Безупречным верят

Двенадцать пар глаз повернулись ко мне. Тринадцатая пара — прескоттовская — повернулась на долю секунды позже остальных. Запомните эту долю секунды, я её запомнила.

— Мой супруг не обсуждает дознание даже со мной, — сказала я со скромностью, отрепетированной перед зеркалом. — Могу сказать одно: он работает без устали. Дело, по его словам, непростое.

— Непростое! — ахнула миссис Тёрнер с наслаждением. — Стало быть, упирается, ведьма.

— Стало быть, есть в чём упираться, — вздохнула я и опустила глаза. Видите, как это делается? Я не сказала ничего. Ровным счётом ничего — а стол загудел, и в гуле я слушала только один голос.

И знаете, что я вам скажу про вдову Прескотт? Она говорила больше всех. Вот что её выдало — не бледность, не дрожь, ничего такого из романов. Она говорила больше всех, громче всех, подробнее всех: и что соседи давно подозревали, и что у неё, у Прескотт, чуть корова не пала позапрошлым летом — не иначе сглаз, и что таких надо... Она подкладывала и подкладывала хворост, как человек, которому очень важно, чтобы костёр горел и никто не смотрел по сторонам. Мой муж однажды сказал — не мне, судье Доусону за портвейном, а я разливала: виновный молчит о деле или говорит о нём без умолку, невиновному просто страшно. Я тогда запомнила. Я всё запоминаю, у меня внутри такой тайник, и вот пригодилось.

Я дала ей выговориться. А потом, когда колокол миссис Тёрнер перезвонил на шляпки, я повернулась к Прескотт — вполоборота, по-домашнему — и сказала тихо, на два голоса ниже общего гула:

— Какое испытание для вас, дорогая миссис Прескотт. Я ведь слышала — эта женщина бывала у вас в доме?

Вот он, мой первый выстрел, любуйтесь. Полтора дня я его готовила: ни обвинения, ни вопроса о сыне — только сочувствие, ласковое, как тёплая вода. И титул «дорогая», которого она от меня не получала никогда.

Она поплыла. На «дорогой» её качнуло, как нищего качает от запаха кухни, — а на втором полупредложении я увидела то, ради чего ехала. Чашка в её руке встала. Не дрогнула — наоборот, остановилась намертво, на полпути к губам, и стояла так мгновение дольше, чем живут жесты у спокойных людей.

— Бывала, — сказала она ровно. — К несчастью. Зимой, когда Натаниэль хворал. Кто же знал, миссис Кроули, кто же знал. Берёшь в дом знахарку, а впускаешь...

— Дьявола, — подсказала я мягко.

— Дьявола, — согласилась она с облегчением, и чашка поехала дальше.

— Но Натаниэль, благодарение Богу, поправился?

— Поправился, — сказала вдова Прескотт.

— И как он теперь? Здоров ли? Я слышала, его не видно в городе...

Пауза. Полсекунды, не больше — но я-то выросла в доме, где паузы измеряют жизнь.

— В Бостоне, — сказала она. — По торговым делам. Контора покойного мужа, вы понимаете, кто-то должен... — и дальше, и дальше, про солонину, про контракты, слишком много слов, опять слишком много слов, хворост в костёр.

Я кивала, и сочувствовала, и пересолила бы, если б продолжила, поэтому не продолжила. Повернулась к глухой миссис Эймс и громко спросила её про розы. Всё. Охота на сегодня закончена, ягдташ вот какой: ведьму в дом привела сама Прескотт — зимой, к больному сыну. Сын выздоровел — и исчез в Бостон, причём, судя по «не видно в городе», исчез недавно. А через какое-то время после его отъезда мать пошла и присягнула, что Агнес Ли — ведьма. Между этими двумя точками что-то лежит, и это что-то заставляет торговку солониной до сих пор подбрасывать хворост.

«Меня оговорила вдова Прескотт, потому что её сын» — что, Натаниэль? Что ты сделал или что ты знаешь?

А теперь о главном — потому что главное я сделала не за чайным столом, а за двадцать минут до разъезда, когда дошли наконец до повестки. Обсуждали, на что употребить остаток зимнего сбора: миссис Хаммонд тянула деньги на новые подсвечники, и подсвечники бы прошли, как проходят всегда. И тут поднялась я.

