Человек и эпоха. Часть первая. Воля к страсти

Алексей настолько погрузился в написание диссертации, что не замечал около себя жены, из последних сил старающейся привлечь к себе внимание. Она нечаянно разбивала кружки, тарелки, вазы, мужчина терпеливо подметал осколки и вновь садился за работу, ему и в голову не приходило, что она делала это нарочно… С каждым днём отношения их обострялись… Но для Алексея было главным не это, а то, что спустя полгода после титанической работы, он круто повернул направление своих раздумий… Он обратился к биографии Ницше, отрёкшись от разделения людей на проявляющих волю к власти (сумасшедших) и власть придерживающих (здоровых).

Алексей начал перечитывать тетрадь, в которой была законспектирована книга для всех и не для кого14 – именно она ознаменовала собой мыслительный перелом…

Обратившись к зарождению болезни, Алексей выяснил, что в январе 1889 года у Ницше произошёл взрыв безрассудства, отчего философ оставил научную деятельность… Но всё появилось задолго до этого… Ницше был сыздетства хилым ребёнком, посвящавшим подавляющую часть времени чтению; но стоит отметить, что, при неврастенической болезненности тела, он был крепок духом!

Занявшись филологией, Ницше понял, что изящная словесность не поможет победить ему изнуряющую болезнь, – тогда он пришёл к философии. Изучая жизнеописания великих мыслителей, в нём зарождалась надежда на выздоровление, уверенность в победе силы ума над природным недугом. Он бросил вызов истории философии… не просто истории философии, а выхолощенной истории философии, состоящей из лучших её представителей, таких как Платон, Демокрит, Лейбниц, Кант, Шопенгауэр и других, Ницше не мог вступить в схватку обычным филологом, имеющим место профессора в Базельском университете, – нет, болезнь связала его мысли в идею сверхчеловека, долженствующего одержать победу над столетними предрассудками!

Тогда Ницше основал своё учение. Он предал забвению трёх китов, на которых держится здравомыслие: логику, этику и эстетику. Ницше сопротивлялся умопомрачению, изгонявшему осмысленную речь, приглушая его голос своей философией. Он выводил идеал сильного человека, не обременённого моральными нормами, но, в то время как он писал это, между строк проскакивал недужный соблазн, искушавший его…

Отчаявшись в Божьей помощи, Ницше объявил Бога мёртвым, оставшись один на один с убивающей болезнью. Но танцевать праздничный танец на костях умершего Бога не стоило…

Воля к власти – это не желание подчинить других, а попытка восторжествовать над недугом. Находясь в психиатрической больнице, Ницше идентифицировал себя Буддой, Наполеоном, Заратустрой, всё ещё надеясь, что безумие испугается этих персон и покинет его, но оно ещё больше начинало истязать ослабленный организм великого философа, без остатка пожирая воспалённое сознание…

Ницше работал, невзирая на вялость, бессонницу, мигрень, головные боли, запоры, катаракту… И как бы ни старался он скрывать за идеей «Воли к власти» обуздание чувственных порывов, способствующих обретению власти, не принуждающей властвовать, а только упрочивающей и созидающей, – в конечном итоге, фабула его философии стала символом насилия, смешивающего сладострастие с жестокостью…

В утешение, стирая с глаз слёзы, он писал: «Болезнь как бы освобождает меня от самого себя», – и правда, это был уже не ординарный профессор Базельского университета, поражавший своими мыслями современников, а раздавленный, поверженный человек в измятом, засаленном костюме, гулявший вечерами в одиночестве.

Вся жизнь Ницше была борьбой с болезнью, которая в конечном итоге одержала победу, оформившись в главную философскую идею Воли к власти и сведя с ума своего верного слугу.

Единственное, чего до сих пор не мог понять Алексей – это причины, вынуждавшие людей быть приверженцами этой безумной идеи.

Всеми своими измышлениям он делился с Ириной, которая не могла не воспринимать их без насмешливой улыбки…

Любимая женщина способна подвергнуть сомнению самое непреложное суждение, достаточно ей иронически посмотреть, – как мужчина отрекается от всего на свете, вставая на её сторону. Неслучайно некоторые учёные ставили крест на личной жизни, боясь влюбиться и отречься от науки… Их безбрачие – вынужденная необходимость для развития человечества…

В конце концов, дело дошло до развода…

– Алексей, я вынуждена тебя потревожить, – сказала одним летним вечером Ирина, входя в рабочий кабинет мужа.

– Да, да, – произнёс он, продолжая что-то писать.

– Я ухожу… Прошу, не удерживай меня… Раньше ты был другим… Я чувствовала себя рядом с тобой маленькой девочкой, а теперь… я взвалила на себя всю ответственность за нас двоих.

– Ирочка, Ирочка, что ты такое говоришь! – воскликнул Алексей, оторвавшись от бумаг. Он подошёл к жене, попытавшись приобнять её, но она его отстранила.

