Город разбитых надежд. Ангел для Ворона

Алиса

Переодеваюсь и вешаю белый халат в шкаф, шапочку кладу на полочку для головных уборов. Смена окончена, и я наконец-то могу вздохнуть свободно. В коридоре бросаю взгляд в сторону палаты, где лежит главный пациент нашей больницы, и выхожу. На улице уже темно. Осенний воздух обжигает щёки, но мне это даже нравится.

Дождь прекратился, и я неспешно иду на остановку, старательно обходя лужи. Кратчайший путь лежит через сквер, где в хорошую погоду бабушки кормят голубей, а подростки катаются на самокатах и скейтах, но сейчас там пусто и тихо. Нерешительно останавливаюсь, вглядываясь в тёмные аллеи, и, опустив руку в карман плаща, дотрагиваюсь до перцового баллончика. Вздрагиваю, когда за спиной раздаётся знакомый голос:

– Алиса!

Оборачиваюсь. Максим догоняет меня, ключи от машины позвякивают в его руке.

– Я тебя подвезу.

– Да тут недалеко до остановки…

– В этом районе небезопасно, да и что ты будешь мёрзнуть в ожидании автобуса или трамвая?

Он говорит это всякий раз, когда совпадают наши смены, и я всякий раз сначала отказываюсь, но потом соглашаюсь. Максим – хороший парень, добрый, надёжный. Коллеги уже шепчутся, что между нами что-то есть. Но между нами только дружеская забота.

– Ладно, – соглашаюсь с улыбкой. – Спасибо.

В машине пахнет кожей и пластиком. Максим включает климат-контроль и подогрев сиденья.

– Замёрзла?

– Немного, – признаюсь я, подставляя озябшие ладони под тёплый обдув.

Максим ведёт автомобиль аккуратно, как и всё, что делает в жизни. Смотрю в окно на мелькающие фонари и невольно думаю о нём. О Воронове.

Тогда пять лет назад, он был героем, и я не подозревала, что когда-нибудь познакомлюсь с ним достаточно близко. А теперь… Теперь он лежит в нашей больнице, подстреленный и вечно хмурый. И когда он смотрит на меня своими серыми глазами, мне кажется, будто вижу грозовое небо перед дождём: такое же тяжёлое, налитое болью, но бесконечно живое. И мне хочется прикоснуться к нему, разгладить глубокие морщины на лбу, пальцами провести по подбородку и ощутить колкую небритость многодневной щетины. Увидеть его ответную улыбку и прильнуть к едва заметной ямочке на левой щеке, которая появляется в те редкие минуты, когда он улыбается. В такие моменты он выглядит почти мальчишкой, тем самым, каким был до того, как жизнь искромсала его в клочья.

Он называет меня «Ангелом». Пожалуй, это самое забавное в сложившейся ситуации. Потому что, если бы он знал, какие неангельские мысли иногда посещают мою голову… Вот, например, сейчас.

Прикрываю лицо ладонью, чтобы скрыть от Максима залитые жаром щёки и кончики ушей, но тот смотрит на дорогу.

Я не знаю, что произошло с моим героем за эти пять лет. Мне остаётся только догадываться. Или спросить. При следующей встрече.

Машина останавливается у моего дома.

– Спасибо, – говорю я Максиму, но он уже выходит, чтобы проводить меня до подъезда.

Убедившись, что внутри светло и нет посторонних, он поворачивается ко мне.

– Кажется, там вполне безопасно?

– Всё в порядке, – киваю я.

– Тогда до встречи?

– До встречи.

Максим ждёт, пока я зайду в подъезд. Я машу ему рукой и поднимаюсь на четвёртый этаж.

В квартире, доставшейся мне в наследство от бабушки два года назад, пахнет лавандой и старыми книгами. Зажигаю верхний свет, ставлю чайник. Пока он закипает, открываю окно и включаю радио. Играет джаз.

