Город разбитых надежд. Ангел для Ворона

Эрин Хэй

Город разбитых надежд. Ангел для Ворона

Глава 1

Город дышит влажным, пропитанным бензином и прибитой пылью, воздухом. Дождь стучит по жестяным крышам, по асфальту, стекает ржавыми ручьями по облупленным стенам, монотонный, бесконечный, как моё похмелье. Я стою под козырьком и затягиваюсь сигаретой. Телефон снова вибрирует в кармане. Вера. Третий раз за час.

– Олег, пожалуйста, забери меня!

Её голос дрожит. Сейчас в нём нет тех игривых ноток, к которым я привык за время нашего общения в «Лабиринте».

– Пожалуйста, мне больше некого просить, – умоляет она. И я слышу страх.

Я не знаю её. Ну, то есть, знаю, конечно, но только как знают ночных бабочек: запах пота и тяжёлых духов, привычку кусать губы, тепло тела на заднем сиденье автомобиля или в подсобке ночного клуба, где она работает стриптизершей. Ни прошлого, ни будущего. Но сегодня что-то заставляет меня бросить сигарету в лужу и шагнуть под дождь.

Переулок тёмный, как дуло пистолета, который я всегда ношу при себе, даже после ухода из органов. Фонарь мигает, бросая на стены трепещущие тени. Вера стоит под ним съёжившись. В промокшем плаще, с лицом, искажённым от страха.

– Ты одна? – хриплю я, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

Она вздрагивает, будто не ожидала, что я приду. Глаза огромные, блестящие. То ли от дождя, то ли от слёз. Делаю шаг к ней и останавливаюсь. Вера тоже продолжает стоять, не предпринимая попыток приблизиться. Что-то тут не так.

– Почему ты здесь?

– Олег, я… – её голос срывается.

Выстрел.

Грохот разрывает тишину трущоб. Пуля с металлическим лязгом отскакивает от стены, выбивая бетонную крошку. Где-то лают собаки, но никто не выглядывает. В этом городе все знают: если стреляют, надо закрыть окна и прибавить звук телевизора. Ещё один выстрел, и по плечу растекается жар. Я даже не сразу чувствую боль. Вторая пуля бьёт ниже, отбрасывая меня на спину и пробивая лёгкое. Я падаю в лужу.

Отдалённо слышу жалобный вой. Это воет Вера, размазывая дешёвую тушь по щекам. Выстрелы стихли, но она не приближается, не ищет укрытия и не зовёт на помощь. Она отступает. Медленно. Шаг за шагом скрывается в темноте переулка, исчезает, как крыса в канализации.

– Прости, – шепчет одними губами.

Её не трогают. И это ответ на мой вопрос: почему она здесь.

Закрываю глаза, а когда открываю, Веры уже нет, как и стрелявших. Зато есть кровь. И её слишком много. Я лежу на спине, дождь бьёт в лицо. Воздух со свистом вырывается из пробитого лёгкого.

Встать. Мне надо встать. Перекатываюсь на бок, стиснув зубы, сдерживая стон. Руки скользят по мокрому асфальту. Надо ползти. И я ползу. Ползу по разбитому тротуару, мимо закрытых дверей и зарешеченных окон, мимо заколоченного магазина, где уже лет пять никто не работает. Я цепляюсь за стены, за канализационные решётки, оставляя за собой кровавый след, который дождь тут же размывает.

Где-то воет сирена, но это просто фон. Полиция в эти кварталы не суётся. Разве что за трупами. А я не труп. Пока что. Из груди вырывается хриплый смех и обрывается. От боли.

Ноги не слушаются. Каждый метр даётся как последний. Лицо заливает то ли дождём, то ли потом.

– Не сдохни… Только не сдохни…

В глазах темнеет, но я упрямо продолжаю двигаться вперёд. Ворон не сдастся, даже если будет харкать кровью.