– Лёша, я всё решила! – строго сказала Ирина.

– Послушай, – начал Алексей, задыхаясь от волнения. – Ведь моя диссертация – наше общее дело, сейчас я допишу ее, и мы с тобой поедем отдыхать куда-нибудь! Всё моё время будет в твоём распоряжении!

– Нет, Лёша, нет, разве ты не понимаешь, что твоей увлечённости работой нет конца и края! Ты везде найдёшь свою библиотеку, которая вдохновит тебя на ещё и ещё что-нибудь подобное!

– Но ведь мы же с тобой и сейчас каждый вечер гуляем!

– На кой чёрт мне сдались эти прогулки, если ты витаешь в своих мыслях? – ехидно поинтересовалась она. – Если ты не слушаешь, что я говорю, а потом с невинным видом переспрашиваешь?!

– Ирочка, я клянусь тебе, эта работа – последняя. Ты не представляешь, что она значит для меня! – проговорил с горящими глазами Алексей.

– Представляю… тоже, что и предыдущая, – тяжело вздохнув, сказала Ирина. – Нет, Лёшенька, я устала, хватит, мне нужен мужчина, а не учёный, жаль, что это несовместимые вещи. Прощай.

И она ушла. На неделю Алексей оставил занятия диссертацией, потратив время на увещевания Ирины, но, не добившись своего, вновь принялся за работу, чувствуя на себе отпечаток одиночества. Тогда он завёл себе серого пушистого кота, который с радостью ложился ему на колени, умиротворённо мурлыкая…

II

Потратив битый час на раздумья, Алексей был вынужден встать из-за стола, подойдя к разрывающемуся от звона телефону.

– Алло, – сказал он, сняв трубку.

– Здравствуй, сыночек! Не отвлекаю тебя? – осведомился бархатный женский голос, трогавший своей участливостью.

– Мамочка, нет, конечно. Прости, я закрутился… Я, когда ещё с работы пришёл, хотел позвонить тебе…

– Ничего, я всё понимаю. Работай, работай – ты наша с отцом надежда и опора! – гордо проговорила она.

– Знаешь, мам… Пока не всё получается… Бьюсь, бьюсь с этой диссертацией, а никакого выхлопа нет.

– Твой отец докторскую диссертацию шесть лет писал!

– Думаешь, ещё один год что-то решит? – грустно поинтересовался Алексей.

– Конечно, дорогой, ты же моя умничка! – радостно проговорила мать.

– Как у тебя дела?

– Всё хорошо, живу потихоньку… Сегодня, представляешь, случай необычный произошёл на работе: один юноша попытался украсть с прилавка две буханки хлеба. Благо, девочки заметили. Я к нему подошла, стала расспрашивать. А у него, оказывается, мать в больнице, отец возле палаты дни напролёт проводит (я уж не стала спрашивать, что да как), а дома двое малых братьев… Он денег родительских не нашёл, а голод-то не тётка…

– И ты ему поверила? – изумился Алексей.

– Да.

– А если… если он обманул? А если это вообще какой-то подставной мальчуган был?..

– Нет, нет, Лёшенька, не переживай. Я ему продукты купила… Коли нам Бог помогает, так отчего же другим не помочь! (При этих словах Алексей поморщился, но продолжил внимательно слушать). Я довела его до дома и зашла с ним в квартиру…

– Мама! – взволнованно перебил её Алексей. – Ты что, с ума сошла? Ведь… ведь страшно представить, что могло произойти. В наше-то время!

– Видишь, ничего страшного не произошло, – извинительным тоном продолжила она, – у них маленькая комнатушка, там они все и живут. Братья у него чудесные, брюнетистые такие, круглолицые. Когда мы пришли, они сидели, чумазые, и во что-то увлечённо играли…

– Мамочка, я тебя прошу, не делай так больше, не заставляй меня переживать… – сказал Алексей с дрожью в голосе.

– Лёшенька, прости меня… просто… мне так стало его жалко… Я подумала, а если бы… если бы он был моим внуком?

– Мама! Но не стоит же из-за этого подвергать свою жизнь риску!

– А что, мама? Мы ведь с отцом уже не молодеем… Пока ещё силы есть, мы тебе бы понянчиться помогли, а так… А ты только и занимаешься, что своей философией! Ты, конечно, прости меня, я понимаю, что для тебя значит философия, но из моей памяти никогда не изгладится, как увозили моего отца, твоего дедушку, Евгения Петровича, а всё только потому, что какой-то завистник, наверняка бездарный человек и мизинца его не стоящий, написал на него кляузу, а власти поверили ему, ничтожному, а не твоему деду, доктору философских наук, – тяжело выдохнув, она добавила. – Поэтому… нашёл бы ты себе какую-нибудь девочку хорошую… ведь не знаешь, сколько, кому осталось…

– Мама! – ещё пуще воскликнул Алексей. – Ты же знаешь, что я крайне неуживчивый человек!

