А у нас сегодня вечер без мужчин

А у нас сегодня вечер без мужчин

Глава 1.

Ольга считала, что её жизнь удалась. Она была замужем. Красива. Стройная брюнетка с волосами чуть ниже плеч и горящими янтарными глазами, способными метать молнии, и прибивать к месту без гвоздей. Замуж за своего Васю она вышла по любви, когда училась ещё в институте. Он молодой красивый, пытающийся заработать как можно больше денег, вел часы у них раз в неделю по физике.

Роман развивался быстро, что привело их в ЗАГС. Родители были счастливы. Её «котик» не торопил Олю с детьми. Она закончила институт. Он дорос в «Газпром экспорте» до должности «специалист по контрактам СПГ», что не изменно подразумевало частые командировки в Европу. Оля работала в небольшой фирме. Её Архаров Вася считал пусть работает «чем бы дитя не тешилось». Жили они не тужили. Причём очень безбедно. Василий позволял Оле в его отсутствие встречаться с её подругами Таней и Леной, но «без мужчин». Правда ревновал, но когда подружки вышли замуж и родили наследников успокоился. Кормящим матерям не до мужиков. Ну встретятся в кафешке, потрещат и все.

Шесть лет.

Шесть лет пролетели, как один длинный, комфортный, хорошо обставленный день. Шесть лет жизни по расписанию: встреча из аэропорта («Котик, как соскучилась!»), неделя медовой близости, затем подготовка к отлёту («Олечка, не забудь упаковать мой синий костюм, в Берлине важные переговоры»), самолёт, переписка по вечерам и тишина. Тишина в трёхкомнатной квартире в новостройке, купленной на ипотеку, которую Вася исправно гасил своими «евробонусами».

И где-то в этой отлаженной схеме Ольге начало казаться, что она живёт в красивом, просторном аквариуме. Всё есть: кормят, греет свет, вода фильтруется. Но ты просто смотришь сквозь стекло, как мимо проплывают другие рыбы – подруги с колясками в парке, коллеги, спешащие в детский сад, – и тихо пускаешь пузыри.

Ей захотелось подарить мужу ребёнка. Не «завести», не «родить для себя». Именно подарить. Преподнести Василию на блюдечке с голубой каёмочкой маленькое, тёплое, пахнущее молоком и собой доказательство. Доказательство их любви, их союза, их общего будущего, которое почему-то упорно существовало только в настоящем времени и в двух географических точках: Москва и Берлин.

Она мечтала подержать на руках мягкий, сопящий комочек от любимого мужа. Увидеть в этих строгих, деловых глазах Васи умиление и страх, когда он возьмёт своего сына или дочь первый раз. Перестать быть просто «Олей», «женой», «красивой женщиной в отпуске у мужа». Стать Мамой. Семьёй в полном, шумном, беспокойном смысле этого слова.

Но её Котик не торопился.

Более того, он начал искусно уворачиваться от темы, как некогда уворачивался от её каблуков, закинутых в него в пылу ссоры.

Сначала это были шутки. «Олеж, давай сначала на яхту накопим, а то ребёнок все сбережения съест». Потом – прагматичные доводы. «Детская – это же минимум двадцать метров. Надо сначала квартиру побольше присмотреть». Затем – карьерные. «Сейчас проект горит, меня в следующий квартал в Штаты могут послать, ты одна с младенцем останешься, тебе же тяжело».

А в последний раз, месяц назад, когда она, сжав кулаки под столом, спросила напрямик: «Вась, а когда?», он отрезал, не глядя в глаза, отодвигая тарелку с недоеденным ужином:

– Не заводи истерик, Ольга. Всему своё время. Я не готов.

Три слова, которые прозвучали громче любого хлопнувшей двери его отъезда. «Я не готов». Шесть лет брака, стабильный доход – и он не готов. А к чему, собственно, готовиться? К бессонным ночам? Так Оля готова. К тратам? У них есть деньги. К ответственности? Он же взрослый мужчина, специалист по многомиллионным контрактам!

Сидя сейчас в уютной кофейне напротив вечно спешащей куда-то Тани и Лены, погружённой в телефон с фотоальбомом «Наш Макар вчера впервые сел», Ольга пила латте и ловила себя на мысли, что её «вечер без мужчин» приобрел зловещий двойной смысл.

Они были здесь, её подруги. А её муж – нет. Не в командировке. Просто… отсутствовал. Даже когда физически возвращался домой.

