А у нас сегодня вечер без мужчин

Она посмотрела на подъезд, где прошло её детство, и мысленно наметила план. «Шаг первый: Пережить сегодняшнюю ночь. Шаг два: С утра начать активные поиски съёмной квартиры. Благо деньги с её скромной, но стабильной зарплаты и здоровые накопления «на яхту» (ирония судьбы!) позволяли не ютиться в каморке. Шаг три: Ускорить бракоразводный процесс с помощью своего адвоката-терминатора так, чтобы от их совместного гнездышка у Васи остались только перья. А потом уже решать, продавать ли эту квартиру с его призраком или выкупить его долю и сделать там роскошный ремонт для себя одной.

С этим твёрдым, как гранит, намерением она вышла из машины, поправила свою безупречную новую причёску и направилась к подъезду, стараясь придать лицу максимально беззаботное выражение. Получилось не очень. Вид эффектной женщины-вамп с чемоданами в патриархальном дворе вызвал оживлённый интерес у бабушек на лавочке.

– Олечка? Это ты? – с придыханием спросила одна из них, тётя Валя из пятого подъезда. – Какая красавица стала! И зачем это с чемоданами? Из отпуска?

– Почти, тётя Валя, – бодро ответила Оля, проскальзывая в дверь. – Из отпуска… в новую жизнь.

Поднявшись на этаж, она на секунду замерла перед родной дверью. Потом глубоко вдохнула и нажала на звонок. Дверь распахнулась почти мгновенно, и на пороге возникла мама – в переднике, с ложкой в руке и лицом, мгновенно поменявшим выражение с радостного на тревожное.

– Ольгунь! А мы не ждали! Что случилось? – её взгляд упал на чемоданы. – Ты… насовсем?

– Привет, мам. На неопределённый срок, – сказала Оля, проходя в коридор, где пахло её детством. – Вася и я… мы расстаёмся.

Последовала та самая пауза, которую Оля и предвидела. Пауза, наполненная гулким молчанием отца, доносившимся из-за двери гостиной, и безмолвным криком ужаса в маминых глазах. Потом началось.

– Я же знала! Я же чувствовала сердцем! Он всегда таким подозрительным мне казался, со своими командировками! – мама схватилась за сердце драматическим жестом, но ложку не выпустила. – Ну ничего, доченька, прорвёмся. Иди на кухню, борщ только сняла. Рассказывай всё. По порядку. А я пока папе вторую котлету положу, а то он волноваться начнёт.

Оля, поставив чемоданы в своей старой комнате, где на стенах всё ещё висели постеры с полустёршимися рок-музыкантами, села за кухонный стол. И поняла, что её план «любить на расстоянии» дал первую трещину. Рассказывать «всё по порядку» она не хотела. Но вид маминой спины, напряжённой от беспокойства, и папиного вопросительного взгляда поверх газеты растопили в ней что-то. Не слабость. А скорее понимание, что её война – это её война. А родители – это тыл. И тыл нужно вводить в курс дела, хотя бы в общих чертах, чтобы они не пытались «помочь» неуместными советами.

– Мам, пап, – начала она, отодвигая тарелку с уже налитым борщом. – Коротко: Вася завёл на стороне другую семью. С ребёнком. Я всё увидела своими глазами. С адвокатом уже поговорила. С жильём разберусь. Вам прошу одного: не надо жалеть меня и не надо говорить «я же говорила». Мне сейчас нужна не жалость, а… оперативный тыл. И борщ. Борщ – это хорошо.

Наступила тишина. Мама замерла с половником в руке. Папа медленно сложил газету.

– Подлец, – тихо, но очень внятно произнёс папа. В его лексиконе это было самое суровое ругательство.

– Вот именно, – вздохнула мама, и вдруг в её глазах засверкали знакомые Оле искорки боевого духа. – Ладно. Жалость отменяется. Значит, воюем. А на войне, дочка, нужно хорошо питаться. Ешь борщ. А завтра с утра я позвоню тёте Гале, она у нас в риэлторской конторе работает. Быстро тебе всё подберёт.

