, решенное…

– Неправильно вы делаете, неправильно! Вы людей губите! Вы Лизу погубите! – в сердцах топнув ногой, девушка стремглав выскочила из избы на улицу. В ее ушах еще долго стоял плач Лизы, и на сердце было тягостно и неспокойно.

Глава 2.

Марья неслась к любимому месту, не разбирая дороги, а, наконец добравшись, безвольно рухнула на колени, едва не расшибив колени о твердую землю и тут же разразившись слезами:

– Ни за что не расплачусь при родителях, а уж тем более при этом мерзком старикашке! – наедине с собой девушка дала волю чувствам. Сминая в пальцах ни в чем не повинные травинки, она яростно выдирала их с корнем в попытке облегчить ярость. – Не бывать этому! Не отдам Лизу! Всех в деревне подговорю, чтобы хилую Марфу выбрали, каждого подкуплю, но не отдам Лизу! – но от осознания собственного бессилия слезы полились пуще прежнего. – Но что я вообще могу? Староста костьми ляжет, но не отдаст дочку, это как пить дать, яснее ясного… Только вид делает, собака сутулая, что жаль ему Лизу, что семью нашу жаль. Только притворяется, что выбор есть, а на деле он давным-давно сделан, и не Марфа станет невестой демона. Ой, не Марфа!

Занятая своим горем, она не услышала шагов за спиной и вскинулась на шум слишком поздно. Заполошно забилось сердце и не сразу успокоилось при виде Данилы, пришедшего за ней из деревни, но некстати пришло осознание, что, подкрадись ко ней монстр, она бы уже лежала мертвой из-за своей беспечности, уж слишком близко была граница лесу, уж слишком часто к ней стала подходить нечисть.

– Марья… – на Даниле не было лица, и весь его скорбный вид выражал настолько искреннее сочувствие, что Марья, которая обычно с трудом терпела жалость в свою сторону, едва не разрыдалась от ощущения своей беспомощности и бесполезности.

– Ты… чего тут? – наконец совладав с собой, спросила девушка. Вместо ответа Данила грустно посмотрел на нее, а после распахнул объятия, зазывая довериться и излить душу, и она тут же в них влетела. От Данилы пахло потом и железом, и Марья знала, что прибежал он к ней прямо с кузницы, наверняка прознав обо всем от своего отца, в силу работы знавшего порой больше, чем ему хотелось бы.

– Все хорошо, Марьюшка, все хорошо будет. Не заберут Лизу, говорю тебе, не решится старый пройдоха.

Но они оба знали, что это неправда. Просто ласковый шепот Данилы сейчас нужен был девушке пуще воздуха, но утешить, увы, его слова ее не могли, да и изменить ничего тоже.

– Знай, Данила, я не отдам Лизу, чего бы мне это ни стоило! При всех заговорю о том, что нужно разрушить традицию эту ужасную, прервать горе нескончаемое. Люди меня послушают, обязательно послушают! Сколько семей пострадало!.. А сколько еще пострадает?.. Они поддержат меня, я уверена.

Но Данила лишь отвел взгляд, не решаясь глядеть на подругу детства: слишком хорошо он знал нрав односельчан, слишком хорошо знал старосту, поэтому наперед видел, как закончится эта история – ровно как предыдущие: станец очередная девица дракону то ли женой, то ли пищей и забудется через неделю, словно никогда и не жила по соседству.

– Никого не побоюсь, Данила! Пусть я не мужчина, но за Лизу пойду сражаться! Только что я могу сделать одна? И что, если люди не воспримут меня всерьез? Статный воин убедил бы их в том, что мы способны победить и нечисть, и дракона, но девушка? – Марья раздраженно топнула ногой, пытаясь хоть как-то выместить обуявшую ее злость. – Никто не придет на выручку Лизе, никто не встанет на ее защиту! И меня осмеют… Если выбирать: благополучие всех или жизнь одного, их выбор очевиден. – Ее это чертовски злило. – Однажды в деревне не останется подходящих монстру невест, но даже тогда они не станут ничего предпринимать!