Труба Четa Бейкера заполняет комнату, как тягучий мёд, обволакивает стены, потолок, мои уставшие плечи. Снимаю заколку, и волосы падают на спину. Первый шаг босыми ногами по прохладному паркету. Закрываю глаза. Тело само вспоминает движения.

Плавный взмах рукой, лёгкий поворот бёдер. Я не танцую – я растворяюсь в звуках. Пальцы рисуют в воздухе невидимые узоры. Ветер из распахнутого окна ласкает кожу, смешивается с запахом лаванды. Я кружусь и смеюсь про себя: вот бы мои пациенты увидели свою строгую медсестру сейчас.

Внезапно представляю, как он – высокий, угрюмый, весь в шрамах – стоит в дверях и смотрит. Как его серые глаза темнеют, скользят по моей фигуре. Как он делает шаг вперёд… Ко мне…

Открываю глаза. Комната пуста. Его нет…

Слышится свист чайника. Снимаю его с плиты, бросаю в чашку заварочный пакет с ромашкой и заливаю кипятком. Пока чай настаивается, стою у окна и смотрю на тёмные улицы. Снова начинается дождь. Он заводит свою мелодию, смешиваясь с ритмами джаза, стучит по крышам и зонтам редких прохожих. Закрываю окно, и обрушившаяся с небес вода смывает с него накопившуюся грязь и пыль.

Возвращаюсь за стол и делаю глоток остывшего чая. Он горький, как и мои мысли: я не увижу Олега целых два дня. Достаю из холодильника молочную плитку. Ромашковый чай с кусочком шоколада – мой любимый вечерний ритуал, после которого следует душ и чтение книги.

Завтра я поеду на другой конец города, чтобы навестить маму, встречусь с подругой, а после загляну в бассейн.

– Как будто в нашем городе и так мало воды! – смеюсь собственным мыслям, поглядывая на разбушевавшуюся за окном непогоду и радуясь, что успела домой до дождя.

Но на самом деле каждую свободную минуту я буду смотреть на телефон, и тайно, не признаваясь самой себе, надеяться, что случится форс-мажорная ситуация, и меня срочно вызовут на работу.

В такие вечера, как этот, когда мне особенно одиноко, я достаю с верхней полки книжного шкафа старый фотоальбом, листаю страницы, смотрю на фото отца, погибшего в страшной аварии, после которой я и решила стать медсестрой. Но долго не задерживаюсь: некоторые раны лучше не тревожить.

Включаю любимый бабушкин ночник и засыпаю под стук дождя по подоконнику, надеясь, что во сне ко мне придёт он, мой герой с глазами цвета грозового неба.

Глава 6

Два дня выходных тянулись бесконечно медленно. Я навестила маму в её маленькой квартирке на окраине. По своему обыкновению она накормила меня досыта вкуснейшими сырниками с малиновым джемом и завалила расспросами о моей работе и о том, почему же я до сих пор не замужем.

– Максим такой хороший молодой человек, – вздыхала она, – добрый.

– Да, – соглашалась я, – хороший.

– С ним бы ты была в надёжных руках, – продолжала мама, но я лишь отмахивалась, думая о других руках: в шрамах, со сбитыми костяшками.

Потом я встретилась с Леной, подругой по колледжу. Мы сидели в кафе, и она, увидев мой рассеянный взгляд, сразу заявила:

– Лиска, ты чего, влюбилась, что ли?

– Что?! Нет, конечно! Скажешь тоже!

– А на телефон что посматриваешь? Звонка ждёшь?

– Мало ли, вдруг с работы позвонят!

– Ну да, ну да, а там Максим!

– Да что вы заладили со своим Максимом? Мы просто коллеги!

Слова подруги впились в мозг, и вечером, плавая в бассейне, я обдумывала наш разговор. Два часа я нарезала круги, пока мышцы не заныли от усталости. Вода смывала все мысли, но не смогла избавить от одного образа: высокого, угрюмого, с глазами цвета бури.

И вот, наконец, утро рабочего дня.

Я ставлю на стол Максима бумажный стаканчик с кофе и свежий круассан, купленные в пекарне по пути в клинику.