Оля не стала спорить. Она съела борщ. Он был невероятно вкусным. А потом заперлась в своей комнате, глядя на постеры юности, и впервые за этот бесконечный день позволила себе тихо, в подушку, поплакать – не от бессилия, а от той странной смеси горя, злости и облегчения, когда с плеч сваливается гора лжи, даже если под ней оказывается пока неуютная пустота.

Но уже через полчаса она вытерла слёзы, взяла ноутбук и открыла сайт по поиску жилья. Первые три варианта она отмела сразу. Четвёртый – светлую студию в центре, недалеко от работы – добавила в закладки. «Всё только начинается, Ольга, – повторила она мысленно, глядя на фотографии уютного, «своего» пространства. – И первое, что в нём будет – моя собственная кофемашина. И ни одного фото бывшего Котика».

За дверью послышался осторожный стук. Вошёл папа, молча поставил на стол стакан чая с лимоном и печенье «Юбилейное».

– Держись, дочка, – сказал он просто и ушёл.

Оля улыбнулась. Тыл, несмотря на всю его тревожность, работал. А значит, и она справится.

Глава 6.

Пока Ольга, обложившись распечатками от адвоката и листингами с недвижимостью, готовилась к разводу и жизни, в которой «кот» будет только на подушке, а не на шее, её бывший Котик переживал свои метаморфозы.

А подруги, Таня и Лена, после той самой «потрясающей новости», что Оля обрушила на них в кафе, прошли все стадии принятия: от шока («Не может быть!») через ярость («Да я ему всю стойку в его дорогом авто царапающей отвёрткой…!») до принятия с элементами чёрного юмора. Таня, всегда отличавшаяся прямотой, подвела итог:

– Ну что, выходит, твой Вася – не кот, а похотливый кобель. Простонародно, но метко. А мы с Ленкой тебе ещё завидовали, дуры!

После чего разродилась неожиданным предложением.

– Слушай, а квартира-то у нас есть, – сказала Таня, смакуя эклер как будто это была месть всему мужскому роду. – Та самая, бабушкина, в старом фонде. Мы с сестрой её в наследство получили, ремонтировать тянем. Она пустует. Хочешь – заезжай. За умеренную плату, чисто символическую. Пока разводишься, а там видно будет.

Оля сначала отказалась – не хотела обязательств даже перед подругами. Но потом съездила посмотреть. Квартира оказалась милой двухкомнатной «хрущёвкой» с высокими потолками, пахнущей старыми книгами. Вид из окна – на тихий, зелёный двор. Здесь не было ни одного воспоминания, связанного с Васей. Это было идеальное убежище для перегруппировки сил. Она согласилась.

Переезд занял два дня. Родители помогали, мама накормила её консервами и вареньем на полгода вперёд, а папа молча привинтил новые замки. Когда Оля осталась одна среди коробок в своей первой самостоятельной (по-настоящему) квартире, она выдохнула. Это было страшно и невероятно бодряще.

Тем временем на другом фронте царил хаос. Василий, как выяснилось, после её эффектного ухода совершил «подвиг честности». Видимо, фингал под глазом и хромота требовали внятного объяснения. Он позвонил своим родителям и, запинаясь, доложил о «косяке» и, что важнее, о «внуке». Разговор, судя по обрывкам, дошедшим через общих знакомых, был эпическим. Его мать, мечтавшая о внуках от законной невестки, сначала рыдала, потом кричала, что он «опозорил семью», а в итоге, узнав про синяк, спросила:

– А это она тебе, Оля?

И, получив утвердительный ответ, почему-то сникла и прошептала:

– Заслужил…

Отец отчитывался односложными, леденящими фразами про «безответственность» и «получил по заслугам».

