Академия драконьих всадников

Я увидела поле боя.

Серое небо, дым, крик металла, и крылья – огромное количество крыльев – резали воздух, превращая его в рваные полосы.

Я видела глазами Морока, и от этого всё казалось резче: запах крови был не "в воздухе", он был во мне, горький, тяжёлый, липкий.

Где-то рядом ревели драконы, и каждый рев отдавался в костях как команда к убийству.

Слева вспыхнул огонь, справа рухнула башня, и земля под лапами – под моими лапами? – дрожала от ударов.

Я двинулась вперёд рывком, как тень, как ночь, и увидела людей внизу – маленьких, но отчаянных, с мечами, с копьями, с лицами, которые не успевают стареть, потому что смерть берёт их слишком рано.

И среди них я увидела отца.

Генерал Кровавый – не "предатель", не имя из чужих разговоров, а живой человек в бою, где нет места для лжи.

Он сражался так, как я помнила его по тренировкам в детстве: без лишних движений, с холодной точностью, будто каждая секунда для него – монета, которую нельзя потратить глупо.

На его лице была не ярость и не страх, а сосредоточенность человека, который защищает не только себя, а то, во что верит.

Рядом с ним – другой мужчина, старше, шире в плечах, с тем же жестким профилем, который я уже видела в Кейдене, только без шрамов.

Генерал Железное Сердце – отец Кейдена – держал строй, но в какой-то миг его шаг сорвался, и я увидела, как к нему летит удар из тени.

Отец рванулся, перекрывая собой чужую ошибку.

Клинок, предназначенный Железному Сердцу, встретил сталь моего отца, и искры брызнули так ярко, будто кто-то пытался ослепить саму правду.

"Нет," – мысль ударила во мне, хотя я не могла говорить, потому что это было не моё тело и не моя воля.

Отец не убивал его – он прикрывал ему спину, и это было настолько очевидно, что я почувствовала почти физическую тошноту от того, как легко академия построила на лжи целую легенду.

Я попыталась разглядеть того, кто ударил из тени.

Лицо было скрыто – словно дым специально стянулся, чтобы не дать мне увидеть черты, но рука, державшая оружие, на мгновение оказалась в свету.

На ней было кольцо.

Кольцо со змеёй – тонкий обод, и змея, свернувшаяся вокруг камня, смотрела как живое предупреждение.

Следом картинка оборвалась, будто кто-то грубо выдернул меня из чужой головы.

Я почувствовала удар в грудь и провал – и снова камень под ладонью, снова пещера, руны, запах крови.

Я рухнула на колени, потому что ноги отказали, и ладонь с надрезом жгло так, словно в рану влили раскалённый металл.

Морок стоял надо мной, и его фиолетовые глаза были слишком спокойными для того, что только что произошло внутри меня.

– Встань, – сказал мастер резко, и я поняла, что он говорит вслух, потому что слышу звук снова.

Он смотрел на меня не как на победительницу церемонии, а как на проблему, которая может сжечь всё вокруг, если её не контролировать.

Я подняла голову и увидела на его лице настороженность, почти подозрение.

Он наверняка ожидал обморока, боли, стандартной реакции – но не этого взгляда, в котором уже жило новое знание, слишком опасное, чтобы им делиться.

– Связь установлена, – произнёс он, и голос у него был ещё суше, чем прежде.

– С этого момента ты отвечаешь не только за себя, курсантка Кровавая: ты отвечаешь за… него.

Он не произнёс "Морока" вслух, будто боялся дать имени силу, и это почему-то вызвало во мне почти злую усмешку.

Если он боится имени, что будет, когда он узнает, что я понимаю язык, который считается мёртвым уже тысячу лет.

Мысль о языке ударила позже – как запоздалый холод.

Я ведь действительно поняла Морока, и понимание было не "интуицией", а знанием, будто кто-то открыл во мне дверь, которую я не знала, как запереть.

Я вцепилась пальцами в камень, поднялась медленно, не позволяя телу показать слабость.

Под кожей всё ещё вибрировало чужое присутствие, и я поняла: он не "рядом", он теперь внутри моего мира.

«Молчи», прозвучало в голове – коротко, тяжело, без приказа, но так, что спорить не хотелось.

Это было не слово, а камень, положенный мне на язык.

Я сглотнула и посмотрела на мастера.