Больница. Белое здание. Подарок избирателям из трущоб от нашего мэра. Падаю на лестницу и бьюсь головой об ребро ступени. Последнее, что я вижу, – заляпанные кровью ботинки медбрата.

– Пулевые… Плечо… Лёгкое…

Чужие голоса плывут надо мной. Хочу что-то сказать, но вырывается лишь стон. Провал.

На миг прихожу в себя. Ничего нет. Только ослепительный свет заливает всё пространство. Я думаю, так и должен выглядеть рай. Склонившийся в белоснежных одеждах ангел подтверждает мои мысли.

– Ты существуешь… – шепчу я, заворожено разглядывая светящийся ореол вокруг головы неземного создания.

Пытаюсь дотронуться, но не могу.

– Не двигайтесь, – говорит ангел и всаживает иглу мне в руку.

Наступает блаженная тьма.

Сознание возвращается вместе с тупой болью в груди. Белые стены. Потолок. Я лежу, изучаю трещины на штукатурке и вздрагиваю, когда устоявшуюся тишину нарушает скрип двери. В открытом проеме появляется она. Миниатюрная, голубоглазая, в белом халате.

– Перевязка.

Бросив короткую фразу, она подходит ближе. Её волосы убраны под аккуратную шапочку. Меня обдаёт лёгким ароматом фруктовых духов. Жадно втягиваю воздух и кашляю.

– Тише… тише… – Её ладонь в успокаивающем жесте опускается мне на лоб. – Вам нельзя шевелиться.

– Я знаю тебя. – Кашель проходит, и мои губы растягиваются в самой глупой улыбке. – Ты – ангел.

– Меня зовут Алиса. Алиса Александровна, – говорит ангел. – Я работаю медсестрой в этой больнице.

– Я буду звать тебя Ангел, – упрямо твержу я.

– Всё ясно. – Её лицо озаряется тёплой улыбкой. – Наркоз порой очень странно действует на людей. Ничего. Это пройдёт.

В руках ангела появляются бинты, ножницы и что-то ещё. Она скидывает с моей груди одеяло и, неодобрительно цокая, приступает к своей работе.

– Кто это вас так?

– Бандиты. – Каждое слово даётся с трудом. – Я так думаю.

– Бандиты? – удивляется ангел. Ну да. Откуда ей в раю знать про бандитов? Сюда таких не завозят. – Вы их видели?

– Нет, но догадываюсь.

– И за что?

– Тебе лучше не знать.

– Мне вы можете не говорить, – ангел пожимает плечами. – А вот товарищу из полиции рассказать придётся.

– Товарищу из полиции? – из горла вырывается смешок, который тут же отдаётся болью в лёгком.

– Да, мы обязаны сообщать обо всех огнестрельных ранениях. А почему вы смеётесь?

– Они нам совсем не товарищи.

Неодобрительно покачав головой, ангел забирает с собой окровавленные бинты и уходит, оставив меня одного. Я бы мог многое рассказать ей, но зачем? Веки снова тяжелеют, глаза закрываются. Постепенно исчезают все звуки.

Глава 2

Алиса

Утренние лучи солнца льются через окно, наполняя перевязочную мягким светом. Я раскладываю инструменты, напевая под нос незатейливый мотив, услышанный по радио.

– Алисонька, ты как глоток свежего воздуха в этом царстве хлорки! – улыбается сухопарый дядя Коля, укладываясь на кушетку.

– Да что вы, дядь Коль, – смеюсь я, обрабатывая и меняя повязку на колотой ране, которую он, видимо, получил, не поделив что-то с собутыльником.

Судя по количеству шрамов на худом теле, дядя Коля – человек с характером. Взрывным, неуступчивым, привыкшим решать вопросы кулаками, а то и ножом. Но здесь, в больнице, он ведёт себя тихо, настолько, чтобы его не выгнали за нарушение режима.

Я догадываюсь, почему: у нас хорошо кормят.

