Академия драконьих всадников

Я сглотнула.

«Он прав?» – спросила я мысленно, и от того, что я задала этот вопрос, мне стало противно.

«Тебе должно быть стыдно?»

В ответ пришёл не смех и не жалость.

Пришёл образ: камень, который точат водой.

Долго.

Упрямо.

Без истерик.

«Стыд – для тех, кто врёт себе», отозвался Морок.

«Ты – жива. Ты – учишься. Этого достаточно».

Я выдохнула.

Днём у меня забирали право на достоинство, а ночью – возвращали его одним коротким, тяжёлым смыслом.

Когда казарма наконец затихла, я дождалась ровного дыхания соседок и поднялась.

Чёрная кожа формы шуршала тихо, как крыло, и каждый звук казался слишком громким в коридоре.

Я шла к пещерам так, будто иду на преступление, хотя на самом деле шла за единственным, что мне здесь не продавали за унижение.

Ночь снаружи была другой: холоднее, чище, честнее.

Небо висело низко и было усыпано звёздами так плотно, будто кто-то рассыпал соль по чёрной ткани.

Где-то далеко перекликались драконы – глухо, редко, как если бы они разговаривали не звуком, а расстоянием.

Морок ждал меня у входа в свою пещеру.

В темноте он почти растворялся, но глаза горели фиолетово и спокойно, и от этого спокойствия у меня внутри становилось тише.

Я подошла ближе и коснулась его чешуи – коротко, как здороваются, когда слов не хватает.

«Покажи мне», попросила я мысленно.

Не "научи" и не "спаси", а "покажи", потому что я устала от приказов и унижений и хотела наконец понять, что со мной происходит.

Морок не отвечал словами.

Он развернул передо мной память – не видением боя, как в пещере Связи, а чем-то другим: книгами, рунами, голосами, которые звучали не во рту, а в крови.

Я увидела, как когда-то всадники и драконы говорили на одном языке, и это не было "магией" в нашем человеческом смысле – это было естественно, как дыхание.

«Люди забыли», сказал Морок, и в этих двух словах было презрение не к людям, а к глупости.

«Разучились слушать».

Я поймала себя на том, что отвечаю ему не мыслями, а фразой на древнем языке – короткой, жёсткой, звучащей во рту чужими звуками.

Я не знала, откуда она взялась, но знала, что она правильная, и от этого стало страшно по-настоящему: если я умею то, что "не существует", значит, меня можно уничтожить за одну ошибку.

«Тише», отозвался Морок, и на этот раз я почувствовала не приказ, а щит.

«Здесь – наша ночь».

Он учил меня "держать связь", как держат поводья: не дёргать, не тянуть, не паниковать, а чувствовать.

Я пробовала – и у меня не получалось сразу, потому что я привыкла жить головой, а он требовал жить нервами и кожей.

Каждый раз, когда я срывалась в страх, связь начинала рябить, и тогда Морок показывал мне образ: спокойная вода, в которую бросили камень, и круги расходятся сами – не потому что вода слабая, а потому что она живая.

Я не знаю, сколько прошло времени.

Ночь в пещере течёт иначе: ты либо выдерживаешь, либо ломается что-то внутри.

Когда я наконец смогла удержать контакт ровным, Морок поднял голову и сказал так, будто решал давно: «Хватит ползать по земле, дитя. Пора летать».

Сердце у меня ухнуло вниз раньше, чем мы вообще двинулись.

Полететь – значит показать всем, что я не просто "выбрана", я действительно всадница, а это привлечёт внимание, которое мне сейчас опаснее любого удара.

Но Морок не спрашивал – он знал, что мне это нужно больше, чем осторожность.

Он опустился ниже, давая мне залезть, и я взобралась на его спину с неловкой спешкой человека, который боится передумать.

Чешуя под ладонями была холодной, как камень, но под холодом шла сила, и эта сила держала меня лучше любых ремней.

Я устроилась, вцепилась пальцами, и в голове вспыхнуло короткое: «Дыши».

Мы оттолкнулись от земли так легко, что первое мгновение я даже не поняла, что уже не стою.

Потом воздух ударил в лицо, холодный и чистый, и у меня вырвался звук – не крик, а короткий выдох, как будто грудь наконец распрямили.

Крылья Морока развернулись, и ночь под нами стала глубокой, как море.

Страх держался за меня цепко.

Я чувствовала, как живот проваливается, как пальцы немеют, как каждая мысль пытается уцепиться за "нельзя".