Давление с двух флангов – от брошенной жены с адвокатом и от разочарованных родителей – сделало своё дело. Через три дня после памятной сцены с чемоданами, Василий, слегка прихрамывая (память об укусе туфли по ноге) и с тщательно замазанным тональным кремом здоровенным фингалом под глазом (гордый трофей Олиной меткой стрельбы), сел на рейс в Берлин.

«Командировка» на этот раз была не прикрытием, а чистым бегством. Он мчался не к переговорам по контрактам, а в свой немецкий офис-убежище, где мог на время спрятаться от двух разгневанных женщин, плачущего младенца, осуждающих взглядов родителей и жгучего воспоминания о том, как любимая жена бьёт его каблуком по лицу с холодной яростью фемиды.

Оля узнала об его отъезде от всё той же Лены, чья подруга работала в том же департаменте «Газпром экспорта». Сообщение пришло в виде голосового:

– Оль, ты легенда! Твой «котик» срочно слинял в Германию! Весь офис шепчется, что он хромает и ходит с синяком в пол-лица! Говорят, тоналку пачками расходует, но всё равно просвечивает! Все думают, это его новая пассия так отбрила, а я-то знаю, чьих это рук дело! Респект!

Оля, вешая в новой квартире шторы, выслушала сообщение и почувствовала дикое, почти детское удовлетворение. Это был не злорадный смех, а чувство глубокой, восстановленной справедливости. Он унёс с собой не только вину, но и её материальный след – её метку. И весь мир теперь видел, что её, Ольгу, нельзя было обманывать безнаказанно.

«Ну что ж, Котик, – подумала она, любуясь ровной линией ткани. – Лети. Носи мой автограф. А я пока тут без тебя новую жизнь строить буду. И, знаешь, первая линия обороны уже взята – и каблуком попасть могу, и тоналкой замазывать надоест».

Она подошла к окну, за которым копошился вечерний город. Где-то там, на другом конце, рыдала рыжая девушка с младенцем на руках, строя планы на алименты. Где-то над Атлантикой летел самолёт с виноватым пассажиром, трогавшим пальцами саднящее место под тональным кремом. А здесь, в тихой «хрущёвке», стояла она – Ольга. С разбитым сердцем, которое уже начинало потихоньку зарастать новой, более прочной тканью. С квартирой, которую нужно обустраивать. И с тихим знанием, что в этой новой жизни она уже никогда не позволит превратить себя в безгласную, удобную картинку.

Она взяла телефон и отправила Тане сообщение: «Спасибо за крышу над головой. Завтра идём выбирать мне диван. Безразмерный. Чтобы на всю оставшуюся жизнь хватило. И аптечку. На всякий случай, если ещё кому-то вздумается врать».

Диван выбрали невероятный. Это был не просто диван, а целая страна, материк уюта и независимости. Мягкий, угловой, цвета «пьяной вишни» (как назвала его Таня), он занимал добрую половину гостиной в хрущёвке. Когда его заносили, пришлось на время снять дверь с петель, что вызвало живой интерес у соседей и очередную порцию сплетен для бабушек на лавочке. Но когда он, наконец, встал на своё место, Оля поняла – это был её трон. Трон королевы, начавшей жизнь с чистого, хоть и слегка побитого жизнью, листа.

А вечером случилось новоселье. Не пышное, не с шампанским и канапе, а самое настоящее, душевное. Таня и Лена, оставив своих отпрысков на попечение бабушек (теперь у них была железная отмазка: «Мы помогаем несчастной Оле, у неё же трагедия!»), явились в полном составе. То есть с мужьями.

Серёжа, муж Тани, тихий айтишник с добрыми глазами, нёс ящик пива и огромную пиццу «Четыре сыра», размером с колесо от трактора. Андрей, супруг Лены, бывший военный, а ныне владелец автосервиса, тащил тяжёлую сумку с инструментами «на всякий пожарный» и домашние чебуреки своей тещи, от которых, по его словам, «можно было мир во всём мире установить».