— Сударыни, — сказала я, — а ведь близится суд, о котором мы все нынче говорили. Весь город будет смотреть на нас, на первых дам, на жён тех, кто вершит правосудие. Подсвечники — дело благое. Но не время ли комитету вспомнить о старом христианском долге, который у нас в небрежении? Я говорю о тюремном милосердии. Хлеб узникам, чистая вода, корпия. Не ведьме, разумеется, — Боже упаси, её судьба в руках суда и моего супруга. Но в тех стенах сидят и должники, и бродяги, и заблудшие души, ожидающие приговора. Господь учил посещать темницы. Представьте, как это прозвучит с кафедры: пока инквизиция очищает город от скверны, жёны его лучших людей несут свет в самые тёмные его углы.

Я говорила и видела, как это ложится. Миссис Тёрнер уже примеряла, как она будет рассказывать о своём милосердии за всеми чайными столами города. Миссис Хаммонд прикидывала, что темница звучнее подсвечников. А вдова Прескотт — вдова Прескотт первой сказала «прекрасно, прекрасно придумано» и подписалась на десять фунтов. Ещё бы. Попробуй она не подписаться.

Постановили: учредить попечение, закупить хлеба и полотна, и дважды в неделю даме от комитета посещать городскую тюрьму в сопровождении служанки. Составили черёд. Я, как подавшая мысль, скромно взяла на себя первый месяц.

Видите, как удобно быть безупречной? Я вышла из дома миссис Хаммонд с законным, подписанным двенадцатью лучшими фамилиями города правом входить в здание, куда муж запретил мне приходить. Он сказал: не приходи туда, там грязно. Но он не учёл одного: в этом городе есть сила, против которой бессилен даже главный инквизитор, — приличия. Запретить жене богоугодное дело, одобренное комитетом и кафедрой? Это вызовет вопросы. А вопросов мой муж не любит.

В экипаже по дороге домой я поймала своё отражение в стекле — и не сразу узнала. У женщины в стекле горели глаза. Я опустила их, как на проповеди, и стала смотреть на свои перчатки.

Заноза, сказала я себе. Это всё заноза, я просто хочу понять про Прескоттов. Узнаю — и успокоюсь.

Даже стеклу было ясно, что я вру. Но стекло, по счастью, не муж — уголков рта не считает.

Оставался Сэмюэль. Вот правило, которое я вывела за четыре года: он не должен узнавать обо мне от других. Всё, что он узнаёт от других, — улика; всё, что от меня, — отчёт. Поэтому за ужином, между супом и жарким, я доложила сама — ровно, скучно, в ряду прочих новостей, после церковной крыши и чьей-то помолвки:

— Ах да. Комитет постановил учредить тюремное попечение. Хлеб узникам, корпия, посещения дважды в неделю. Миссис Хаммонд очень загорелась, и преподобному уже написали — он хочет объявить с кафедры в воскресенье. Меня поставили на первый месяц. Я не видела способа отказаться, который не вызвал бы разговоров.

И стала есть суп. Суп, доложу вам, в тот вечер был длинный, как зима.

Он молчал. Я не поднимала глаз, но кожей чувствовала: смотрит. Взвешивает. Я знала, что он сейчас взвешивает, я нарочно подала ему все гири: кафедра, Хаммонд, разговоры. Запретить — значит объяснять запрет двенадцати семействам. Дёшево купить нельзя, дорого продать нечего.

— Тюремное попечение, — сказал он наконец. — Чья мысль?

Вот он, единственный опасный вопрос, и я знала, что он его задаст, он всегда находит единственный.

— Кажется, всё началось с подсвечников, — сказала я чистую правду. — Миссис Хаммонд хотела новые подсвечники, а миссис Тёрнер сказала, что в канун суда город ждёт от первых дам большего. Слово за слово... ты знаешь, как это бывает в комитете. К концу никто уже не помнит, кто начал, но все записались.

Уголок рта у меня не дёрнулся. Я смотрела на него поверх ложки — открыто, чуть устало, как женщина, которую втянули в лишние хлопоты. Три дня я растила в себе эту усталую женщину. И он смотрел на неё — и она ему подходила. Она была безупречна и скучна, а скучное он не проверяет.

— В женские дни тюремный двор пусть закрывают, — сказал он. — Я распоряжусь. К подвалам не приближаться. Узники наверху — пожалуйста, носи им хоть пироги.

— Разумеется, — сказала я.