И где-то глубоко внутри, под слоями любви, привычки и комфорта, начало зудеть мелкое, противное, обидное подозрение. А готов ли он вообще? Может быть, ему и так хорошо? Идеальная жена-картинка, ждущая дома. Свобода в разъездах. Никаких сюрпризов в виде громкого плача в три ночи. Может, его идеальная жизнь – это и есть их брак? А всё остальное… лишнее.

– Оль, ты чего такая кислая? – оторвалась от экрана Лена. – Вася опять в отъезде?

– Нет, – улыбнулась Ольга своей самой светлой, «аквариумной» улыбкой. – Дома. Работает.

«И не готов», – прошептал внутри неё голос.

– Тогда чего? – не унималась Таня. – У тебя же всё есть! Муж-мечта, квартира, деньги путешествовать… Мы тебе завидуем, честно!

Ольга посмотрела на счастливое, уставшее лицо Лены, на озабоченное Танино, на их телефоны, заляпанные детскими пальчиками, и поняла страшную вещь.

Она больше не хочет, чтобы ей завидовали.

Она хочет, чтобы ей помогали выбирать коляску.

Но сказала вслух, по привычке отмахиваясь:

– Да так, устала просто. Котик мой задергался на работе. Рассказывайте лучше, как ваш Макар… Тот, который сел.

Глава 2.

Ольгины годики бежали. Не шли, не текли – именно бежали, как ускоренная плёнка с распускающимися и увядающими цветами. В свои двадцать семь она, начитавшись статей в интернете, с ужасом поняла, что уже практически «старородящая». Этот термин резанул по живому, унизительно и несправедливо. Её тело было молодым, гибким, готовым. Но медицинские и общественные ярлыки уже начинали тихо шипеть на заднем плане.

А Вася? Василий, её Котик, мог стать отцом и в пятьдесят. Нет, он мог «физически» стать отцом и в пятьдесят. Эта мысль вызывала в Ольге не злость, а леденящую душу безнадежность. У него в запасе была вечность. У неё – отчетливый тикающий счётчик, который она слышала теперь в тишине квартиры вместо детского смеха. Он торговался с временем за контракты, а она – за свое биологическое право. И его позиция на этих переговорах была куда сильнее.

И, как это часто бывает, когда наступает момент экзистенциального тупика, начинаешь задумываться о смысле своей красивой, правильной жизни. И замечаешь то, на что раньше не обращала внимания.

Например, то, что «Котик категорически теперь не разрешал его провожать в аэропорт». Раньше она списывала это на его деловитость: «Не надо, Олеж, лишняя суета, пробки, ты потом обратно одна поедешь, мне будет за тебя беспокойно». Звучало как забота. Теперь же эта «забота» стала похожа на четкую границу. Он уезжал из их общего дома в свой другой, деловой мир один, без ритуала прощания у стеклянных дверей терминала. Он исчезал из квартиры с чемоданом и появлялся в ней через неделю-две таким же образом. Будто его жизнь с ней и жизнь в командировках существовали в параллельных, не пересекающихся реальностях. Любая попытка Ольги нарушить это правило – Я так хочу последние минуты с тобой быть! – наталкивалась на непреклонное, почти раздраженное:

– Не надо, Ольга. Я сказал.

И он стал другим. Более нервным. Не таким, как раньше. Раньше его стресс после переговоров растворялся в её объятиях за ужином. Теперь он привозил его домой в запечатанном виде, как не сданный в багаж негабарит. Его телефон, который раньше мог лежать на столе экраном вверх, теперь всегда был повернут стеклом вниз. Или уходил с ним в ванную под предлогом «дозвониться». Звонки в неурочное время он стал принимать не в гостиной, а выходя на балкон, даже если за окном был колючий февральский ветер.

Однажды она, шутя, протянула руку к его телефону, когда он зазвонил за завтраком:

– Ой, может, это твои немцы срочно? Я скажу, что ты занят – жена целует.

Он среагировал с пугающей скоростью. Его рука накрыла её ладонь вместе с телефоном. Не грубо, но очень твёрдо.

– Не надо, – сказал он, и в его глазах промелькнуло что-то чужое, настороженное.

Он встал и ушёл в спальню говорить, прикрыв дверь. Ольга осталась сидеть с недоеденным омлетом, глядя на свою руку, на которой еще чувствовалось давление его пальцев. Не «рабочий» звонок. В семь утра в субботу.