Сама Оля приготовила только огромный салат «Оливье» – тот самый, что ассоциировался у неё с детским праздником, и разложила на новеньком журнальном столике мамины соленья.

Первые минуты были слегка неловкими. Мужчины переминались с ноги на ногу, не зная, как вести себя с только что «освободившейся» подругой жён. Но лёд растопила Таня, разлив по бокалам пиво и подняв свой:

– Ну что, друзья! Выпьем за новое жильё нашей Оли! Чтобы тут всегда пахло пирогами, а не ложью! Чтобы сантехника никогда не текла, а соседи сверху были тихими, как мыши! И чтобы диван этот видел только достойных мужчин! Если они, конечно, когда-нибудь появятся!

Все рассмеялись, чокнулись. Атмосфера потеплела. Серёжа, осмелев, спросил, куда подключать роутер, и быстро наладил Оле интернет, пока Андрей, обнаружив подтекающий кран на кухне, снял пиджак и с привычной ловкостью заменил прокладку за пять минут.

– Вот видишь, – сказала Лена, обнимая Олю за плечи, пока они наблюдали за мужьями, копошащимися около розетки и под раковиной. – Настоящие мужики не на совещания в Берлин летают, а дома прокладки меняют. Запомни это.

За едой разговоры пошли уже совсем свободные. Андрей, подвыпив, начал рассказывать байки из армейской жизни, доводя всех до слёз смеха. Серёжа тихо, но уверенно парировал шутками про «баги» и «зависшие процессы», сравнивая их с Васиными проблемами. Оля ловила себя на мысли, что смеётся искренне и легко. Она смотрела на эти две пары – на их лёгкие подшучивания друг над другом, на привычные жесты, на то, как Таня машинально поправляла Серёже воротник, а Лена подкладывала Андрею ещё один чебурек. И в её душе не было ни зависти, ни горечи. Была лишь благодарность. И понимание, что вот такая – неидеальная, шумная, живая – и есть настоящая жизнь. Не аквариум.

– А что с… ну, с тем-то? – осторожно спросил Серёжа, когда разговор на минуту затих.

– Улетел, – просто сказала Оля. – В Берлин. С фингалом и хромотой. Спасается.

– Правильно сделал, что улетел, – хмыкнул Андрей. – А то бы я ему не то что фингал поставил. За такие фокусы в моей роте…

– Андрюш, не пугай, – перебила его Лена, но в её глазах светилось одобрение.

– А ты молодец, что туфлёй, – сказала Таня с набитым чебуреком ртом. – Символично. Каблук – орудие угнетённой женщины! Ты его прямо в феминистский манифест вписала!

Когда гости стали собираться домой, оставив после себя опустевшие тарелки, уютный беспорядок и тёплую, дружескую энергию в комнате, Оля поняла, что это было лучшее новоселье в её жизни. Не было пафоса, показухи. Была настоящая поддержка, смех и та самая «группа захвата», которая помогает вытащить тебя из ямы.

– Спасибо, что пришли, – сказала она на пороге, провожая их.

– Да ладно, – отмахнулась Таня, уже надевая сапоги. – Мы теперь к тебе как на дачу будем приезжать. Отдохнуть от семейного рая. Только смотри, холостяцкой жизнью не увлекайся. Диван-то большой, но для оргий тебе ещё ковёр нужно и пару пуфиков.

Дверь закрылась. Тишина, но уже не гнетущая, а умиротворённая, с запахом пиццы, вина и дружбы, наполнила квартиру. Оля прибрала со стола, вытерла новенькую столешницу и наконец упала на свой диван-материк. Он принял её идеально.

Она лежала, глядя в потолок, и слушала тишину. Она была другой. В ней не было щемящего одиночества. В ней было обещание. Обещание нового утра, новой работы над собой, новых встреч. Обещание жизни, в которой вечер «без мужчин» – это не приговор, а личный, абсолютно свободный выбор.