Но Морок держал меня не только спиной – он держал меня своим спокойствием, и я внезапно поняла: он не будет падать.

Мы поднялись выше башен, выше стен, выше шёпота.

Внизу академия казалась игрушечной крепостью, а люди – точками, которые слишком много о себе думают.

Ветер выл в ушах, и от этого в голове стало пусто и хорошо, потому что пустота иногда – единственный отдых.

И вот здесь, в воздухе, произошло то, ради чего стоило терпеть днём.

Стыд перестал быть главным.

Боль стала фоном.

Осталось только ощущение: я не ломаюсь.

Мы летели над чёрными скалами, над полосой леса, который ночью выглядел как спина зверя, над холодной рекой, где звёзды дрожали в воде.

Морок не показывал трюков и не пытался впечатлить – он просто давал мне понять, что мир шире, чем академия и её правила.

Я поймала себя на коротком, почти злым смехе: как же мелко звучит "слабачка", когда ты держишься за чешую древнего дракона и видишь землю с высоты, на которой люди становятся честнее.

Когда Морок пошёл на снижение, у меня снова сжалось внутри – как перед падением.

Но посадка была мягкой, почти бесшумной, и я спрыгнула на землю, дрожа уже не от страха, а от того, что тело ещё помнит полёт.

Я стояла у входа в пещеру, глотая воздух, будто он был лекарством.

Ладони горели, волосы выбились из-под ремня, и мне впервые за долгое время было всё равно, как я выгляжу.

И именно тогда я заметила движение.

Не рядом – дальше, у скал, там, где тень гуще и камень темнее.

Кто-то был там.

Я замерла, и сердце провалилось так резко, будто мы снова сорвались вниз.

Тень шевельнулась – едва, почти незаметно – и исчезла, будто её и не было.

Я не знала, друг это или враг, но знала другое: кто-то теперь знает о моих ночах.

Глава 6

Виолетта

На следующий день я проснулась ещё до сигнала, будто меня кто-то дернул за нитку. Тело болело ровно и упрямо, как будто внутри меня поселили чужую тяжесть. Синяки после вчерашнего “урока” жили собственной жизнью: тянули, жгли, вспыхивали при каждом вдохе.

Но боль была не самым неприятным.

Самым неприятным была мысль о тени у скал.

Я видела её всего миг – движение, смазанное ночным камнем, – и всё равно проснулась с тем же ощущением, с каким просыпаются люди, которым снилась открытая дверь. Ты не помнишь, что именно страшно, но знаешь: что-то вошло.

На тренировку я шла как на казнь – и это было смешно, учитывая, что накануне я летала. Я держала в голове это чувство высоты, как маленький злой секрет: они могут бросать меня в грязь, но небо у меня уже было, и я не забуду.

Кейден стоял на поле, как всегда. Чёрная форма, руки за спиной, лицо без эмоций. Рядом – курсанты, те самые, что умеют смеяться без риска, потому что их фамилии звучат громче чужих костей.

Я увидела его взгляд – ровный, холодный – и подумала, что он похож на хорошее оружие: не шумит, не трясётся, но оставляет раны чище любого ножа.

Тренировка прошла без спектакля. Будто вчерашнего унижения было мало, и он решил, что сегодня будет просто методично выматывать меня до пустоты. Упражнения сменяли друг друга без пауз. Ошибка – команда повторить. Ошибка – ещё раз. Ошибка – снова.

Он не орал. Не унижал вслух. От этого было хуже: когда кричат, можно злиться на крик. Когда молчат, остаётся только ты и твой провал.

Я держалась.

Не потому что стала сильнее за ночь. Я всё ещё была слабее большинства. Но я научилась одной вещи: не показывать, где болит.

И всё же к обеду я чувствовала себя так, будто по мне прошлись сапогами. Плечи деревянные, спина ломит, ладони саднят – свежий шрам после ритуала отзывался на каждое движение.

В столовую я вошла последней. Там всегда шумело – металлом, голосами, стуком кружек, смехом, который здесь звучал как демонстрация силы. Но стоило мне переступить порог, как шум чуть изменился. Не стих – просто потемнел.

Я шла к своему месту, к краю длинных столов, где обычно оставляют тех, кто “не вписывается”. Здесь даже воздух был другой: рядом с элитой пахло специями и дорогими маслами, здесь – простой кашей и вечным холодом камня.