– Спасибо, – он улыбается, но я уже спешу в перевязочную.

Меня ждут пациенты. Дядя Коля привычно шутит про царство хлорки, бабушка Клава выглядит гораздо бодрее, чем в нашу последнюю встречу. Причина оказывается достаточно тривиальной: накануне её навестила внучка.

Олег приходит позже всех, как всегда. Шаркает босыми ногами в казённых тапочках, но в глазах уже нет той мутной боли, только колючая решимость.

– Садитесь, – говорю, разворачивая бинты.

– Не стоит. Я пришёл попрощаться.

– Что? – мои пальцы замирают в воздухе. – Вам ещё минимум неделю!

– Я в порядке.

– Вы едва держитесь на ногах!

Олег усмехается. Его рука непроизвольно тянется к груди, где под пижамой скрывается заживающий шов.

– Ангел, не надо меня спасать.

В его взгляде непреклонное упрямство. Я с сожалением вздыхаю.

– Подождите здесь.

Выхожу из перевязочной и тороплюсь в кладовую. Я собираюсь нарушить правила и потому иду слишком быстро, чтобы не передумать. Достаю его вещи: пробитую на груди куртку, зашитую мной в одно из дежурств, разряженный телефон, джинсы, свитер и…

– Мой глок? – Олег в изумлении поднимает бровь и оглядывается, когда я отдаю всю груду ему. – Ты рисковала.

– В суматохе о нём все забыли, – пожимаю плечами. – А потом… Потом не вспомнили.

Олег хватает оружие, проверяет магазин. Действует уверенно. Затем неожиданно берёт мою ладонь, впервые намеренно. Его пальцы шершавые, тёплые.

– Спасибо.

Опустив руку в карман куртки, он извлекает оттуда какую-то поцарапанную визитку, переворачивает её и пишет что-то на обороте.

– На всякий случай, – говорит, протягивая мне.

На карточке номер телефона. Всего несколько цифр, но мои пальцы дрожат, принимая её.

– Если вдруг… – Олег не заканчивает.

Я хочу сказать, что он не прав. Что уходить ещё слишком рано. Что ему нужны антибиотики. Что город опасен, и его шов не зажил. Но вместо этого киваю:

– Берегите себя.

Олег уже в дверях. Ненадолго останавливается, бросает на меня быстрый взгляд и выходит. Я смотрю ему вслед, а после переворачиваю визитку. «Лабиринт» – написано на лицевой стороне.

Максим заходит в перевязочную, доедая круассан.

– Что-то случилось?

– Нет, – убираю визитку в карман. – Просто выписался сложный пациент.

Я чувствую, как бумажка жжёт бедро сквозь ткань халата.

Олег

Выхожу из больницы и впервые за две недели вдыхаю полной грудью. Дождь только что закончился, асфальт блестит под тусклыми фонарями. В кармане лежит пистолет, тот самый, который Ангел сохранила для меня. До сих пор чувствую на ладони тепло её пальцев, когда передавал ей визитку. Глупо. Очень глупо оставлять следы, связывать себя с кем-то. Особенно с ней. Особенно сейчас. Но когда она развернула мою куртку, и я увидел аккуратные стежки на подкладке… Чёрт. Никто не возился с моими вещами вот так, с такой заботой. А ещё она сохранила для меня пистолет. Я бы ушёл раньше, но задержался, чтобы попрощаться с ней. В другое время с удовольствием бы пригласил её на чашечку кофе, но Ангел принадлежит иному миру, чистому, где нет места грязи. Надеюсь, ей никогда не придётся воспользоваться моим номером.

Нашарив в кармане полупустую пачку и зажигалку, зажимаю сигарету зубами, подношу огонь и с блаженством затягиваюсь прямо на крыльце клиники и делаю шаг вниз. Кашляю, когда дым обжигает больное лёгкое. Мне некуда идти, разве что в полупустую холостяцкую берлогу на окраине, где меня никто не ждёт. И где настолько тоскливо, что я предпочитаю и вовсе там не появляться, нося при себе всё необходимое: деньги, глок, сигареты и зажигалку.