– Ну как, полегчало? – спрашиваю, завязывая крепкий узел.

– Твои руки творят чудеса, – кряхтит он, а в глазах светится благодарность.

Я улыбаюсь в ответ с лёгкой грустью, поскольку знаю: он вернётся после выписки, не пройдёт и месяца. С новой раной и прежней историей.

Но это будет потом, а сейчас меня ждёт бабушка Клава, случайно обварившая руку кипятком. Глубоко вздохнув, поправляю ворот халата. Старушка заходит сразу после дяди Коли. Сев на его место, она отсутствующим взглядом обводит помещение.

– Ну что, Клавдия Петровна, покажите свою боевую рану, – говорю я как можно бодрее, доставая перевязочный набор.

Она медленно поворачивается. Глаза красные, то ли от боли, то ли от слёз.

– Скажешь тоже, боевую… – бормочет она. – Разве у такой старой развалины, как я, могут быть боевые раны? Только глупые…

Я беру её руку с красным пятном ожога. Аккуратно обрабатываю.

– И никакая вы не старая развалина, – возмущаюсь как можно строже, – Вы ещё ого-го!

– Старая и никому не нужная, – продолжает невесёлую мысль бабушка Клава.

И я знаю причину: с момента поступления к нам её никто не навещает.

– Только ты со мной и возишься, – вздыхает она.

– Это моя профессия, – с улыбкой напоминаю ей.

– Делать тебе больше нечего, как со стариками возиться!

В этом вся бабушка Клава: настроение меняется со скоростью урагана.

– А с кем же мне возиться?

Убираю бинт, антисептики и ножницы в специальный контейнер.

– С детьми! Замуж тебе надо! Ну, Максим Алексеевич, – старушка поворачивается к вошедшему доктору, молодому, года два, как закончившему ординатуру.

– Что?! – Максим удивлённо рассматривает бабушку Клаву.

– Что же у вас девка хорошая пропадает? Когда уже замуж её отдадите?

– Замуж? – Максим аж икает от неожиданности, а кончики его ушей наливаются розовым. – Нам Алиса Александровна здесь нужна!

Старушка осекается, переводит взгляд с доктора на меня и обратно, и с хитрым прищуром покидает перевязочную.

– Я тебе кофе принёс, – говорит Максим и ставит мне на стол картонный стаканчик. – С молоком и сахаром, как ты любишь.

Вдыхаю насыщенный терпкий аромат и делаю глоток. Горячий напиток обжигает губы, а на языке разливается сладкая горечь. Первое впечатление уходит, оставляя послевкусие пережжённых зёрен.

– Да, кофе из автомата, дешёвый, но крепкий, а это то, что нужно после смены, – кивает Максим, поднося ко рту точно такой же стаканчик.

– Спасибо. Как наш новый пациент?

– Жить будет. Из полиции приходили, но, кажется, ничего интересного он им не сказал.

– Ужасно. Наш мэр ничего не делает с преступностью, бандиты совсем распоясались.

– Говорят, кого-то они всё-таки опасаются, и этот кто-то явно не из полиции.

– Ты о Карателе? Да ну это просто городская легенда…

Наш разговор прерывает скрип открываемой двери. Оборачиваюсь. На пороге стоит он, тот самый новый пациент. Обводит цепким взглядом помещение. А я смотрю на него.

Вошедшего мужчину нельзя назвать красивым. Скулы резкие, будто вырубленные топором, с едва заметным шрамом в виде тонкой белой нитки на левой щеке. Подбородок упрямый с многодневной небритостью. Нос слегка кривой, сломанный когда-то и не сросшийся правильно. Брови густые и тёмные. Правая чуть приподнята, придавая лицу вечно скептическое выражение. А глаза… Глаза тёмно-серые, как грозовые тучи, как дым после выстрела. В его взгляде нет мягкости, но есть что-то другое, неуловимое и глубокое. Его губы обветрены, и когда он улыбается, левый уголок поднимается над правым. Ему идёт улыбка. Жаль, что он улыбается слишком редко.