Я села. Поднесла к губам кружку с водой и заставила пальцы не дрожать.

Внутри меня всё время была натянута струна: вот сейчас кто-то подойдёт. Вот сейчас скажут про ночь. Вот сейчас поймут, что я была у пещер не по уставу.

Я не знала, кто видел меня у скал – курсант? инструктор? тот, кто следит по чьему-то приказу?

И именно поэтому заметила её сразу.

Элара Светлокрылая.

Она шла по проходу так, как ходят те, кто привык, что дорога сама освобождается. Высокая, ровная, светлые волосы собраны в аккуратный хвост, форма сидит идеально. Та самая из “правильных”. Из тех, кому улыбаются преподаватели и уступают место на ступенях.

Она остановилась у моего стола.

Я не подняла голову сразу. Дала себе секунду, чтобы собрать лицо. Чтобы взгляд не выдал, как у меня внутри всё провалилось.

Потом подняла.

Она смотрела на меня прямо. Без насмешки. Без презрения. Даже без привычного любопытства, которое здесь обычно прикрывают “воспитанием”.

– Кровавая, – сказала она.

Не “дочь предателя”. Уже необычно.

Я молчала.

Элара села напротив – просто взяла и села, будто её никто не учил, что такие места “не для неё”. На соседних лавках кто-то замер. Кто-то нарочито отвернулся. Я почувствовала взгляд, которым на неё смотрели: “ты что делаешь?”

Она не обратила внимания.

– Это я вчера видела тебя, – сказала она тихо. – У скал.

Вода в кружке стала ледяной, будто я только что глотнула снег.

Я не дёрнулась. Не отпрянула. Не сделала ничего, что выдало бы страх. Только поставила кружку ровно на стол, чтобы металл не звякнул.

– И? – спросила я.

Голос прозвучал слишком спокойно. Почти хорошо. Я бы даже гордилась, если бы внутри не грохотало сердце.

Элара наклонилась чуть ближе.

– Я не собираюсь доносить, если ты об этом, – сказала она. – Но ты должна понимать: тебя могли видеть и другие.

“Могли”. Значит, она не уверена. Или уверена, но проверяет меня.

Я посмотрела на её руки. Чистые ногти. Нет дрожи. Ей не страшно.

– Зачем ты подошла? – спросила я.

Она выдержала паузу – ту самую, которую берут люди, когда говорят правду и понимают, что им не поверят.

– Потому что это было… невероятно, – сказала она наконец. – Я никогда не видела, чтобы кто-то летал так. Не “держался”, не “выдерживал”, а… будто вы одно целое.

Слова ударили неожиданно. Не угрозой. Похвалой.

Я не знала, что делать с похвалой. В академии её используют как приманку или как нож.

– Ты видела слишком мало, – сказала я. – Уходи, Светлокрылая.

Элара не ушла.

Она смотрела на меня так, словно я – не объект слухов, а человек, который только что вышел из огня.

– Моя Луна говорит, что твой Морок не злой, – произнесла она. – Просто ему очень больно.

Я резко вдохнула.

Луна.

Её драконица-целительница. Серебряная, спокойная, о ней говорили с уважением даже те, кто презирал лечащих драконов за “небоевую” специализацию.

Если Луна “говорит” – значит, Элара чувствует эмоции через связь. Значит, она не врёт просто так. Или врёт, но делает это умно.

– Ты хочешь поговорить о моём драконе, – сказала я, – потому что твоей драконице стало его жалко?

– Да, – просто ответила она. – И потому что мне стало жалко тебя.

Вот это было почти оскорблением.

Жалость – всегда сверху вниз. Всегда “я могу, а ты нет”. Всегда подарок, который потом отберут.

Я сжала челюсть.

– Не надо, – сказала я. – Мне не нужна жалость.

Элара кивнула, будто ожидала именно этого.

– Тогда назови это иначе, – сказала она. – Помощь. Взаимовыгодно. Ты выглядишь так, будто тебе больно дышать.

Я хотела сказать, что это не её дело.

Но в этот момент я поняла, что всё равно проиграла бы. Скажу “не твоё дело” – буду выглядеть слабой и озлобленной. Скажу “да, больно” – буду выглядеть жалкой. Молчание – тоже ответ.

Элара достала из кармана маленький свёрток – аккуратный, чистый.

– Мазь, – сказала она. – Луна делает такие. Синяки уйдут быстрее. И… я могу прикрывать тебя, если ты будешь ходить к пещерам ночью.