Именно в такие моменты подозрение, которое раньше было лишь мелкой занозой, начинало пускать корни. Она ловила себя на том, что рассматривала его вещи после возвращения из поездок не с любопытством жены, а с холодным, аналитическим вниманием следователя. Искала незнакомые ароматы в ткани пиджака, чужие волосы на плечах. Проверяла счета (которые он, кстати, теперь оплачивал не так аккуратно). И каждый раз, не находя ничего, чувствовала не облегчение, а досаду. Потому что отсутствие доказательств – не доказательство отсутствия. Это доказательство лишь того, что он стал осторожнее. Или что её паранойя растёт.

Но хуже всего была тишина. Та самая, когда он был дома, но мыслями – где-то далеко. Он смотрел сериал, не слыша реплик. Отвечал односложно. Его смех стал редким и каким-то механическим. Она пыталась растормошить старого Васю – рассказывала анекдоты, планировала несбыточные отпуска («Давай на Мальдивы!»), затевала споры о политике. Он отмахивался, целовал в макушку: «Устал, киса. Голова после перелёта болит».

И Ольга понимала, что тонет. Тонет в этом благополучии, в этой тишине, в этой красивой, просторной и абсолютно пустой акватории их брака. Ей хотелось кричать, бить посуду, устроить сцену. Но что она могла предъявить? Только свои несбывшиеся мечты о ребёнке и смутные подозрения. А это – смешно. Это – «женские истерики». Это то, чего от неё ждет успешный, уставший муж?

Поэтому она молчала. Улыбалась своей светлой улыбкой на встречах с подругами. Слушала их бесконечные истории о детях. И тихо ненавидела себя за эту слабость, за эту надежду, которая уже не горела, а тлела, как зажжённая в ветреный день спичка.

А её Котик… Её Котик готовился к следующей командировке. И как всегда, не разрешал провожать.

Оля посмотрела на свой сияющий, дорогой внедорожник, мирно стоявший у подъезда, и вздохнула. Он был идеален, как фотография из каталога. И абсолютно бесполезен для настоящей слежки. На таком блестящем танке за кем-то уедешь? Его заметят за километр, даже если закрыть лицо панамой и газетой «Твой День».

Нужна была маскировка. Идеальная, городская, серая невидимка.

Оля набрала Таню.

– Тань, родная, у тебя … машина… на ходу?

– Моя «ласточка»? – в голосе Тани послышалась гордость за свой хетчбэк цвета «блеклый персик» с потертостями на бампере. – Конечно на ходу! Как швейцарские часы, только дверью иногда надо прихлопнуть. А что?

– Слушай, одолжи на денёк. Мой в ремонте.

– Что случилось?

Оля, не моргнув глазом, выдала заготовленную легенду с трагическим пафосом:

– Представляешь, какой-то невменяемый гад в пробке на Ленинском! Смотрел в телефон, врезался в меня сзади, поцарапал весь бампер и сбежал! Я в шоке! А мне завтра ОЧЕНЬ нужно быть на колёсах. Дела важные.

– Божечки! – Таня тут же купилась. – Конечно, забирай ключи! Только… ты там осторожно с педалью сцепления, она немного любит выскакивать на кочках. И магнитолу не трогай, она играет только одну кассету – «Ласковый май». Сама понимаешь, антураж.

На следующее утро Ольга, облачённая в тёмные очки и старую ветровку (чтобы не отсвечивать), сидела в салоне «неказистой ласточки». Салон пах смесью детского печенья, освежителя «Сосна» и далёких намёков на бензин. Запустив двигатель, который завёлся с визгом и подрагиванием, Оля почувствовала себя героиней дешёвого детектива. Только вместо крутого частного сыщика – обиженная жена в машине цвета больного фрукта, с саундтреком из 90-х.

Вася, как и предполагалось, вызвал такси до аэропорта. Его серебристый седан плавно выкатился из двора. Оля, вспомнив все советы из фильмов про шпионов, выждала три секунды и рванула за ним.

«Главное – не потерять, но и не прижиматься», – думала она, лихо переключая ту самую капризную педаль сцепления. Машина дёргалась, как заяц в конвульсиях, но ехала.

Такси уверенно понеслось по Ленинскому проспекту в сторону МКАДа. «Всё правильно, – кивала про себя Оля, – съезд на аэропорт… Сейчас… Сейчас…»

Глава 3.

Но машина Василия проскочила нужный съезд. Не притормозила, не задумалась. Просто пролетела мимо.

«Странно, – мелькнуло у Оли. – Может, объезд из-за пробок?»