– Всё прошло как должно? – спросил он, и вопрос был ловушкой: ответишь честно – тебя разберут на части.

– Как должно, – сказала я, и голос мой прозвучал ровнее, чем я ожидала.

Я не добавила ни слова про голос, про язык, про видение, потому что понимала: правда здесь не награда, а повод для казни.

Мастер ещё секунду смотрел на меня, будто пытаясь найти трещину, через которую вылезет моя тайна.

Потом он резко отвернулся и махнул рукой инструкторам у входа, давая знак, что ритуал завершён.

Когда меня вывели из пещеры, свет коридора резанул глаза, и мир снова стал человеческим: узкие стены, шаги, холод, чужие лица.

Но внутри меня уже было другое измерение – поле боя, кровь, и кольцо со змеёй, которое светилось в памяти так ярко, как факел в темноте.

Я шла, не чувствуя пола, и только одно держало меня в прямой линии – мысль об отце.

Он не был предателем: он защищал, он прикрывал, он умирал не за ложь.

Где-то наверху за стенами снова прокатился гул крыльев, и я поняла, что теперь этот звук всегда будет откликаться во мне иначе – как зов, как обещание силы, как напоминание о цене.

Я не знала, что будет дальше, но знала, что назад пути больше нет, потому что назад – это согласиться с их историей.

Я подняла взгляд на серое утро академии и почувствовала, как внутри поднимается не истерика и не надежда, а холодная, чёткая цель.

Я больше не сомневалась: моего отца подставили, и в этой системе лжи есть человек – или род – с кольцом со змеёй.

Я выпрямилась так, будто на плечи мне положили не груз, а броню.

И, чувствуя, как сила Морока течёт в моей крови, я сказала себе то, что было страшнее любой клятвы вслух: я найду того, кто носит кольцо со змеёй, пусть даже мне придётся сжечь всю академию дотла.

Глава 4

Кейден Железное Сердце

Не благородной – той, что держится на приказах и молчании. Я поднялся по винтовой лестнице без спешки, но с каждым витком злость в груди разогревалась, как металл в горне: медленно, упрямо, до бела.

Сегодня на поле выбора эта девчонка должна была провалиться.

Должна была.

А вместо этого древний теневой зверь, который пять веков не выбирал никого, вышел из пещеры и ткнул в неё своим лбом, будто запечатал мой приговор.

Дверь в кабинет ректора охраняли двое. Они открыли без стука – потому что тут стучат только те, кто ещё надеется на любезность.

Ректор сидел за массивным столом, и на фоне его спокойного лица мой гнев выглядел бы мальчишеской вспышкой, если бы я не держал его в кулаке уже три года.

– Инструктор Железное Сердце, – произнёс он. – Садись.

Я не сел.

– Говорите, – сказал я, и голос прозвучал ровно. Ровно – значит, я ещё держусь.

Ректор не поднял брови. Не сделал замечание. Он знал, что делает.

– Курсантка Кровавая закреплена за тобой. С этого дня ты её личный инструктор.

Слова упали на стол, как железо.

Я почувствовал, как дёрнулась челюсть. Как в виске стукнуло.

– Нет.

Сказал коротко. Чётко. Так, как отдают приказ на поле боя.

Ректор поднял взгляд.

– Это не просьба.

– Вы назначаете меня нянькой? – Я услышал, как в собственном голосе прорывается злость, и тут же сжал её обратно. – Её должен вести мастер драконовед. Или трое мастеров. Или сам Совет, раз им так хочется держать рядом с собой теневой кошмар.

– Её будет вести мастер драконовед по части связи и теории, – спокойно сказал ректор. – А выживание на плацу – твоя зона ответственности.

Я усмехнулся.

– Выживание? Вы хотите, чтобы она выжила?

Ректор не моргнул.

– Я хочу, чтобы выжила академия.

Слова были сказаны спокойно. И от этого стало ещё хуже.

– Она – дочь предателя, – вырвалось у меня.

Я ненавидел это слово. Я жил на нём, как на гвозде.

– Она – курсантка Военной Академии Всадников Эридора, – ответил ректор. – И её выбрал дракон, который способен стереть половину наших стен одним выдохом.

Я открыл рот, чтобы сказать "тем более".

Но он опередил меня.

– Только сын Железного Сердца может справиться с всадницей такого дракона.

Вот оно.