А в телефоне лежало непрочитанное сообщение от адвоката: «Ольга, документы поданы. Ждём реакции второй стороны. Держитесь. Всё идёт по плану».

Оля улыбнулась, потянулась и накрыла себя пледом, который подарила Лена. «План… – подумала она, засыпая под убаюкивающий шум города за окном. – Да, у меня теперь есть план. И он начинает работать».

Глава 7.

Развод проходил не в романтической дымке взаимных упрёков, а в сухом, выхолощенном воздухе зала мирового суда. Оля явилась в строгом костюме цвета морской волны, с папкой документов от адвоката и лицом, на котором было написано лишь одно – спокойное достоинство. Её адвокат, женщина с взглядом бурильщика, сверлящим гранит, сидела рядом, время от времени делая пометки в блокноте.

Василий прибыл с опозданием на пять минут. И не один. За ним, робко семеня на шпильках, вошла та самая рыжая девушка, Лиза. А в её руках, завёрнутый в ту самую синюю пелёнку из коляски, спал младенец. Театральный ход был настолько очевиден, настолько дешёв, что у Оли внутри всё перевернулось от брезгливости. Он пытался сыграть на жалости? Или продемонстрировать «новую, настоящую семью», чтобы подчеркнуть, как быстро Оля стала ему не нужна?

Судья, немолодая женщина с усталыми, но очень внимательными глазами, подняла взгляд от бумаг и медленно обвела взглядом эту странную группу.

– Гражданин Архаров, – произнесла она ровным, без эмоций голосом. – К лицам, присутствующим с вами?

– Это… моя гражданская жена, Лизавета. И наш… наш общий сын, – Василий выпалил это с напускной гордостью, но в его голосе слышалась дрожь. Он обнял Лизу за плечо демонстративным жестом.

В зале стало тихо. Оля чувствовала, как взгляд судьи скользнул по ней, оценивая её реакцию. Она не шевельнулась. Только пальцы слегка сжали край папки.

Судья откинулась на спинку кресла, сложила руки и посмотрела прямо на Василия. Её следующий вопрос прозвучал как удар хлыста по стеклу:

– Вы понимаете, в каком процессе мы участвуем сегодня, гражданин Архаров?

– Как… Развод, – сбился он.

– Совершенно верно. Процесс о «расторжении брака». О постановке точки в отношениях, которые, как я вижу из искового заявления, прекратились по причине вашей измены и создания новой семьи.

Она сделала паузу, дав словам проникнуть в сознание.

– Демонстрация здесь и сейчас плодов этой новой семьи, на мой взгляд, является неуважением не только к вашей законной супруге, но и к этому суду. Наша задача – цивилизованно завершить вашу «прежнюю» жизнь, разделить совместно нажитое, решить вопросы, если они есть, о содержании законной супруги. А «потом», – она подчеркнула слово, – вы будете в праве демонстрировать своих детей, прижитых на стороне, где угодно. Но не в моём зале, где решается судьба женщины, которую вы предали. Это ясно?

Вася покраснел, как рак. Рыжая Лиза потупила взгляд, прижимая ребёнка к себе так, что тот захныкал. Адвокат Оли едва заметно кивнула, одобряя позицию судьи.

– Уберите ребёнка из зала, – спокойно, но непререкаемо добавила судья. – Это не место для младенцев.

Лиза, чуть не плача, выскочила из зала под уничтожающим взглядом судьи и испепеляющим – Олиного адвоката. Вася остался один, съёжившийся и мелкий на своей скамье.

Дальше всё пошло как по накатанной. Адвокат Оли, как хищная птица, выкладывала факты: свидетельства переводов денег на содержание второй семьи, выписки по кредитным картам с оплатой детских товаров в период, когда Оля просила ребёнка и получала отказ, данные о доле Василия в ипотечной квартире. Каждый документ был ударом. Василий пытался мямлить что-то про «обеспечение ребёнка» и «ошибку», но его голос терялся в сухом перечислении статей Семейного кодекса, которые зачитывала судья.