– Знаешь, Марья… Я не воин, всего лишь сын кузнеца, но я выступлю на твоей стороне, коли попросишь, ведь для меня это тоже важно. Никогда не забуду тот день, когда среди отобранных девушек оказалась и ты сама… Не хочу видеть, как сейчас переживаешь тот же ужас, что и я тогда. Но я не уверен, что остальные нас послушают. Просто будь готова к тому, что невестой и правда может стать Лиза.

– Нет! Не позволю! – Марья крикнула это так громко, что вспугнула сидящих на ветвях птиц. Сурово взглянув на Данилу, девушка бросилась прочь от него и его искренних, но безбожно ранящих ее слов. В попытке унять ярость после разговора с лучшим другом она отправилась к заброшенной избушке на другом конце деревни. Место это было нелюдное и для цели ее подходило лучше прочих.

– Не вернусь домой, пока не придумаю план, как спасти Лизу. Не позволю старосте отдать ее чудовищу в жены!

Внезапно со стороны избушки раздался скрип открываемой двери, и на громкие возгласы недовольства девушки из избушки медленно вышла знакомая ей старуха. Это была бабка-вековуха, нелюдимая, оттого не сильно любимая в деревне, но безгранично добрая к каждому, кто ее окружал. Была в ответ к ней добра и Марья, более того, любила ее как родную.

– Кто это здесь шумит? – прошамкала старуха. Поправив на седой голове теплый шерстянок платок, она, подслеповато щурясь, огляделась по сторонам.

– Я, бабушка, Марья. Да не шумлю, а горем своим делюсь…

– А кто про горе твое слушает, коли нет здесь людей, а звери ступают редко? Кому душу облегчить пришла, высказаться? – женщина медленно подняла руку и помахала ей, приглашая подойти поближе.

– Ну вот, боги тебя послали, бабушка, видать, горе свое только тебе поведать могу. Одна ты поймешь-пожалеешь…

– Говори, дочка, а после проводи меня до дома брата. Эта избушка люба-дорога мне, да жить в ней уже нельзя: крыша на голову сыпется, от сырости кости стонут. Чего хожу, кого высматриваю, сама не знаю…

Марья оглядела покосившуюся избенку, давным-давно поросшую мхом и прогнившую до самого основания. «Если и жили здесь, то лет десять назад, не иначе, а старушка все ходит, о прошлом думает, разрухи не замечает…»

– Так зачем ходишь сюда, бабуль?

– Думаешь, я из ума выжила? Да только повод у меня сегодня есть: девок снова староста собирает, отдавать дракону будет. Думы думать пришла сюда: место нелюдимое, никто не мешает.

Встрепенувшись, Марья юркнула ближе к старушке, подхватывая под локоть, и та, вздохнув, оперлась на предложенную руку.

– И я, и я здесь по той же причине, бабушка! Сестру мою забирают, Лизоньку. Дочку свою староста в невесты прочит, но не отдаст он Марфу! Как есть не отдаст! Думаю, что мне делать, как сестру вызволять… Подскажи, бабушка! Ты же старая, ты же мудрая! Как мне поступить?

– А сердце чавой велит тебе, Марья-краса? К каким мыслям пришла? – старуха потрепала ее по волосам, ласковая к ней, как к внучке, которых у нее не было.

– Не знаю я, бабушка, что делать. Сама участи избежала, а сестре незавидная судьба досталась, – Марья закусила губу, отвлекаясь на боль, чтобы не расплакаться.

– Как знать, как знать, кому завидная, а кому нет… Одиннадцать раз я видела ритуал невесты, одиннадцать дев дракон себе забирал. Лиза твоя двенадцатой станет. Но то не горе, не горе, Марьюшка…

– Я не понимаю…

– Рассказать тебе тайну, золотая моя? Страшную тайну, да про нестрашное Лизкино будущее – рассказать?

Девушка удивленно воззарилась на старуху. Слова женщины казались ей несусветной глупостью, более того, ранили в самое сердце, но не поддаться надежде она не сумела, ведь судьба младшей сестры заботила ее не меньше, а то и больше, чем собственная.