— И, Элизабет. — Он дождался, пока я подниму глаза. — Это хорошо придумано. Кто бы ни придумал. Городу полезно видеть милосердие рядом с строгостью. Две руки одного тела.

Он вернулся к жаркому, а я к супу, и суп вдруг кончился, как не было. Две руки одного тела, скажите пожалуйста. Он только что встроил мою маленькую войну в своё хозяйство, назначил ей место и смысл — как мне, как Хэтти, как подвалу. Пусть. Пусть думает, что это его рука.

III

В ту ночь мне впервые за долгое время не понадобилась трещина на потолке. Я уснула сама, быстро, почти счастливо — если это слово вообще ко мне применимо. Засыпая, я подумала: тюрьма, верхние камеры, хлеб и корпия. Подвалы запрещены. Но ведь и она не вечно будет в подвале. Дознание закончится — и до суда её переведут наверх, к обычным узникам, ждать приговора.

Надо только, чтобы перевели. Надо узнать — когда.

Ужин у Уитфилдов — это двенадцать персон, три перемены блюд и разговор, который движется по кругу, как карусель: урожай, цены на лес, крыша, Бостон, погода — и снова урожай. Преподобный любит собирать у себя «узкий круг» — то есть всех, кто имеет вес, и миссис Уитфилд потом неделю рассказывает, кто что ел.

Собирались мы в шесть. С пяти я сидела перед зеркалом, и Хэтти укладывала мне волосы — теперь я звала её по имени, и она каждый раз чуть вздрагивала, как будто её окликнули на улице чужого города.

— Серое, мадам? — спросила она у шкафа.

— Серое, — сказала я. Он велел серое — будет серое. Серое так серое. В сером у меня глаза делаются никакие, но кому за тем столом мои глаза.

Сэмюэль зашёл за мной без четверти шесть — уже одетый, чёрное сукно, белейший ворот. Встал за моей спиной, посмотрел на меня в зеркало. Мы хорошо смотримся в зеркалах, наша пара. Зеркала — наш парадный портрет, в них не видно ничего, кроме поверхности.

— Жемчуг, — сказал он.

Хэтти подала шкатулку. Он сам вынул нить — свадебный жемчуг, его подарок, я ношу его по большим дням — и сам надел мне на шею. Руки у него были прохладные, и застёжку он нашёл сразу, не возясь, он всё делает сразу. А потом, уже застегнув, провёл большим пальцем по моей шее сзади, вдоль позвонков, сверху вниз — медленно, почти нежно. У любого мужа это была бы ласка. У моего это была опись: позвонки на месте, всё цело, имущество готово к выезду. По коже у меня пошли мурашки, и я ненавидела эти мурашки, потому что они не разбирают — им что ласка, что опись, кожа глупа, кожу не воспитаешь, как ни старайся.

— Готова, — сказал он не мне, а зеркалу, и подал руку.

В экипаже он был разговорчив — по его меркам: сообщил, кто будет за столом. Доусоны, Хаммонды, доктор Праут с женой, какой-то торговый гость из Салема. Перечислял — и к каждому имени прилагал по одной фразе, как ярлык к склянке: Доусон к третьей перемене делается громок, мадам Праут будет говорить о своих нервах, салемский гость будет набиваться в дело — не слушать. Я кивала. Меня всегда поражало, как он видит людей: насквозь, без усилия, как смотрят сквозь чистое стекло. Все, кроме... нет, и я не исключение. Просто я — стекло, которое он давно рассмотрел и поставил в раму.

— А ты, — сказал он вдруг, уже у самых ворот Уитфилдов, — нынче будешь говорить с миссис Хаммонд про ваше попечение. Громко не говори, но и не шепчись. Пусть слышат, что дело идёт. Доусону, если спросит, отвечай: «всё с ведома моего мужа». Запомнила?

— Всё с ведома моего мужа, — повторила я.

— Умница. — И добавил, глядя в окно: — Из тебя вышел бы недурной секретарь, Элизабет. Жаль, что ты женщина.

Вот, держите, полюбуйтесь: комплимент. Самый настоящий, других не бывает. Он даже не понял, что сказал, — а я потом полвечера вертела в голове это «жаль, что ты женщина», как вертят занозистую щепку. Он умеет хвалить только так — отняв в конце. Дать конфету и тут же, не со зла, а по устройству руки, сжать кулак.