Ноги сами ведут меня к «Лабиринту». Там есть виски, музыка, девочки и там работает Вера. Пальцы сжимаются в кулак при мысли об этой двуличной твари. Застану ли её там? Если у неё есть мозги, то она больше никогда не появится в клубе. Продажная шкура. Сколько ей заплатили за меня? И, главное, почему не добили? Не хотели? Или их кто-то спугнул? Я должен всё выяснить.

«Лабиринт» встречает меня знакомой смесью запахов дешёвого алкоголя, терпкого, сладкого до тошноты, парфюма, удушливого пота. Охранник на входе сторонится, без слов пропуская внутрь. Подхожу к барной стойке:

– Виски.

Гриша, бармен, ставит передо мной стакан и плещет в него янтарную жидкость. Опрокидываю в себя.

– Где Вера? – спрашиваю его. – Она уже пришла?

Бармен качает головой.

– Она здесь не появлялась. С неделю как.

– Где же она?

– Да кто же её знает? Может, подцепила богатого папика и ублажает его за оверпрайс. Соскучился, что ли?

Гриша хмыкнул. Он в курсе, что постоянный клиент Веры – я.

– Может, и соскучился, – пожимаю плечами. – В больничке неделю провалялся, сейчас бы бабу какую-нибудь.

– Так, выбирай любую.

– К Вере привык. Не знаешь её адресок, случайно?

– Я-то знаю, а ты почему нет?

– Как-то нужды не было.

Протягиваю Грише банкноту. Тот прячет её в карман и шепчет мне адрес.

Что же, я иду к тебе, Вера. И если ты достаточно умна, то уже давно свалила отсюда.

Глава 7

Серые сумерки окутывают город, словно грязная марля. Воздух тяжёлый, наполненный гарью и отчаянием. Я стою перед дверью в убогое пристанище на окраине. Здесь даже стены пропитаны безнадёгой, а тараканы дохнут от подъездной вони. Думаю, хозяева квартир приплачивают арендаторам, чтобы те не съезжали.

Вера… Удивительно, что такая яркая женщина живёт в подобном клоповнике. Я бы не рискнул появиться в этом районе без оружия. Рука самопроизвольно тянется к пистолету, но я останавливаю себя. Нет, сначала вопросы. Она расскажет мне. Расскажет всё. Потом… потом посмотрим.

Стучу и слышу приглушённые шаги за дверью. Вера дома. Какая беспечность: кинуть Ворона и не свалить на другой континент. Закрываю ладонью глазок и жду.

Дверь осторожно приоткрывается на цепочке. Я вижу лицо продавшей меня женщины. Её глаза огромные, испуганные, будто перед ними только что предстал призрак.

– Олег… я…

Бью плечом в дверь. Дерево трескается, цепочка рвётся. Врываюсь внутрь.

Вера не успевает вскрикнуть. Её тонкое тело отлетает к стене. Я хватаю её за горло, прижимаю. Чувствую, как под пальцами бьётся её пульс. Она сипит, царапает мне руки в бесплодных попытках вырваться. Сильнее зажимаю в тисках. Лицо её багровеет. Глаза вылезают из орбит.

– Почему? – мой голос звучит чужим, хриплым.

Она не может ответить. Её зрачки расширяются, а губы начинают синеть.

Эти синеющие губы, издающие сейчас грубые гортанные звуки, ещё совсем недавно шептали мне какой-то ласковый бред в тесной темноте подсобки. Её щека прижималась к моему лицу, царапаясь нежной кожей о небритый подбородок. Её бёдра дрожали под моими ладонями.

Отшвыриваю её на пол. Вытираю руку об джинсы. Мне противно к ней прикасаться.

Вера падает, давится кашлем, слезами, трёт шею.

– Прости… – она хрипит. – Они обещали… не убьют тебя…

Я достаю пистолет. Не чтобы стрелять. Просто чтобы она видела.