– Поведай!

– Дракон не зло, дракон это спасение, но и он сам в нем нуждается. Да хватит ли тебе духу? А коли все-таки хватит и сердце твое чистое с его сердцем породнится, кто знает, может, и подвиг твой не только сестру спасет, но и мечту исполнит заветную…

– С монстром-то сестре породниться? Ты в ясном уме ли, бабушка? – в сердцах девушка топнула ногой, не сумев сдержать гнева.

– Снаружи-то может, он и монстр, да внутри такой же, Марьюшка, как ты и я. Не смотри на шкуру, высматривай сердце горячее да глаза добрые. Нет уродливей на свете черного человеческого сердца, девочка, а драконье – алое да пылает, нежные ладони, чтоб лежать в них покорно, ждет. Да и мир, он ведь большой… На месте сидеть, ничего не видеть, ни про что не знать разве хорошо? То ли дело на крыльях крепких облететь его весь… Ты подумай.

– При чем тут я вообще? – гнев девушки тут же сменился удивлением.

– А при том, что Лизу спасти можешь, а как, сама догадайся, я главное-то тебе уже подсказала. Доверься мне, дочка, я дурного не посоветую, – старуха назидательно возвела указательный палец к небу.

– Ой, не знаю, бабушка, загадки твои эти… – она покачала головой, не торопясь довериться вековухе и ее рассказам. Не до загадок мне сейчас, прости. Пойдем доведу тебя до избы брата, на том и попрощаемся. А голову мне своими глупостями не забивай.

В ответ на это старуха лишь таинственно заулыбалась чему-то своему и всю дорогу лишь гладила Марью по руке, успокаивая ее тревоги.

Вернувшись домой, девушка встретила все ту же картину, что и несколькими часами ранее. Староста вновь сидел во главе стола, словно и вовсе не уходил, рыдала Лиза, а отец с матерью растерянно переглядывались, не имея в себе сил что-либо предпринять: противиться решению старосты в деревне не было принято, вот и сейчас, задавленные его авторитетом, родители сидели как мыши, не решаясь бунтовать, хоть бы и ради дочери.

– Лиза младше Марфы, пусть и здоровее. Нельзя Лизу! – мамин голос звучал надрывно, отчаянно, и у девушки защемило сердце. Подлетев к старосте, она уперла руки в бока. Досчитав до трех, она решила высказаться:

– Не посмеете забрать Лизу, не по правилам это! Лиза младше, и неважно, насколько Марфа хворая! Всегда выбирали и красивую, и ту, что постарше, никогда девчонку дракону не отдавали. Не смейте сейчас так поступать, лишь бы дочку выгородить!

– Никого я не выгораживаю, глупая девка! Марфа при виде дракона замертво упадет, Лизу отдать тогда все равно придется. Двух невест терять надо ли? В любом случае решение уже принято. Для твоей семьи это большая честь. Не гневи богов! Радуйся, что по одной девке забирает, не десятками, – старик поднялся. – Готовьте Лизавету! Решение мое таково, и его я не поменяю.

Стоило старосте выйти за дверь, как тут ж еще громче заголосили мать и сестра, а через минуту к ним присоединилась и Марья. Отец пытался держать себя в руках, но и по его щекам то и дело катились слезы.

А в других домах было тихо, но от тайного, страшного счастья, что не их дочкам черед невестами быть, то и дело тишина тоже нарушалась слезами, только теперь уж радости.

Глава 3.

До самого вечера промаявшись со своей бедой, обдумывая горе наедине с собой, Марья ни на минуту не присела, упражняясь в стрельбе из лука. Но тетива только резала пальцы, а все стрелы летели мимо. Лес, все так же насмешливо наблюдавший за ней сотней ярко горящих глаз, неприступной стеной стоял перед глазами, маня к себе и пугая собой так, как не пугал ее ни один ночной кошмар на свете. Может, потому что был реальнее любых кошмаров, может, потому что наглядно давал понять, какой крошечной и беспомощной была она на фоне его громады. Но идея бросить все и сбежать в лес, подальше от нацелившихся на сестрицу односельчан, все равно не покидала ее ни на минуту, несмотря на безумный страх перед монстрами, населяющими чащобу.