Нажим. Игла, которую он вонзил точно туда, где я всегда кровоточил.

"Сын Железного Сердца".

Я увидел лицо отца – не в памяти даже, а в привычной тени за плечом. Улыбка перед выходом. Рука на моём затылке. "Смотри прямо, Кейд. Не моргай, когда страшно".

А потом – пустота.

Я сжал пальцы так, что кожа перчаток скрипнула.

– Значит, вы хотите, чтобы я повторил судьбу отца? – спросил я тихо.

Ректор не отвёл взгляд.

– Я хочу, чтобы ты сделал то, что должен.

"Должен".

Это слово в нашем мире означает одно: выбирай, чем ты готов заплатить.

Я медленно выдохнул.

– Я не буду её защищать.

– Будешь, – сказал ректор. – Таков Кодекс Всадника. Инструктор отвечает за курсанта, даже если ненавидит его. Даже если считает его врагом.

Я ненавидел Кодекс за то, что он всегда прав.

Я ненавидел себя за то, что всегда ему подчиняюсь.

– Если она погибнет на тренировке, – добавил ректор, – Морок не будет разбираться, случайно ли это вышло. Он решит, что её убили. И тогда погибнет не одна курсантка.

Я молчал.

Потому что это было уже не про неё.

Это было про выбор: сохранить порядок или утонуть в хаосе.

Ректор пододвинул ко мне папку.

– Расписание, доступы, подписи. Формальность.

Я не взял папку.

– Почему именно я?

– Потому что ты единственный, кто не испугается, – ответил ректор. – И единственный, кто сможет удержать себя в руках рядом с ней.

Я едва не рассмеялся.

"Удержать себя в руках".

Если бы он знал, как я хочу разжать руки на её горле – хотя бы на секунду, чтобы мир снова стал простым.

Я взял папку.

– Прекрасно, – сказал я. – Я сделаю, как вы хотите.

Ректор кивнул – будто всё и так было решено.

– Только помни, Кейден: ломать можно по разному. Есть вещи, которые потом не собрать.

Я развернулся к двери.

– Я не собираюсь собирать, – бросил я через плечо. – Я собираюсь выжечь.

Тренировочное поле встретило меня привычным запахом: мокрая земля, металл, пот.

Солнца не было. Серая пелена висела над академией, и от этого всё вокруг казалось ещё более жёстким, будто мир специально убрал лишние краски.

Она стояла у кромки поля.

Одна.

Не в кучке с другими. Не за спинами. Не рядом с теми, кто мог бы подсказать, как правильно держать стойку, чтобы не опозориться.

Просто стояла – маленькая на фоне каменных стен, в чёрной коже, с собранными волосами, с бледным лицом, которое выглядело слишком живым на этом сером фоне.

Когда я подошёл, она не сделала шага назад.

Плохо.

Хорошо.

Смотря для чего.

– Кровавая, – сказал я вместо "доброе утро".

Она подняла на меня фиалковые глаза.

Ни просьбы. Ни страха. Ни попытки понравиться.

Только ровная ненависть.

Я почувствовал, как внутри вспыхнула ответная – старая, удобная.

– Разминка, – приказал я. – Десять кругов. Быстро.

Она не спросила "почему".

Побежала.

Десять кругов для неё – это приговор, и я это видел сразу: плечи напряжены, дыхание сбивается уже на втором, шаги становятся короче, как у человека, который считает не расстояние, а выжившие секунды.

Я не дал ей остановиться.

– Не замедляться, – сказал я, когда она попыталась перейти на шаг.

Она стиснула зубы и побежала дальше.

На пятом круге у неё покраснели уши. На седьмом дрогнули колени. На девятом она споткнулась – и тут же выпрямилась, будто земля обожгла.

На десятом она остановилась передо мной, не опуская глаз, но грудь ходила так, будто она проглотила огонь.

– Отжимания, – сказал я. – Двадцать.

Она опустилась на землю.

Ладони дрожали. Пальцы вжимались в грязь. Первый раз она поднялась резко, будто хотела доказать мне, что это ничто. На пятом скорость упала. На десятом она начала дрожать уже вся – мелко, зло.

На девятнадцатом руки подкосились, и она рухнула грудью на землю.

Я наклонился.

– Встать.

Она подняла голову. Грязь на щеке. Дыхание рваное.

– Двадцатый, – повторил я.

Она выдохнула – и поднялась.