Но такси не стало искать других путей к аэропорту. Оно спокойно свернуло на следующей развязке и… поехало вглубь спальных районов.

У Оли похолодели пальцы на руле.

– Куда ты, Котик? – прошептала она.

Они миновали унылые панельные кварталы, рынок, несколько школ. Наконец, такси завернуло в тихий дворик, заставленный старыми иномарками и детскими горками. Оля притормозила за углом, заглушила двигатель. Из такси вышел Вася. Не спеша, огляделся. У него не было чемодана. Только небольшая дорогая сумка через плечо, которую он брал в короткие поездки. Он проверил что-то на телефоне и уверенной походкой направился к одному из подъездов девятиэтажки 80-х годов постройки.

Оля затаила дыхание. В голове зазвучал хриплый голос из Таниного магнитофона: «В последнюю осень…» – но она мысленно выключила его.

Вася не стал звонить в домофон. Он просто набрал код (Оля даже вздрогнула – он ЗНАЕТ код!), дверь щёлкнула, и он исчез в подъезде.

Оля сидела в своей «персиковой» невидимке, глядя на унылую дверь. Юмор ситуации окончательно испарился. Её дорогой муж, специалист по международным контрактам, который должен был в этот момент проходить регистрацию на рейс в Берлин, только что, как местный житель, вошёл в случайную панельную хрущёвку в спальном районе.

И у неё в груди вдруг стало очень тихо и очень пусто. Как в её красивой, бездетной квартире.

Ступор Оли длился ровно столько, сколько нужно, чтобы мозг отказался принимать реальность и начал лихорадочно искать оправдания.

И тут дверь подъезда щёлкнула снова.

Сначала из темноты выкатилась ярко-синяя коляска – дорогая, модная, с противомоскитным тюлем. Толкал её уверенной рукой её Вася. Её Котик. В своих дорогих замшевых лоферах, которые она сама отнесла в чистку на прошлой неделе.

За ним, вприпрыжку, выскочила девушка. Молоденькая. Хорошенькая, как картинка: спортивные леггинсы, кроссовки, объёмный свитер, спадающий с одного плеча. Рыжие волосы, собранные в небрежный, но идеальный пучок. Она тут же повисла на его свободной руке, как плющ, и начала осыпать его поцелуями. То в губы, быстрых и громких, как пузырьки шампанского. То в щеку, нежно и смущённо. То прижималась щекой к его плечу, смотря на него снизу вверх с обожанием, от которого у Оли в желудке схватила судорога.

А её Котик…

О, её Котик был неузнаваем. Ни тени усталости, нервного напряжения или отстранённости. Он сиял. Он смотрел на эту… на эту «девочку» с такой нежностью, от которой у Оли заныли все зубы. Он улыбался той широкой, беззаботной улыбкой, которую она не видела у него давно. И потом, оторвавшись на секунду от лица девушки, он наклонился к коляске. Не просто глянул, а именно «заглянул» – с таким умилённым, глупым, счастливым выражением лица, которое Ольга знала только по фотографиям чужих мужей в соцсетях. Он что-то там поправил – видимо, одеяльце, – и его движение было до боли привычным, отточенным.

В этот момент в салоне «персикового хетчбэка» что-то щёлкнуло. Не в машине. В Оле. Ступор испарился, как капля спирта на раскалённой сковороде. Его место мгновенно заняла абсолютная, кристальная, почти физически ощутимая ясность. Все кусочки пазла, которые она тщетно пыталась сложить в картину их счастливого будущего с ребёнком, вдруг разом перевернулись и сложились в чёткую, чудовищную картинку настоящего. «Я не готов».

Не готов… «с ней». А с этой рыжей плющ-девицей – готов. И не просто готов. Уже всё сделал. Реализовал. Сотворил. Получил на выходе живого, пищащего результат в синей коляске.

«Запрет на проводы в аэропорт.» Теперь было ясно куда. Не в аэропорт. Сюда. В этот убогий дворик, где он играл в идеального семьянина.

«Нервы, отстранённость, звонки на балконе.» Не стресс от работы. Стресс от двойной жизни. От страха, что вот-вот накроется его идеальная афера.

Юмор ситуации, который она пыталась найти, рассыпался в прах. Вместо него возникла другая картина – гротескная и циничная. Она, Ольга Архарова, красивая, успешная, сидит в тарелке цвета детского недоеденного пюре и наблюдает, как её муж катает «их с ней» ребёнка. Того самого ребёнка, которого он отказывался ей дать. Ребёнка, который был уже, оказывается, давно не абстрактной мечтой, а конкретным младенцем в синей коляске.