– Уведу Лизку завтра спозаранку, поселимся в лесу, буду сама ее от монстров оберегать. А староста к нам не сунется – не посмеет, струсит! Пусть отдает Марфу свою Дракону, раз невеста понадобилась, а Лизку я в обиду не дам! Не станет она дракону суженой! Надо будет, сама ее отвоюю, забью пасть драконью стрелами! – но горькая правда рыла зверьком нору в груди девушки, стекала солеными каплями по бледным щекам: не спасти ей было сестру, не отвести беды от Лизоньки. Уж тем более не выкрасть.

– Кого я обманываю? Где мне сил достать?.. Сразу, как в лес ступим, сожрут нас: и меня, и Лизу. И не спасу я никого, только горя семье добавлю…

Представив двух скиталиц, прячущихся по лесу от клыкастых тварей, она едва не завыла от досады: шансов выжить в лесу у них не было, а на одном желании это сделать далеко не уедешь. Некстати девушка подумала о том, что, если Лизу заберут, у их родителей все равно останется хотя бы одна дочка:

– Слабое утешение, но в некоторых семьях один ребенок был, и та девочка. И ту отняли. Хотя ведь есть еще и Данила. А он ведь как брат мне: горе разделим, боль утешим друг друга… Да и родителей моих не оставит Данила, подспорьем рядом останется. Всяко легче…

При мысли о друге детства на душе потеплело. Данила никогда не оставлял ее семью, помогал и по дому, и по хозяйству, успевал на два двора сразу и не жаловался, лишь за радость принимал любую возможность быть полезным семьей нареченной невесты и справлялся со всем без сучка без задоринки, радуя и отца Марьи, и мать Марьи, а больше всех ее саму.

Разревевшись от бессилия, Марья рухнула, где стояла, спрятав лицо в ладонях, но ничего не могла она сделать с этой злостью и на себя, и на старосту, и на дракона, и на весь этот ритуал проклятый. Внезапно за спиной раздался топот.

– Марья, быстрее! Бежим! – запыхавшийся Данила затормозил, едва не налетев на сидевшую на траве девушку, а после протянул к ней руки. – Вставай, не время слезы лить! Лизку на площадь волокут! Мужики погрызенные вернулись из леса, говорят, нечисти больше, чем обычно, прямо-таки разбушевалась. Дракона помощь нужна, и срочно. Так что староста велел не откладывать, сегодня невесту отдавать будет!

– Как сегодня? – руки, натруженные упражнениями с луком, едва слушались, и Марья не с первого раза сумела подняться с земли, а когда наконец поднялась, не сразу удержалась на месте, утомленно пошатываясь. – Как сегодня, Данила? Не может же, чтоб сегодня…

Разум девушки отказывался воспринимать происходящее.

– Да приди ты в себя! Слышишь колокол? Сбор объявили! – тряхнув ее нежно за плечи, парень попыталась пробиться в ее разум, отгороженный стеной скорби и сожалений.

Девушка замерла, вслушиваясь в звон над деревней, такой же оглушающий, как удары собственного заходящегося от ужаса сердца. А после ее осенило… Подобрав юбки, она резво понеслась в сторону соборной площади. Идея, такая пугающая и гениальная одновременно, едва не заставила ее рассмеяться во весь голос от облегчения:

– Бежим, Данила! Знаю я, знаю, что мне делать! – она помчалась вперед парня, не оглядываясь на него и зная, что он без вопросов помчится следом.

На площади было людно, но толпа чинно расступилась, пуская ее к родителям. Односельчане отводили глаза, как и всегда в такие моменты. Она и сама отводила, чего греха таить, только не понимала раньше, как тяжело это дается тому, кому в глаза стараются не смотреть. Марья задумалась над тем, что же все-таки хуже: видеть то, как люди прячут глаза, пытаясь не сталкиваться с нею взглядами, или же все-таки читать по лицам окружающих сочувствие или жалость.