Итог был оглушительным для Василия и справедливым для Оли:

Первое. Брак расторгнут.

Второе. Квартира, купленная в ипотеку в браке, признана совместно нажитым имуществом. Поскольку Ольга не давала согласия на трату общих средств на содержание сожительницы и внебрачного ребёнка, а также учитывая вину Василия в распаде семьи, суд определил «раздел долей семидесяти процентов (Ольге) на тридцать (Василию). Ему был предложен выбор: либо продать квартиру и получить свою долю, либо выплатить Ольге стоимость её доли. Ипотека оставалась их общим обязательством, но выплачивать её теперь предстояло пропорционально долям.

Третье. Сберегательный счёт, который Васёк втайне копил «на яхту», был признан общим и также подлежал разделу в той же пропорции.

Четвёртое. В алиментах на себя Ольга отказалась, чем вызвала одобрительный кивок судьи. Но в решении было чётко прописано право на взыскание с Василия средств, если она потеряет трудоспособность в ближайшие три года.

Пятое. Все «подарки» (драгоценности, шуба), полученные Олей в браке, остались за ней без компенсации.

Выйдя из здания суда, Оля ощущала не эйфорию, а глубочайшую, всепоглощающую усталость и… пустоту, из которой уже прорастали первые ростки настоящего облегчения. Она выстояла. Закон был на её стороне, и он сработал.

Василий выскочил следом, догнал её на ступенях. Лица его почти не было видно.

– Ольга… семдесят… Это грабёж! Я не смогу! У меня же теперь…

– У тебя теперь есть сын, Вася, – перебила она его, обернувшись. Голос её был тихим и усталым, без злости. – И его мать. И ответственность за них. Как ты и хотел. Мои поздравления ты уже получил. Каблуком. Больше нам с тобой говорить не о чем. Все вопросы – через адвокатов.

Она повернулась и пошла к такси, которое ждало её по просьбе адвоката. Не оглядываясь. Она знала, что сзади на неё смотрели два взгляда: потерянный мужской и полный ненависти женский – от Лизы, ждавшей его у чужой машины с ребёнком на руках.

Сидя в такси, Оля смотрела на мелькающие улицы. У неё не было теперь «половины всего». У неё было «больше». Больше справедливости. Больше будущего. Больше себя. И съёмная «хрущёвка», которая наконец-то по-настоящему стала её домом – не из страха, а из выбора.

Она достала телефон и в группе с Таней и Леной отправила одно слово:

«Свобода.»

Через секунду посыпались ответы: бутылки с шампанским, танцующие смайлики и голосовое от Тани: «УРААА! Диван ликует! Вечером отмечаем! Я покупаю торт с надписью «На алименты бывшего»!»

Оля улыбнулась, прижала лоб к прохладному стеклу. Да, вечером будет праздник. А завтра… Завтра начнётся та самая новая жизнь. Та, в которой сценаристом и главной героиней будет только она сама.

Идея отметить развод пиццей на новом диване вдруг показалась Оле слишком… домашней. Слишком тихой для такого громкого события, как похороны шестилетнего брака. Ей захотелось шума, музыки, толпы, в которой можно раствориться.

Оля: «Девочки, передумала. Отмечать развод будем не на диване. В клубе. Исключительно женская компания. Девиз: «А у нас сегодня вечер без мужчин!»

Таня: «УРА! Я уже давно не видела барную стойку изнутри!»

Лена: «Поддерживаю! Только наши мужья обидятся.»

Оля: «Именно поэтому – без них. Я их обожаю, но это мой развод. А вдруг я, подвыпив, оскорблю хрупкое мужское достоинство Серёжи и Андрюши, сравнив их с бывшим «спецом по СПГ»? Нет уж. Пусть остаются героями, которые чинят краны. А мы пойдём танцевать на обломках моего прошлого.