Медленно. Сжав зубы. Сделала. Потом осталась на коленях, будто земля держала её за плечи.

Я мог бы на этом закончить.

Дать ей минуту, чтобы не довести до обморока. Любой здравый инструктор так бы и сделал.

Но здравый смысл мне сегодня не нужен был.

Мне нужна была победа.

– Спарринг, – сказал я и бросил ей деревянный меч.

Она поймала его неуклюже – рукоять ударила по ладони, и я увидел, как она морщится. Надрез после ритуала ещё болит. Логично.

– Стойка, – приказал я.

Она поднялась. Поставила ноги. Не идеально. Но не развалилась.

– Нападай.

Она не двинулась сразу. Секунду считала. Стратег. Она ищет слабое место, а слабого места у меня нет.

Я сделал шаг вперёд.

– Нападай, – повторил я, уже тише.

Она рванула.

Быстро для своего роста. Резко. Упрямо.

Я отбил удар одним движением и тут же пошёл в ответ.

Её меч взвизгнул, когда я выбил его в сторону. Она отступила на шаг, пытаясь удержать равновесие.

– Смотри на плечи, – сказал я. – Не на оружие.

Она не ответила.

Снова удар.

Снова отбив.

Я гнал её по полю, как гончую гонят по кругу: не давая отдышаться, не давая собраться.

Она пару раз почти попала – из-за того, что я недооценил её скорость. Это меня разозлило.

Я сделал финт, подставил её под захват, шаг – и в следующий миг её спина оказалась на земле.

Я прижал её плечи коленом, меч упёрся ей в горло – не касаясь кожи, но достаточно близко, чтобы она почувствовала холод дерева как металл.

Она тяжело дышала.

Я видел, как поднимается и опускается её грудь под кожаной курткой, как дрожит горло от дыхания, как она пытается не показать слабость даже сейчас – лежа подо мной, прижатая к грязи.

И в этот момент я поймал странную, мерзкую вещь.

Не мысль. Не желание.

Ощущение.

Её тепло – сквозь ткань, сквозь воздух, сквозь злость. Её запах – кровь, земля, кожа, и что-то ещё, чистое, упрямое.

Я должен был чувствовать только ненависть.

А тело, как всегда, попыталось быть честнее меня.

Меня затошнило – от себя.

Я оттолкнул её резче, чем нужно.

Она перекатилась на бок, закашлялась, но не издала ни звука, похожего на просьбу.

Поднялась на колени.

И посмотрела на меня снизу вверх.

Фиалковые глаза были яркими даже в этом сером дне. В них не было слёз.

Только сталь.

– Встать, – сказал я.

Она встала.

– Ещё раз.

И мы пошли по кругу снова.

Я победил легко. И всё равно злился так, будто проиграл.

Потому что она не ломалась.

Потому что она не просила.

Потому что каждый раз, когда она поднималась, внутри меня что-то скрежетало: это не похоже на дочь человека, который "ударил в спину".

Это похоже на человека, который привык держать удар.

Я закончил спарринг, когда увидел, что её колени вот-вот подогнутся окончательно.

Не из жалости.

Из расчёта.

Если она упадёт без сознания, мне придётся её откачивать. А я не хочу её трогать больше, чем уже пришлось.

– Хватит, – сказал я.

Она стояла, тяжело дыша, и на секунду мне показалось, что сейчас она скажет хоть что-то. Проклятье. Упрёк. Сарказм.

Но она молчала.

Это молчание било сильнее слов.

– Запомни, Кровавая, – сказал я. – На поле боя никто не будет жалеть твою хрупкость.

Она подняла подбородок.

– Я и не прошу, – ответила она тихо.

Голос был ровный, без дрожи.

И от этого у меня внутри снова вспыхнула злость – уже не на неё, а на то, что она заставляет меня слышать в себе что-то лишнее.

– Тогда и не рассчитывай, – сказал я. – Завтра продолжим.

Я ушёл, не оборачиваясь.

Потому что если обернусь, увижу её стоящей. Не сломанной.

И это будет означать, что первый раунд я проиграл.

Вечером я спустился в пещеры.

Солярис почувствовал меня ещё до того, как я вошёл: тёплая волна в голове – короткая, чёткая, как доклад.

– Я здесь, – сказал я мысленно.