– Кто?

Она смотрит на ствол, потом на дверь соседней комнаты и на меня. В её глазах животный ужас.

– Не надо!

– Кто? – повторяю с нажимом.

– Не стреляй… пожалуйста…

– Кто? – Щёлкаю магазином, присаживаюсь перед ней на корточки и доверительно сообщаю: – В обойме семнадцать патронов. Хватит и на тебя, и на свидетелей. Хотя твои соседи, скорее всего, не высунутся из квартир даже на звуки взрыва.

– Я не знаю, правда, не знаю, – Вера отчаянно плачет. И почему-то я начинаю ей верить.

– Сколько? – задаю новый вопрос.

– Что? – Она не понимает или делает вид.

– Сколько тебе заплатили за меня.

– Нисколько…

– Не верю.

– Нисколько! У меня не было выбора! – Вера кричит и осекается, когда дверь соседней комнаты открывается и оттуда с загипсованной ногой на костылях выходит долговязый подросток.

– Ма-а-ам? – спрашивает он, переводя испуганный взгляд с неё на меня. – Что происходит?

– Ничего, милый. – Как же преображается лицо Веры, когда она говорит с сыном. В глазах светится нежность, а в голосе звучит материнская мягкость. – Всё в порядке. Вернись в свою комнату. Мне надо поговорить со старым знакомым.

– Всё нормально? – не унимается мальчишка. Сколько ему: лет тринадцать?

Незаметно убираю глок под куртку, чтобы не пугать ребёнка.

– Да, Саш, – кивает Вера. – Это дядя Олег. Он скоро уйдёт.

– Ну-у-у… ладно, – Саша нерешительно соглашается, бросает на меня настороженный взгляд и скрывается за дверью.

Вера прячет лицо в ладонях. Она так и продолжает сидеть на полу. Её плечи вздрагивают. А я, кажется, начинаю понимать, в чём дело.

– Сашка – всё, что у меня есть. Его отец бросил нас, когда узнал о беременности. Я не решилась сделать аборт тогда, надеялась, что он опомнится и вернётся. Дура набитая. Не опомнился. Не вернулся. Родители от меня отказались. Мне пришлось уйти из балетной школы. Думала, продолжу учиться после академа, но… Не было смысла. На зарплату балерины всё равно не проживёшь. А Сашка… Он, знаешь, какой хороший? У него в школе одни пятёрки. Я ему репетиторов нанимаю, чтобы он учился в самой лучшей гимназии, чтобы у него одежда была нормальная, телефон. Дети ведь такие злые, готовы затравить любого, кто отличается от них…

Вера говорит, а я оглядываюсь по сторонам, подмечая малейшую деталь. Порядок и чистота в её квартире настолько контрастируют с грязью и вонью не только подъезда, но и всего района, что кажутся чем-то нереальным. На стенах висят совместные фотографии её и сына. В шоке опускаюсь на диван. Я знаю Веру достаточно давно, но её слова становятся для меня откровением: она слишком тщательно оберегала свой маленький мирок от посторонних.

Вера, наконец, поднимается с пола и пересаживается на стул.

– Его сбила машина две недели назад, – голос у неё прерывистый. – А потом… Потом мне позвонили и сказали, что следующий удар станет смертельным. И если я не хочу потерять сына, то сделаю, как они прикажут.

Она сжимает кулаки, глядя на закрытую дверь, за которой находится Саша.

– Они знали, что ты приходишь ко мне. Знали, что я единственная, кого ты…

Не договаривает. Не нужно.

Я отворачиваюсь к окну. За стеклом серый, больной город. Тот самый, за который я когда-то был готов умереть.

– Они обещали, что не убьют тебя. Только накажут, – Вера всхлипывает, и я перебиваю её.

– Почему ты не сказала мне?

Она поднимает на меня красные воспалённые глаза.

– Мне запретили.

– Нет. Почему ты ни разу не заговорила со мной о сыне? Я только сейчас узнаю, что у тебя, оказывается, есть ребенок.