Этот человек кажется мне смутно знакомым. И пока я раскладываю всё необходимое, пытаюсь вспомнить, где я могла его видеть раньше. Он садится на кушетку и задирает больничную пижаму, обнажая рельефные мышцы. Бросаю быстрый взгляд в его сторону и вспыхиваю, а мои пальцы против воли начинают дрожать.

– Мы с вами где-то раньше встречались?

Подхожу к нему, снимаю использованные бинты, осматриваю шов, наношу антисептик и снова перевязываю. На сильном теле много шрамов: пулевых, ножевых, старых и новых. Заворожённая зрелищем, в самый последний момент отдёргиваю пальцы, чтобы не погладить толстую белёсую линию.

В его глазах мелькает мука, но тут же уступает место привычной мрачности.

– Не думаю, Ангел.

Краем глаза замечаю, как напрягается Максим. Он всегда помогает мне со сложными пациентами, когда те переходят границы дозволенного, но сейчас явно не тот случай. Пациент уже готов уйти, но я продолжаю держать его за руку. И вспоминать.

Пять лет назад. В такую же сырую слякотную  осень я, студентка медицинского колледжа, бегу на остановку, стараясь вернуться домой засветло, чтобы не стать новой жертвой маньяка. А потом, пугаясь собственной тени, врываюсь в подъезд и взлетаю на свой этаж.

– Его поймали!

В голосе мамы слышится торжество и облегчение. Она сидит перед телевизором, где идёт прямая трансляция следственного эксперимента, во время которого убийца рассказывает о своих преступлениях. Волосы шевелятся от подробностей, а к горлу подкатывает тошнота. Я опускаюсь рядом с мамой. А несколькими днями позже, внимательно изучая криминальную хронику в газетной статье, я вижу фотографию его. Того, кто спас наш город от маньяка. Того, кто на долгие годы стал моим кумиром. Того, кого не узнала в этом небритом и вечно хмуром мужчине.

– Это вы. Вы Олег Воронов.

Он поднимает на меня взгляд, полный досады. И я не понимаю причины.

– Вы тот самый герой…

– Никакой я не герой! – раздражённо выплёвывает он, поворачиваясь спиной и покидая перевязочную.

А я остаюсь смотреть ему вслед. Спаситель нашего города… Теперь он здесь, злой и раненый.

Глава 3

Олег

Герой… В голове до сих пор звучит певучий голосок Ангела. Стоит смежить веки, как я вижу её глаза, два бездонных озера, сияющие восторгом и восхищением.

– Девочка, если бы ты только знала… – слова вырываются с хрипом.

Доковыляв до палаты, падаю на больничную койку. К счастью, мои соседи заняты собственными хлопотами: кто-то играет в карты, кто-то в домино, кто-то обсуждает политику. И никому нет дела до сдавшегося пять лет назад труса.

Прикрываю глаза, проваливаясь в воспоминания.

Дождь. В этом чёртовом городе всегда льёт дождь, неотступно следуя за каждым жителем. Он стучит по жести крыш, как слепой по клавишам расстроенного пианино. Мой кабинет пропах плесенью, дешёвым табаком и кровью. Той самой, что запечатлена на фотографиях, разложенных передо мной.

Четыре девушки. Вернее, то, что от них осталось.

Лера. Нашли в канаве на окраине города. Марина. Обнаружили в канализационном коллекторе. Катя… Катю удалось опознать только по вытатуированной на бедре розочке, которую она гордо показывала в баре. И теперь Злата. Все убийства имеют одинаковый почерк, а ещё все жертвы работали в «Лабиринте».

Я закуриваю. Пепел падает прямо на разбитую губу Златы, и я смахиваю его со снимка. За окном ветер воет, как те девчонки, чьи крики  никто не услышал.

Их никто не искал.