Я уставилась на неё.

Вот это уже не жалость. Это риск.

Прикрывать – значит врать. Значит стать соучастницей. Значит, если меня поймают, утащат и её.

– Зачем? – спросила я.

Слова вышли грубее, чем я хотела. Но, возможно, это было честно.

Элара не обиделась.

– Потому что я вижу, как на тебя давят, – сказала она. – И потому что это неправильно. Мне плевать, что шепчут за спиной, если я вижу несправедливость.

Я усмехнулась – коротко, без радости.

– Ты в академии. Здесь несправедливость – часть расписания.

– Я знаю, – спокойно сказала она. – Поэтому я и здесь. Мой отец учил меня: если ты видишь, что что-то гниёт, не притворяйся, что пахнет цветами.

Я смотрела на неё и пыталась найти подвох.

Дочь маршала. Элита. Красивое лицо. Правильные слова. Такие обычно первыми подставляют, потому что им всегда верят.

– У тебя же есть друзья, – сказала я, кивая в сторону “их” столов. – Зачем тебе я?

Элара проследила мой взгляд. Там действительно сидели её “подружки” – смеющиеся, громкие, с одинаковыми прическами и одинаковыми выражениями: “мы важны”.

– Друзья? – повторила она и улыбнулась так, будто впервые услышала это слово в этом помещении. – В академии у большинства не друзья. У большинства – стая.

Она повернулась снова ко мне.

– И ещё, – добавила она. – Луна тебе доверяет. Я привыкла доверять её инстинктам.

Я почувствовала, как внутри что-то дрогнуло – маленькое, почти несуществующее. Не доверие. Скорее… усталость от одиночества.

Одиночество здесь не романтическое. Оно не делает сильнее. Оно просто медленно жрёт тебя по кусочку, пока ты не начинаешь думать, что заслужила все удары.

– Я не просила тебя доверять мне, – сказала я.

– Я и не прошу, – ответила Элара. – Я предлагаю.

Она подвинула свёрток ближе по столу.

– Встретимся ночью у пещер, – сказала она. – Если захочешь. Если нет – просто выброси мазь.

Я не взяла свёрток сразу. Просто смотрела на него так, будто он мог взорваться.

Потом всё же положила ладонь рядом. Не на него. Рядом.

– И если это ловушка? – спросила я.

Элара подняла бровь.

– Тогда ты меня не так поняла, Кровавая, – сказала она. – Ловушки здесь ставят те, кто боится. Я… не боюсь тебя.

Слова прозвучали тихо. И неожиданно честно.

Она встала. Взяла поднос – будто всё это было обычным разговором между знакомыми. И добавила напоследок, не глядя на тех, кто уже сверлил её спину:

– Я буду ждать.

Она ушла.

А я осталась сидеть, и внезапно поняла, что столовая стала теснее. Потому что теперь на меня смотрели не только как на “дочь предателя”. На меня смотрели как на повод.

“Светлокрылая села к ней.”

“Светлокрылая принесла ей что-то.”

“Светлокрылая… что, с ума сошла?”

Элара сделала шаг, и вокруг неё уже начинал подниматься холод. Она знала, что будет дальше.

И всё равно сделала.

Это было опасно.

И именно поэтому я не могла выбросить мазь.

Ночь я встретила на ногах.

Я не спала. Лежала, уставившись в потолок, и слушала, как рядом дышат другие. Слышала шорохи, тихие вздохи, редкие движения – казарма жила своим привычным телом.

А внутри меня шла война.

“Не иди.”

“Иди.”

“Это ловушка.”

“Это шанс.”

“Ты не умеешь дружить.”

“Тебе не дают выбора.”

В какой-то момент я просто села и выдохнула. Нельзя бесконечно жить так, будто каждый шаг – смертный приговор. Это не жизнь. Это ожидание конца.

Я тихо поднялась, накинула куртку, спрятала волосы под ремень. Шрам на ладони отозвался болью, когда я затянула застёжку. Я поморщилась и пошла к выходу.

Коридоры ночью звучат иначе: эхо громче, стены ближе, воздух холоднее. Академия ночью не притворяется, что она “учебное заведение”. Ночью она крепость.

У пещер было темно и тихо. Только где-то далеко шевельнулось крыло – драконы никогда не спят полностью. Они просто уходят в себя.