Вопрос был в том, «в какой» клуб.»

Тут неожиданно в диалог вклинился Серёжа, муж Тани, который подглядывал за её перепиской.

Серёжа (в чате от Тани): «Девчонки, если что, мой друг, Томилин Прохор (все его Томом зовут), владеет клубом на Патриарших. Место адекватное. Скажете, что от меня – вас пропустят без очереди и столик у барной зарезервируют. И… пусть присмотрят. «Тихо от себя.» Он обычно там со своей командой. Ребята свои, ненавязчивые.»

Таня: «Серёж! Ты шпионишь! Но ладно, идея годная. Том – тот ещё красавчик, между прочим. Высокий, прокачанный брюнет. Серёжа с ним в качалку раньше ходил.»

Так и решили. В субботу вечером три подруги стояли у двери с вывеской «Том». Огромный вышибала, сверившись со списком, кивнул:

– От Сергея? Проходите.

Их столик был у барной стойки. Первый раунд коктейлей, по распоряжению хозяина, оказался в счёт заведения. Бармен с ирокезом подмигнул:

– Том передаёт привет. Празднуйте.

Пока они пили за свободу, Оля заметила, как из VIP-зоны за ними наблюдает компания мужчин. Тот, что в центре – высокий, прокачанный брюнет в чёрной рубашке, обтягивающей рельефные плечи, – явно был хозяином. Прохор. Том. Рядом с ним – двое его друзей. Они не пялились, а просто время от времени поглядывали в их сторону – без навязчивости, но с готовностью помочь, если что. «Серёжина забота», – с благодарностью подумала Оля.

Они танцевали, смеялись, кричали тосты. В какой-то момент Том подошёл поздороваться. Движения были лёгкими, несмотря на внушительные габариты. Обменялся с Таней парой фраз, представился Оле и Лене.

– Рад, что вам нравится, – сказал он спокойным, низким голосом. Его взгляд, внимательный и тёплый, на секунду встретился с Олиным. – Отдыхайте. Мы рядом, если что.

Он кивнул в сторону своего столика, где один из его друзей поднял бокал в их сторону, и отошёл.

– Ну что? – тут же прошипела Таня. – Говорила же – красавчик! И друг Серёжи, значит, проверенный. Настоящий мужик, а не офисный планктон.

– Тань, – засмеялась Оля, отхлёбывая коктейль, но чувствуя, как что-то приятно щемит внутри. – Девиз вечера забыла? «Без мужчин». Даже без очень прокачанных владельцев клубов по имени Том.

Но внутри что-то ёкнуло. Это был не всплеск надежды – скорее, вспышка любопытства. Как луч света из-за закрытой двери в неизвестную комнату. Где мужчины выглядят так, будто могут и кран починить, и клубом управлять, и присмотреть за подругами жены своего друга, не переходя границ. Это было… многообещающе. Как намёк на то, что мир, возможно, не сошёлся клином на Васиных «евробонусах» и предательствах.

Но сегодня был вечер для неё самой и для её подруг. И этого было более чем достаточно. Пока что.

Глава 8.

Томилин Прохор – Том для друзей и для всего города – сидел в своём VIP-углу клуба «ТОМ» и смотрел на счастливый, шумный островок из трёх женщин у барной стойки. Неоновая вывеска с коротким, брутальным именем заведения отбрасывала синеватый отсвет на её чёрные волосы. Обычно он не засматривался на гостей. «ТОМ» был его делом, его территорией, и красивых женщин тут проходило множество. Но эта троица была особенной. Не потому что их пристроил Серёга – он и не такое просил, и Том никогда не отказывал. Сергей был одним из немногих, к кому он обращался, как к специалисту. То по электрике проконсультировать, то по системам безопасности для того же клуба в своё время. Их отношения были выстроены на уважении, а не на панибратстве.