Родные? Вздыхают в трубку: «Мы лет восемь её не видели». Друзья? Разбежались, как тараканы от света. И только я сижу над этими фотографиями, чувствуя, как в горле встаёт ком: не то от злости, не то от стыда.

Расследование идёт медленно, со скрипом. Кто-то доносит на местного психа. Говорят, что его видели в том клубе рядом с одной из девочек. Беру парня в разработку. Буквально не вылезаю из участка. Признание почти у меня в кармане, но что-то не даёт мне покоя: псих не помнит важных деталей, не смакует подробностей, как должен это делать маньяк. И вот, как ответ на все вопросы, поздно вечером раздаётся звонок.

Звонит сестрёнка Златы. Она говорит такое, от чего у меня поднимаются волосы на затылке, и я срываюсь в ночь.

– Злата уходила с ними…

Девчонка трясётся и заикается от страха. Мы сидим в шумном баре, но я слышу каждое её слово, произнесённое тихим шёпотом. Сколько ей? На вид не больше восемнадцати. Ей бы дома сидеть, а не демонстрировать своё нежное тело тупоголовым толстосумам.

– Они все уходили с ними…

Судорожно оглядывается, чтобы убедиться, что нас никто не слышит. Но все посетители бара заняты своими делами, вернее, стаканами и уровнем их наполненности.

– С кем? – спрашиваю я, незаметно опуская ладонь на рукоять пистолета.

– С Мухой, – прячет голову и еле шевелит губами. Мне приходится напрячь слух. – И его друзьями.

– Кто это?

– Глеб. Глеб Мухин. Племянник…

– Мэра, – заканчиваю за неё.

Её прорывает. Она рассказывает про Глеба и про каждого участника его банды. Богатенькие отморозки, возомнившие себя чистильщиками трущоб. Она плачет, а я обещаю засадить каждого.

Коньяк в стакане золотится, как звёзды на погонах полковника, когда я врываюсь в кабинет начальника.

– Твоё здоровье! – Шеф салютует мне и залпом опрокидывает янтарную жидкость. – Подозреваемый во всём сознался. Вот, – он протягивает мне исписанный синими чернилами лист. – Признательные показания.

Я вглядываюсь в неровные каракули, а начальник продолжает вещать:

– Это твоя заслуга. Ты хорошо поработал. Это определено повышение. Повышение и премия.

Слушаю пафосную речь и закипаю от гнева. С трудом удерживаюсь, чтобы не скомкать лист.

– Самооговор. Василий Николаевич, парень никого не убивал. Он не знает, где бросил трупы, не помнит, какие удары наносил. Он же все следственные эксперименты провалил!

Рассказываю шефу всё, что мне успела поведать Рада, сестрёнка Златы.

– Надо допросить Мухина и его банду. Их всех надо арестовать!

Василий Николаевич хмурится.

– Олег, я ценю твоё рвение. Но преступник уже найден. Завтра об этом объявят прессе.

– Василий Николаевич, это ошибка. И ценой её будут новые смерти.

– Не будут.

Шеф закуривает сигарету и выдыхает в потолок дым.

– Ты – наш лучший оперативник, но даже лучшие из лучших иногда ошибаются. Ты поверил россказням какой-то проститутки. Её, конечно, можно понять: она напугана, у неё совсем недавно погибла сестра. Вот только у всех, кого она оговорила, есть железобетонное алиби. Мухин уже месяц, как улетел на лечение в Швейцарию. Остальных тоже нет в стране.

– Парень невиновен.

– Это уже суд решит.

Я молчу, и шеф принимает моё молчание за согласие.

– В общем, надень завтра парадный китель для прессы, награды не забудь. Ведь ты теперь герой, спасший город от маньяка. Премию в конце месяца получишь, на юг съездишь, отдохнёшь. И забудешь об этой истории, как о страшном сне…

Шеф осекается и вздрагивает, когда ему на стол с металлическим лязгом падает мой нагрудный жетон, следом летит удостоверение. Самым последним я кладу табельный «Макаров».