Оля не почувствовала горя. Ещё нет. Сначала пришла странная, леденящая душу ирония. «Ну что ж, Котик, – подумала она, глядя, как он целует рыжую в макушку. – Поздравляю. Ты стал отцом. Только мама – не я. И семья – не со мной».

Она увидела, как они все втроём – Вася, девушка и коляска – двинулись к выходу из двора, вероятно, на прогулку. Её рука сама потянулась к ключам. Надо было уезжать. Пока они её не заметили в этой нелепой машине.

Но вместо того чтобы завести мотор, она вдруг резко открыла дверь и вышла. Не побежала к ним с криками. Не стала прятаться. Она просто встала рядом со своим «персиковым» конём, оперлась о тёплый капот и скрестила руки на груди. Стояла и смотрела. Прямо на них.

И дождалась. Через несколько секунд Вася поднял голову, смеясь чему-то, и его взгляд скользнул по двору. Проехал мимо. И тут же, как на пружине, вернулся назад. Узнал. Узнал её, свою Олю, свою жену. Стоящую в двадцати метрах от него с лицом каменной сфинксши.

Его улыбка застыла, потом сползла с лица, как плохо приклеенная маска. Рыжая девочка, почувствовав изменение в его позе, тоже обернулась. В её глазах было сначала любопытство, потом вопрос, а потом – понимание и дикий, животный испуг. Она инстинктивно прижалась к Василию, схватив его за рукав.

Тишина во дворе стала густой и звенящей. Даже птицы, кажется, замолчали.

Оля медленно подняла руку и помахала им. Небольшой, ироничный взмах пальцами. «Привет, семья», – сказало это движение.

Потом она развернулась, села в машину и с третьей попытки, под аккомпанемент визга сцепления, завела «Ласковый май». На этот раз песня звучала как саундтрек к самому дурацкому и самому болезненному прозрению в её жизни. Она выехала из двора, даже не глядя в зеркало заднего вида.

У неё теперь были все ответы. И не было больше вопросов. Оставался только один: «И что, чёрт побери, мне теперь делать?»

Глава 4.

Оля позвонила на работу и, не вдаваясь в подробности, взяла административный на три дня. Голос у неё был настолько спокоен и ледяно-вежлив, что начальница только промямлила: «Хорошо, Оль, отдыхай, ты заслужила». Если бы она знала, какой именно «отдых» ждёт её сотрудницу.

Первый звонок был не салону красоты. Первым делом она поехала к адвокату. Не к первому попавшемуся, а к тому, о чьей железной хватке и любви к разбору имущественных споров ходили легенды в кулуарах её фирмы. Полчаса в кабинете сдержанной женщины в строгом костюме дали Оле больше сил, чем год терапии. Она вышла оттуда не с разбитым сердцем, а с чётким планом, списком необходимых документов и холодной уверенностью в завтрашнем дне.

Потом был салон. Не просто парикмахерская у дома, а тот самый, куда она записывалась раз в полгода на «особый случай». Сегодня и был тот самый особый случай – день возрождения.

Она вышла оттуда спустя три часа. Прежняя Оля, милая, улыбчивая, немного загадочная жена успешного мужчины, осталась где-то там, на полу, в виде отрезанных прядей. Из салона вышла женщина-вамп.

Чёрные, как смоль, волосы, теперь не просто лежащие по плечам, а уложенные в идеальную причёску, от которой глаза казались ещё больше и беспощаднее. Безупречный макияж – стрелки, дымчатые тени, подчёркивающие янтарный блеск, и алые, точно нанесённые лезвием, губы. Красный маникюр на длинных пальцах завершал образ. Она была воплощением холодной, отточенной ярости, одетой в безупречный чёрный облегающий джемпер и узкие брюки. Ничего лишнего. Только оружие.

Она заехала в строительный магазин за большими прочными сумками-чемоданами на колёсиках. И уже затем, ближе к вечеру, когда её «Котик» возможно вернулся с «прогулки», направилась теперь уже в «чужой дом», предварительно вернув машину владелице.

Она вошла в квартиру. Вася был дома. Сидел на диване, смотрел в одну точку, лицо серое, осунувшееся за один день. Увидев её, он вздрогнул так, будто увидел привидение. И не мудрено. Перед ним стояла не его Оля. Стояла Королева Мести.

– Оль… – начал он, вскакивая.

Она одним взглядом пригвоздила его к месту и, не говоря ни слова, направилась в спальню.