Элара ждала у условленного места – у выступа скалы, где тень лежала глубже. Она стояла в темной форме, но её светлые волосы всё равно выделялись, как метка. Я подумала: если её увидят, она даже убежать не успеет.

– Ты пришла, – сказала она, и в голосе прозвучало облегчение.

– Я ещё не решила, – ответила я.

Элара усмехнулась.

– Прекрасно. Тогда давай хотя бы решим, что делать с твоими синяками.

Она протянула мне мазь. Теперь – не на глазах у всей столовой, не демонстративно. Тихо. Правильно.

– Где? – спросила она.

– Там, где не видно, – буркнула я.

Мы ушли за скалу – туда, где свет факелов не доставал. Ветер тянул с гор сыростью, и камень под пальцами был ледяным.

Я сняла куртку, приподняла рубаху, показывая бок и плечо. От движения боль вспыхнула так, что я едва не зашипела.

Элара не делала круглых глаз. Не ахала. Не жалела вслух. Просто открыла мазь и аккуратно провела пальцами по синяку.

Мазь была холодной. Запах – травяной, чистый.

И впервые за много дней чьё-то прикосновение не было угрозой.

– Луна действительно делает чудеса, – тихо сказала Элара. – Она чувствует, где ткань “горит”, и забирает жар.

Я молчала. Потому что если скажу хоть слово, голос дрогнет.

Элара закончила с плечом, перешла на предплечье – туда, где меня задевали чаще всего. Работала быстро, уверенно, как человек, который делал это много раз. Возможно, для других. Возможно, для себя.

– Ты не обязана терпеть одна, – сказала она вдруг.

Я горько усмехнулась.

– В академии терпят все. Просто некоторые терпят на шелковых подушках.

Элара фыркнула.

– Вот видишь. Ты умеешь быть язвительной. Значит, ещё жива.

Я посмотрела на неё боковым взглядом.

– А ты умеешь лезть туда, где тебя не ждут.

– Да, – согласилась она. – С детства дурная привычка.

Она закрыла баночку, спрятала её обратно и посмотрела на меня так, будто сейчас скажет что-то важное.

– Можно я скажу одну вещь? – спросила Элара.

– Ты уже говоришь, – ответила я.

Она улыбнулась – и в этой улыбке было что-то простое, не академическое.

– Кейден не всегда был таким, – сказала она тихо. – До смерти отца он был… другим.

Я замерла.

Слова будто проткнули воздух. Потому что Кейден “другой” – это почти легенда. В него здесь либо верят как в пугало, либо ненавидят как в инструмент.

– Мне плевать, каким он был, – сказала я.

Ложь прозвучала слишком быстро.

Элара не стала ловить меня на ней.

– Я понимаю, – сказала она. – Но… мне кажется, он ненавидит в тебе не тебя. Он ненавидит своё собственное горе. И то, что оно никуда не уходит.

Я хотела сказать, что горе не даёт права ломать людей.

Хотела – и не сказала.

Потому что это было слишком очевидно. Слишком правильно. Слишком бесполезно.

Я смотрела в темноту пещер и пыталась представить Кейдена не как врага, а как человека, который когда-то умел улыбаться. И от этой мысли стало неприятно.

Сочувствие – опасная вещь. Оно делает мягче там, где лучше быть стальной.

– Не делай из него жертву, – сказала я глухо. – Он выбирает быть таким.

Элара кивнула, не споря.

– Да. Выбирает, – сказала она. – Но иногда люди выбирают боль, потому что не знают, что делать с пустотой.

В тишине между нами я вдруг услышала собственное дыхание. Ровное. Спокойнее, чем днём.

Морок в моей голове был тих. Но я чувствовала его присутствие – как тень за спиной, которая не давит, а закрывает.

Я подтянула куртку на плечи и застегнула.

– Спасибо, – сказала я наконец. Слово далось тяжело, как камень.

Элара улыбнулась – теперь уже совсем просто.

– Не за что, – ответила она. – Увидимся завтра. И… если ты снова пойдёшь летать, скажи мне заранее. Я встану у прохода. Если кто-то пойдёт следом – я увижу.

Я кивнула.

И впервые за долгое время у меня появилось странное ощущение: мир не весь состоит из врагов.

Я всё ещё была одна против академии.

Но теперь рядом стояла хотя бы одна девчонка, которая решила: “нет, не одна”.

И это меняло больше, чем любой полёт.