Церемонию награждения я смотрю по старому пыльному телевизору, глотая водку из горла. Василий Николаевич произносит торжественную речь, объясняет моё отсутствие какой-то острой производственной необходимостью на благо города и страны. А дальше на меня обрушивается слава. Липкая, как старая повязка на гноящейся ране.

Я сижу в баре. Здесь неоновые огни режут глаза, а виски слишком разбавлен, чтобы дать блаженное забытьё. На стене за стойкой висит газета. С моим лицом. И заголовком: «Полицейский, спасший город».

Ложь.

Бармен, жирный, с потными ладонями пододвигает мне четвёртую стопку:

– За счёт заведения, герой.

Я опрокидываю. Стекло бьётся о зубы.

Я не герой.

Настоящий маньяк там, в Швейцарии, пьёт дорогое вино и смеётся над нами. А я…

Я – ширма. Портрет. Дурацкая вывеска, которую повесили, чтобы город поверил в закон.

А ночью, вернувшись в квартиру и включив свет, извлекаю из ящика стола папку, которую тайком вытащил из архива. В ней фотографии девушек, за которых так никто и не отомстил. Пальцами ощущаю глянцевую гладкость снимков. Лера, Марина, Катя, Злата. Здесь они ещё молоды и красивы, и не обезображены рукой палача.

Из потайного сейфа достаю купленный на чёрном рынке глок, проверяю магазин и кладу сверху на папку.

– В этом городе царит произвол. Кто-то должен навести в нём порядок.

Ливень за окном превращается в вертикальную толщу воды.

Город не спит.

И я теперь тоже.

Глава 4

– Обе-е-ед! – зычный голос раздатчицы вырывает из тягостных флешбэков. – Все на обед!

Побросав дела, пациенты нестройной вереницей тянутся к выходу из палаты. Я подхожу последним, получаю порцию больничного супа и какой-то размазни, гордо именуемой кашей, и возвращаюсь на своё место. После первой же ложки намерение свалить из клиники лишь усиливается. Нет, пища вполне съедобна и наверно питательна, но пресна. К тому же после неё остро тянет закурить, а нельзя: лечащий врач, как его там, Максим, строго запретил мне это, и Ангел Алиса тщательно следит за моим состоянием, а мне не хочется её расстраивать. И я нахожу забавным хоть ненадолго побыть примерным мальчиком, но скоро я отсюда свалю, как только лёгкое немного затянется.

В последнее время ломка становится особенно невыносимой, и я уже готов нарушить запрет, наплевав на последствия. Последнюю сигарету я выкурил, когда шёл за Верой. С того дня прошло полнедели. От воспоминаний рот наполняется вкусом табака, а пальцы дёргаются, стряхивая пепел с фантомного окурка. Не хватает ещё виски. К сожалению, разбавленный чай похож на него только цветом.

После обеда мои соседи возвращаются к прерванным делам, а я к призракам прошлого.

И снова вечер. Нудный дождь. Бар с самым дешёвым пойлом в округе и соответствующим контингентом. В кармане вибрирует телефон. Вытаскиваю его, не глядя на номер, и кладу на стол экраном вниз. Пусть звонит. Пусть хоть сорок раз на дню звонит. Все эти журналисты, блогеры, «правдорубы» – им всем нужно одно: мёртвая легенда, удобная картинка, а не живой человек с запятнанной совестью.

Нестерпимо хочется курить. Зажав сигарету в зубах, я одной рукой подношу зажигалку, а второй прикрываю её пламя от сквозняка. Первая затяжка – и горький дым заполняет лёгкие, как старый друг. Он обжигает, но это хорошая боль. Знакомая.

В баре за стойкой бармен, тот самый, с вечно потными ладонями и желтоватыми ногтями, пододвигает мне стакан.

– Опять пресса? – хрипит он, вытирая бокал тряпкой, которая явно не знала, что такое чистящее средство.