– Как будто тебе есть дело до моей жизни? – Вера грустно усмехается. – Кто я для тебя? Стриптизерша и шлюха, хоть ты и был моим единственным клиентом.

Поднимаюсь с дивана. Эта напуганная женщина вряд ли скажет мне больше. Достаю бумажник, извлекаю из него пачку купюр и бросаю на журнальный столик.

– Купи малому витамины.

– Спасибо.

Вера собирает деньги дрожащими руками. Она не отказывается. И я понимаю, что её гордость давно сломлена нуждой и желанием во что бы то ни стало вырвать сына из нищеты, дать ему другую жизнь.

– Если вспомнишь что-то важное, ты знаешь, где меня найти.

Глава 8

– Да, – лепечет Вера в ответ, и я выхожу из квартиры.

Дверь с глухим стуком захлопывается за мной.

– Чёрт!

Руки дрожат. Не от слабости. От ярости, которая ещё не остыла, но уже превращается в стыд. Достаю сигарету. Закуриваю.

– Я чуть не убил её.

Сжимаю кулаки, разжимаю. Пальцы помнят тепло её шеи, как она хрипела, как глаза полезли на лоб.

Паскудство!

Я никогда не бил женщин. Руку ни на одну, ни разу не поднял. Ненавидел тех, кто обижает слабых. А сейчас? Я чуть не стал тем, кого ненавижу.

Ветер бьёт в лицо, но мне плевать. Иду по грязному переулку, и в голове крутится одно: почему её предательство настолько сильно вывело меня? Я что, считал её своей? Смешно. Она – ночная бабочка, я – клиент. Всё. Никаких чувств, никаких обязательств. Никаких разговоров по душам.

Но тогда почему мне так больно? Не от раны в пробитом лёгком. Глубже.

Потому что где-то внутри себя я поверил в её игривые слова и признания, произнесённые в моменты страсти? Потому что её смех и притворная нежность вдруг, оказалось, имели значение для замкнутого одиночки? Может, потому я и пришёл за ней в тот день?

А она подставила меня.

– Нет, не так, – мотаю головой и снова затягиваюсь. – Ей угрожали. Обещали убить сына.

Сын… Сашка… Её миниатюрная копия. Она ни разу не обмолвилась о нём. Я для неё просто клиент. Не станет же она рассказывать клиенту, что её сын занял первое место на олимпиаде или получил четвёрку за контрольную по физике.

Я останавливаюсь, опираюсь о мокрую стену. Кто я после этого?

Раньше я знал ответ. Я был тем, кто наводит порядок. Тем, кто защищает.

А сейчас? Я чуть не задушил женщину в припадке ярости.

Мерзко. Я просто убийца, который ещё не сделал последний шаг.

Вытираю ладонью испарину со лба. Нужно напиться.

«Лабиринт» встречает меня всё тем же удушливым запахом духов и разложения.

Гриша за стойкой поднимает бровь:

– Вернулся? Нашёл Веру?

– Угу, – сажусь на барный стул. – Нашёл. Плесни чего покрепче.

– А что так? Она тебе не обрадовалась?

Протерев стакан, Гриша наливает виски. Выпиваю залпом и кривлюсь.

– Не обрадовалась. Плесни ещё.

Гриша ставит передо мной бутылку.

– Пей сколько хочешь.

И я пью. Огонь растекается по горлу, но не глушит стыд.

– Выбери другую. Сколько их тут, – Гриша обводит взглядом помещение.

Я морщусь:

– Не хочу.

– Как знаешь.

Бармен пожимает плечами и отворачивается к другим посетителям.

Рассвет я встречаю в обнимку с опустевшей бутылкой. Хлопаю себя по карманам в поисках сигарет, но пачка тоже пуста. Осоловевший Гриша пододвигает мне новую. Расплачиваюсь и закуриваю.

Вываливаюсь из «Лабиринта», и промозглый воздух бьёт в нос, как удар бойца, заставляя кашлять. Голова гудит, ноги заплетаются, но я упрямо шагаю вперёд. Давно я так не напивался. Но алкоголь не помогает. Он только усугубляет пустоту внутри.