Он лежал на камне, как на троне. Золотая чешуя в полумраке не сияла, а тлела – как металл в кузне, готовый стать оружием.

Злишься, – отозвался он.

Я усмехнулся про себя. С Солярисом не было смысла юлить. Он чувствовал правду так же легко, как ветер чувствует запах дыма.

– Я должен тренировать её, – сказал я. – По приказу.

По долгу, – поправил он.

– По приказу, – упрямо повторил я. – И это ошибка.

Солярис поднял голову. Его глаза были золотыми, но не человеческими – там не было сомнений, только ясность.

Ошибка – думать, что мир обязан быть простым, – ответил он.

Я сжал кулаки.

– Морок не должен был её выбирать.

Солярис молчал секунду, и в этой паузе было больше смысла, чем в любой речи ректора.

Он спокоен, – передал он наконец.

Я нахмурился.

– Кто "он"?

Морок. Спокойствие Соляриса было почти раздражающим. Не рычит. Не рвёт камень. Не зовёт войну. Он… ждёт.

Слово "ждёт" было самым плохим. Потому что ждать умеют только те, кто уверен, что дождётся.

– Это проклятие, – сказал я. – Оно выбрало её, чтобы добить нас всех.

Солярис фыркнул – горячо, сухо.

Я чувствую тьму, – сказал он. Тьма пахнет иначе. В ней… не она.

Я замер.

– Что значит "не она"?

В ней – стержень. И тут он добавил то, от чего у меня внутри что-то сдвинулось, неприятно и опасно: Не путай злость и зло.

Я хотел отмахнуться. Хотел сказать, что дракон не понимает человеческих дел, человеческих предательств.

Но Солярис понимал. Он был рядом, когда погиб мой отец. Он был рядом, когда я клялся.

И если даже он говорит…

– Она смотрит на меня так, будто хочет убить, – сказал я.

Ты смотришь на неё так же, – спокойно ответил Солярис.

Это было несправедливо. Потому что справедливость я всегда держал в руках, как оружие, а он только что повернул её остриём ко мне.

Я сделал вдох. Медленный.

– Мне нельзя сомневаться, – сказал я. – Сомнение убивает.

Слепота убивает чаще, – ответил Солярис.

Я закрыл глаза на секунду.

Перед внутренним взглядом встала сцена на поле: Морок, склоняющий голову к её лбу. И я – стоящий в стороне, с ощущением, что у меня из рук вырвали основу мира.

– Я сломаю её, – произнёс я вслух, будто закреплял решение. – И Морок либо уйдёт, либо покажет зубы. И тогда Совет поймёт, с чем имеет дело.

Солярис не спорил.

Он просто передал короткое ощущение – не приказ, не аргумент.

Тревогу.

И эту тревогу я ненавидел не меньше, чем сам Морок.

Я поднялся.

– Завтра я устрою тренировку при всех, – сказал я. – Пусть увидят, что она из себя представляет.

И что ты из себя представляешь, – тихо добавил Солярис.

Я не ответил.

Потому что ответ был бы признанием.

Я вышел из пещеры в холодный коридор и впервые за день поймал себя на мысли, которая не должна была появляться:

а что, если сломаться могу я?

Я сжал эту мысль, как горло врага, и заставил себя думать о другом – о дисциплине, о порядке, о том, что боль всегда работает, если дать ей достаточно времени.

Если она не сломается от физической боли – значит, я ударю по стыду.

Завтра на тренировке будут все.

И завтра я устрою ей публичную порку, от которой она уже не оправится.

Глава 5

Виолетта

Я вышла на поле ещё до того, как прозвучала команда, потому что ждать удара в комнате хуже, чем встречать его лицом.

Вчера Кейден пообещал "порку при всех", и академия явно пришла не тренироваться – смотреть.

Краем глаза я видела, как курсанты сбиваются полукольцом, будто у них спектакль, а у меня – казнь.

Кейден появился ровно в назначенный час, и с ним пришла тишина – не уважительная, а выжидающая.

Он даже не смотрел по сторонам, будто весь мир – фон, а цель одна.

Я.

– В круг, – сказал он.

Не "курсанты", не "в строй", не "начнём", а сразу туда, где не спрячешься.

Я шагнула на утоптанную землю, и ботинки утонули в сыром грунте, будто поле решило заранее показать: здесь вязнут.

Кейден махнул рукой.