Я выдыхаю дым колечками, наблюдая, как они растворяются в тусклом свете неоновых огней. Телефон замолкает.

– Герой, – усмехается бармен.

Сигарета тлеет между пальцев. Я затягиваюсь снова, глубже, будто пытаюсь втянуть в себя весь этот проклятый город – его грязь, ложь, кровь. Дым щиплет глаза, но я не моргаю.

Тянусь к стакану. Его содержимое взрывается во рту жгучей горечью. Меня называют героем, но герои не прячутся в подворотнях, не бьют морды отморозкам, а после не стирают с рук следы крови перед тем, как зайти в помещение. Герои выходят к миру с открытым лицом. А я не герой.

Смотрю на сбитые до мяса костяшки.

Накануне я снова был в «Лабиринте», хотел узнать, как дела у Рады, сестрёнки Златы, но её там не оказалось. Она не вышла на работу. Предчувствуя дурное, узнал её адрес и приехал к ней домой. После долгих уговоров Рада открыла мне дверь, но то была не она. Не та девчонка с пусть испуганными, но живыми глазами, а избитая тень. Я не знаю, каким надо быть зверем, чтобы так обойтись с человеком, слабым и беззащитным.

– В полиции не приняли заявление, – прошептала Рада.

– Имя? – коротко спросил я. И она назвала.

Я нашёл его через час. Он сидел с друзьями в баре, пил виски, смеялся. Когда он увидел меня, то лишь недоумённо пожал плечами. В его взгляде читался немой вопрос. Я показал ему фотографию Рады.

– Узнаешь её?

Его глаза округлились. Он всё понял.

Первый удар сломал ему нос, второй выбил зубы. Я не остановился, пока его мерзкая рожа не превратилось в кровавое месиво, пока он не начал хрипеть, умоляя о пощаде.

– Если тронешь ещё хоть одну – вернусь, – сказал ему на прощание.

А потом я заехал в банкомат и снял с карты все грязные деньги: всю премию, выданную в качестве платы за молчание. Их я отдал Раде.

– За что? – прошептала она, сжимая конверт так, что её пальцы побелели.

– Чтобы ты завязала с этим дерьмом, – ответил я. – Найди нормальную работу.

Она не плакала. Только кивала и благодарила.

Бармен подливает виски в опустевший стакан и косится на мой разбитый кулак. Выпиваю залпом, делаю последнюю затяжку и гашу окурок в пепельнице. Заведение, как всегда, забито под завязку. До меня доносятся голоса. Люди что-то обсуждают, планируют. А я слушаю. И вглядываюсь. И запоминаю. Я сдал жетон, но бывших оперов не бывает.

– Пора принимать лекарства!

В палате появляется медсестра. Отрываюсь от размышлений и от созерцания больничного двора за окном. Смотрю на вошедшую девушку. Молодая, хорошенькая, но не Ангел. Кто-то начинает с ней заигрывать, но она строго отбривает шутников.

– Где Алиса? – спрашиваю я.

– У Алисы Александровны закончилось дежурство. Так что этим вечером я за неё.

Медсестра выдаёт горсть таблеток и следит за тем, чтобы я всё принял. Я не спорю. Мне нужно как можно скорее отсюда выбраться, и дело не только в сигаретах. Меня ждёт город: обидчик Рады стал первым, кто ушёл от заслуженного наказания, но не от возмездия. У меня есть свои осведомители. Те, кто понимает, что происходит в трущобах, куда не дотягиваются руки закона. Они знают мой номер и звонят, чтобы сообщить имена, места, детали. А я проверяю. И если информация правдива, то в дело вступает Ворон. Его поступь не слышна, а правосудие неотвратимо. В кварталах для нищих он – последняя надежда на порядок.

– Кто-то стрелял в меня, – бормочу я, когда медсестра уходит. – Я должен выяснить, кто.

Глава 5