Началась операция по эвакуации. Она молча, с устрашающей эффективностью, выдвигала ящики, снимала с вешалок свою одежду, укладывала в чемоданы. Звук застёгивающихся молний резал тишину, как нож. Она молила все высшие силы, чтобы он продолжал молчать. Чтобы он просто сидел и наблюдал, как его комфортная, предсказуемая жизнь упаковывается в сумки на колёсиках. Этого было бы достаточно.

Но Вася, как и все трусы в минуту краха, решил открыть свой поганый рот.

– Оля, остановись! Давай поговорим! – Он встал, пытаясь загородить ей проход из спальни. В его глазах была паника, вина и… да, всё то же раздражение. «Опять истерика, только в новой упаковке».

Оля остановилась. Медленно подняла на него взгляд. Потом её взгляд опустился на его ноги, обутые в дорогие носки на паркете. Без обуви.

И тогда она сделала это. Резким, отточенным движением она сняла с правой ноги свою туфлю на шпильке – острое, блестящее орудие карающей красоты. И не раздумывая, со всей силы, отходила его по морде. А другой, обутой ногой наступила ему на ногу, со всей дури.

– ААААРГХ! – Василий подскочил на одной ноге, хватаясь за поврежденную ногу. Боль была дикая, острая и унизительная до слёз.

Оля спокойно надела туфлю обратно.

– А теперь, – произнесла она ледяным, звонким голосом, в котором не было ни дрожи, ни слёз, – можешь валить в командировку. К своей новой семье. Только чемодан, я вижу, тебе уже не понадобится. Он уже там.

Она толкнула перед собой чемоданы, направляясь к выходу. Боль, видимо, прочистила Василию мозги, и он, прихрамывая, бросился за ней, ухватившись за ручку последней сумки.

– Оль, постой! Я… я тебя люблю! – выпалил он, и в его голосе звучала такая натужная, дешёвая ложь, что Олю чуть не вырвало. – Ну совершил ошибку! Но я… я не имею права отказаться от ребёнка!

Это было уже слишком. Слишком цинично, слишком низко – прикрываться ребёнком, которого он хотел с другой, но не хотел с ней.

Оля резко дернула чемодан на себя, освобождая его из его хватки. Она обернулась и посмотрела на него в последний раз. Взглядом, в котором не осталось ни любви, ни боли, только презрение и усталое понимание.

– Правильно, Васька, – сказала она тихо и очень чётко, будто вбивая гвозди. – Не отказывайся от ребёнка. И без любви проживёшь. Как, впрочем, и я.

Она развернулась и вышла. Дверь закрылась за ней с мягким, но окончательным щелчком. Щелчком, который поставил точку в шести годах её жизни.

В лифте она прислонилась к зеркальной стене, закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Запах нового лака для волос, духов и собственной несломленной воли.

«Всё только начинается, Ольга, – подумала она, открывая глаза и встречая в зеркале взгляд красивой, сильной и абсолютно свободной женщины. – И это «всё» будет уже твоим».

Глава 5.

Оля села в свой сияющий внедорожник, который, к счастью, был вовсе не в ремонте, и тронулась с места. Первое время она ехала на автопилоте, поворачивая туда, куда руки и ноги везли по привычке. Потом осознала, что подсознательно выбрала маршрут не к их с Василием дому, а к окраине города, в уютную панельную девятиэтажку, где царили запахи борща, корицы и вечного уюта – к родителям.

Ехать ей было больше некуда. Гостиницы казались постыдным бегством, а у подруг, с их квартирами, забитыми детскими манежами, она не хотела быть обузой. Родительский дом был логичным прибежищем раненого зверя. Но уже на подъезде к знакомому двору, где её детские качели сменили на новые, но такие же скрипучие, Оля твёрдо решила: жить с родителями – не вариант.

Она представила себе бесконечные причитания матери: «Я же тебе говорила, что он непростой! Но ты ведь меня не слушаешь никогда!» И отцовские тяжёлые вздохи за газетой, за которыми читалось разочарование в её «неудавшейся судьбе». Нет, она только что вырвалась из одного аквариума иллюзий. Не для того, чтобы заплыть в другой, наполненный родительской тревогой и солью на раны.

«Лучше «любить» друг друга на расстоянии, – с горькой усмешкой подумала она, паркуясь на привычном месте. – Чем бесконечно слушать, как мама ноет о моей не сложившейся судьбе, параллельно подкладывая мне пятую котлету «чтобы не худела от переживаний»».