Из строя вышел курсант – высокий, широкоплечий, из тех, кто привык брать силой то, что ему нравится.

Он держал тренировочный меч легко, как продолжение руки, а на меня смотрел с насмешкой, не скрывая удовольствия.

– Три раунда, – бросил Кейден.

– Без снисхождения.

Последнее слово он произнёс так, будто снисхождение – это грязь, а грязь он ненавидит.

Я подняла меч.

Ладонь с тонким шрамом после ритуала ныла, и боль была мерзкой – не острой, а постоянной, как напоминание: ты теперь связана, хочешь ты того или нет.

Я заставила пальцы сомкнуться крепче, потому что слабость в руке – это слабость во всём теле.

– Начали! – отрезал Кейден.

Первый удар пришёл сразу.

Курсант пошёл напролом, как бык, и я едва успела уйти с линии, чувствуя, как воздух свистит у виска.

Я попыталась сыграть на скорости – шаг в сторону, попытка ударить по кисти, – но его рука оказалась дальше, чем казалось, а плечо – тяжелее, чем должно быть у человека.

Он задел меня по предплечью.

Не сильно, тренировочно, но так, что рука онемела до локтя, а меч на секунду стал чужим.

Толпа среагировала мгновенно – короткий смешок, как щелчок кнута.

Я не смотрела на зрителей.

Я смотрела на его ноги.

На плечи.

На дыхание.

Я искала рисунок, потому что сила без рисунка – это просто мясо, а рисунок можно сломать.

Я почти нашла.

Когда он снова размахнулся, я нырнула ближе, ударила в корпус плечом и попыталась вывести его из равновесия.

На долю секунды он качнулся – и это была моя единственная победа.

Он поймал меня за ремень на куртке и просто дёрнул.

Мир провернулся, земля ударила в бок, дыхание выбило из лёгких так, что я услышала собственный хрип.

Меч вылетел из пальцев и стукнулся о камень где-то сбоку.

– Встать, – сказал Кейден.

Он не крикнул, но приказ прошёл по мне, как холодная вода.

Я поднялась.

Грязь прилипла к ладони, к колену, к щеке, и это было особенно унизительно – будто академия метила меня, как дворнягу.

Я шагнула к мечу и подняла его, не глядя ни на кого.

Второй раунд длился меньше.

Я держалась, пока хватало дыхания, но усталость уже сидела в мышцах, а он был свежий и уверенный.

Он снова поймал меня на силе, прижал к земле коленом и выставил деревянное лезвие к горлу, имитируя смертельный укол.

– Хватит, – сказал Кейден.

И повернулся к толпе так, будто сейчас читает приговор.

Третий раунд был лишним, но он его дал.

Не ради тренировки – ради того, чтобы я запомнила.

На третьем раунде я упала уже не красиво и не "тактически", а просто потому что ноги отказали на один удар раньше, чем я успела отступить.

Смех вокруг стал громче.

Я слышала его как через воду, но каждое "ха" всё равно попадало в самое больное место.

Не в синяк – в гордость.

Кейден подошёл медленно.

Я подняла на него взгляд снизу, потому что стоять пока не могла, и увидела в его золотых глазах холод, который не похож на ярость.

Ярость бывает горячей.

Его холод был аккуратным.

– Слабачка, – сказал он громко, так, чтобы услышали все.

– Твоему дракону должно быть стыдно.

Я почувствовала, как эти слова цепляются за меня крючками.

Не потому что я поверила – потому что он выбрал правильную мишень.

До Морока мне было не дотянуться руками, но словами – можно.

Я поднялась, не глядя на него.

Спина болела, ладонь жгло, в горле стоял привкус земли.

Я ничего не сказала, потому что любой ответ стал бы для них наградой.

Я ушла с поля так ровно, как только могла.

За спиной ещё долго тянулся шум, но с каждым шагом он становился тише, и вместе с ним уходило желание развернуться и вцепиться кому-то в лицо.

В казарме я умылась холодной водой, и она не смыла стыд – только сделала его острее.

Под кожей жила злость, но злость без цели – пустая трата сил, а сил у меня было мало.

Я села на кровать и прикрыла глаза, удерживая дыхание ровным, чтобы никто не услышал, как оно дрожит.

«Не грызи себя», прозвучало в голове тяжело и спокойно.

Голос Морока не утешал, он констатировал, как констатируют погоду: буря, значит буря.