Глава 7

Виолетта

Слова Элары про Кейдена – про то, что он, возможно, ненавидит во мне не меня, а свое горе, – всю ночь лежали у меня под языком, как горькая таблетка, которую нельзя ни проглотить, ни выплюнуть. Я ворочалась на узкой койке, прислушиваясь к хриплому дыханию соседок по казарме и к собственному сердцу, которое никак не хотело сбавлять темп. В голове снова и снова всплывали золотые глаза ненависти – и рядом с ними, как нелепая ошибка в рисунке, голубые глаза Элары, спокойные и упрямые.

Утро не принесло облегчения. Утро в академии вообще редко приносило что-то, кроме боли в мышцах и предвкушения новой порции унижений. Я натянула черную кожаную форму, затянула ремни так туго, что ребра заныли, и попыталась убедить себя, что мне все равно. Что я не думаю о Кейдене. Что я не думаю о том, почему его жестокость иногда выглядит… слишком личной.

«Люди любят объяснять жестокость красивыми причинами», – лениво проворчал Морок где-то на краю сознания, и от его древней иронии мне стало чуть легче. Он не утешал – он просто ставил все на место, как камень на камень. Мир не обязан быть справедливым. Но я обязана выжить.

Я встретилась с Эларой у выхода из казарм, как мы и договорились: не слишком демонстративно, но и не прячась. Она улыбнулась мне – коротко, будто опасалась, что улыбка может стать слабостью. На ее лице еще держалась вчерашняя уверенность, но я заметила тень усталости вокруг глаз. Элара была из тех, кто привык, что мир отвечает ей взаимностью. А мир академии не любил тех, кто нарушал правила стаи.

– Синяки как? – спросила она негромко, пока мы шли по каменному коридору, где каждый шаг отдавался эхом.

– Живые, – ответила я сухо. – Значит, и я живая.

Она бросила на меня взгляд – тот самый, с ясной прямотой, от которой хотелось отвернуться.

– Луна говорит, ты опять почти не спала.

Я невольно напряглась.

– Она что, теперь будет следить за моим распорядком?

Элара фыркнула – тихо, беззлобно.

– Она чувствует. Не следит. Просто… когда ты рядом, ей хочется, чтобы тебе было легче.

Мне было странно слышать это. Странно – и почти больно. В академии все было построено на силе: кто сильнее, тот и прав. Сострадание считалось роскошью, которую могут себе позволить только победители. Или те, кто еще не понял правил игры.

Правила, кстати, сегодня решили напомнить о себе с особым наслаждением.

В столовой было шумно, как всегда. Длинные столы, запах тушеного мяса, тяжелый гул разговоров, металлический звон посуды. Здесь любили демонстрировать статус: кто с кем сидит, кто кому кивает, кто чей смех поддерживает. Я обычно брала еду и уходила в дальний угол – туда, где тени от колонн делали меня почти невидимой.

Сегодня я не ушла. Сегодня рядом со мной была Элара.

Мы выбрали стол ближе к стене – не в центре, где сидела элита, но и не в самом дальнем углу. И я почувствовала взгляды сразу: будто по коже провели холодной рукой. Кто-то шепнул что-то соседу. Кто-то демонстративно отвернулся. Я видела, как в «престижной» части зала несколько девушек, всегда крутившихся вокруг Элары, замерли на секунду, а потом, переглянувшись, сделали вид, что ее не существует.

Элара поставила поднос на стол и села так ровно, будто была на приеме у маршала, а не в столовой, где пахло потом и дешевой кашей.

– Они… – начала я, но не закончила.

– Я знаю, – сказала она спокойно. – Пусть.

«Пусть» прозвучало как вызов. И в этот момент я поняла, что ей действительно страшно – не за себя, а за то, что она делает. Элара могла потерять больше, чем я. У меня не было ничего, кроме Морока и собственной упрямой гордости. У нее была фамилия, статус, ожидания. И она ставила все это на один стол – рядом со мной.

Мы начали есть. Точнее, я попыталась есть. Каша превращалась во рту в песок. Каждый раз, когда кто-то проходил мимо нашего стола, я ловила обрывки фраз: «предательница», «нечистая кровь», «маршальская дочь совсем с ума сошла». Слова прилипали к коже, как грязь.

Две девушки из элиты – я помнила их по строю, по идеально уложенным волосам и по манере смотреть на остальных сверху вниз – подошли к нам. Они остановились рядом, не садясь. Их улыбки были мягкими, как бархат, и такими же удушающими.