Я иду по грязным улицам, окутанным белёсым туманом, и город вокруг кажется чужим. Огни фонарей расплываются в глазах, тени на стенах шевелятся, как живые.

Я один. По-настоящему. Ни друзей, ни коллег, ни родных.

Кто остался?

Сам не замечаю, как меня выносит к маленькому ателье на цокольном этаже многоэтажки. Несмотря на ранний час окно тускло светится. Рада либо уже пришла, либо ещё не уходила.

Эта девчонка сумела правильно распорядиться деньгами, что я ей когда-то дал, желая как можно быстрее от них избавиться. Она отучилась на швею и устроилась на работу в швейную мастерскую, поднаторела и открыла своё ателье.

Останавливаюсь. Смотрю. Толкаю дверь. Не заперто. Рада поднимает голову и видит меня. Её лицо оживает.

– Олег!

Она откладывает работу в сторону и бросается ко мне.

– Ты пьян, – говорит Рада, но в её голосе нет осуждения. Лишь сухая констатация факта.

– Да.

– Садись.

Я плюхаюсь на стул. Она наливает мне воды.

– Пей, – просит Рада.

И я пью. Вода холодная, чистая. Не то, что та дрянь из бара. Вода освежает мысли.

– Ты выглядишь ужасно.

– Спасибо, – хриплю я.

Она садится напротив, смотрит мне в глаза.

– Что случилось?

Я молчу.

– Я же вижу: что-то произошло, – не унимается Рада.

– В меня стреляли.

– Как стреляли?! – ахает она, цепляясь взглядом за продырявленную и зашитую куртку. – Кто?

– Не знаю.

– Думаешь, это из-за твоей работы сыщиком?

После ухода из органов я решил, что не стоит терять приобретённые знания, умения и навыки, открыл что-то типа детективного агентства. Но моими заказчиками были в основном обманутые мужья и жёны, требующие найти доказательства измен своих дражайших вторых половинок.

– Вряд ли.

– Может, чей-нибудь разобиженный муж, пойманный на горячем, решил таким образом отомстить?

– Хрен знает.

– Может, кто-то из прошлого?

Я вздрагиваю. Рада – единственная, кто знает о моей второй жизни, а точнее, догадывается. Взгляд её смягчается, и она меняет тему разговора:

– Олег, ты же знаешь, как я к тебе отношусь?

Усмехаюсь:

– Как к старшему брату?

– Почти, – улыбается она. – Ты тот, кто спас меня, дал шанс начать новую жизнь. И я тебя прошу: спаси теперь себя. Оставь всё это. Сам начни новую жизнь.

– Ради чего?

– Ради самого себя.

– Я нужен городу.

– Ты нужен себе! Найди правильную женщину, которая даст тебе стимул, раз одному сложно!

– У меня много незакрытых дел.

– Так закрой! Закрой, пока не поздно.

– Я не знаю, как жить по-другому.

– Я тоже не знала… А теперь… – Рада смущается и протягивает мне руку: – Угадай, что изменилось?

Рассматриваю её тонкие пальцы. На безымянном красуется простенькое колечко.

– Ты выходишь замуж?!

Она кивает:

– Свадьба через два месяца. Вот, платье себе шью.

Я только сейчас замечаю белый шёлк, над которым Рада так упорно трудилась в момент, когда я ввалился в ателье.

– Поздравляю. Рад за тебя.

– Спасибо, надеюсь, что скоро скажу тебе то же самое.

Из ателье я ухожу, когда появляется первая клиентка. Возвращаюсь в своё холостяцкое логово и замираю на пороге. Остатки алкогольных паров моментально выветриваются из меня. Нащупываю под курткой ствол и осторожно извлекаю. Прижимаюсь к стене, внимательно прислушиваясь: не раздаются ли из квартиры какие-либо звуки. А после осторожно толкаю висящую на одной петле дверь.