– Нет, Лёшенька, ты очень критично к себе относишься! Когда ты встретишь женщину, способную полюбить тебя таким, какой ты есть, ты поймёшь, что ты ошибался, а если эта Ирина…

– Мама, не будем об этом, – резко проговорил Алексей, посетовав, что произнёс эти слова как-то грубо…

– Лёшенька, я на самом деле вот о чём хотела тебя попросить… Зайди завтра к отцу в кабинет… Он себя что-то неважно чувствует… А то вы в этом месяце даже не виделись… Он переживает… Найди уж, пожалуйста, время.

– Ой, я же совершенно забыл, мама! – воскликнул Алексей, ударив себя рукой по лбу. – Да, мама, я зайду… Видишь, дела, дела, дела… Так получается, что я на его этаж даже не поднимаюсь…

– Да, я всё понимаю… – грустно проговорила мать.

– Ладно, мам, я пойду, поработаю ещё, может быть, что-то выйдет, – сказал он, чтобы побыстрее закончить тяжёлый разговор.

– Хорошо, сыночек, я тебя люблю и очень горжусь тобой – помни об этом!

– Хорошо, мамочка, люблю тебя. Пока.

– Пока, – проговорила нежно мать, положив трубку.

Алексей подошёл к столу, взяв наполовину пустой стакан с чаем. Тут его внимание привлекла жужжащая муха, тщетно пытавшаяся найти выход. Алексей, схватив газетку, стал потихоньку подходить к стене, на которой сидело мерзкое чёрное существо, подрагивавшее лапками. Муху он убивать не хотел, пытаясь лишь выгнать её из квартиры, направив в сторону открытого окна. Для Алексея любая жизнь была бесценна, ему казалось, что человек, на правах разумного существа, должен помогать братьям своим меньшим, не уничтожая их. Муха, словно поняв миролюбивые замыслы мужчины, подчинилась, вылетев вон.

Алексей, выйдя на балкон, закурил сигарету. В студенческие годы он пытался победить эту скверную привычку, но не при его вредном характере можно было от неё отказываться. А так, его мрачный вид и дымящаяся сигарета дополняли друг друга, если бы какой-нибудь художник изобразил Алексея, курящего на балконе, то эта бы картина стала шедевром мирового искусства!

Алексей стоял, вспоминая последние годы, совместно прожитые с Ириной…

Она приходила после работы, нервно звоня в дверь; он нехотя открывал ей, лелея себя мыслью, что она молча пройдёт мимо него… Но она, входя в квартиру, специально начинала рассказывать о минувшем дне, получая механические кивки в ответ. Тогда Ирина делала серьёзную мину – выглядело это всё натурально, потому что актёрским талантом она обделена не была.

Потом она устремлялась на кухню, а Алексей уходил в рабочий кабинет. Так она могла сидеть часа три; далее, когда её окончательно обуревала скука, она приходила к Алексею, вставая около балконной двери и начиная тупо смотреть, именно тупо, как смотрят существа, видящие объект, но не понимающие его значения и того, что он в себе несёт.

Чаще всего Ирина возвращалась домой к семи, а в девять они садились с Алексеем ужинать. Ужин проходил в гробовом молчании (по-другому не скажешь!), каждый ел, уткнувшись в свою тарелку, и бровью не поводил. Но следом… следом наступал преинтереснейший момент, когда Ирина, видимо, не до конца насытившись, возможно, специально оставляя место в желудке, решала испить кровушку Алексея, да так, чтобы и капельки не осталось!

Она разражалась всей мощью негодования, начиная пенять Алексею, что он выражает по отношению к ней безразличие, что человек он мерзкий, дрянной и противный; а он же – представьте его выдержку! – утвердительно покачивал головой, убирая тарелки со стола и собираясь наливать чай. Его реакция раззадоривала Ирину ещё больше, она начинала всячески привлекать к себе внимание, сокрушаясь о своей невзаимной любви…

После этого Ирина, сломя голову, неслась в ванную комнату, запиралась и открывала кран с водой… Алексей, зная, что это откровенная манипуляция и Ирина в очередной раз его облапошит, всё равно, движимый страхом за неё (ведь человек не чужой), – начинал выламывать дверь…

Ирина открывала её, доведённая до изнеможения, и бросалась Алексею на грудь, ещё сильнее сокрушаясь о своей жалкой участи.

«Была ли это любовь? – говорил себе Алексей. – Она никогда не произносила „люблю“ первая, только вторя за мной. После того, как я перестал говорить ей это магическое слово, так как не имею обыкновения лукавить о чувствах, перестала говорить и она. Она думала исключительно о себе, поэтому отвлекала меня от написания труда, совершенно не заботясь о моём будущем. Ведь когда я, плюнув на диссертацию, предлагал этой заразе куда-нибудь сходить, она отнекивалась; но, когда же я был занят, она раздражала меня, испытывая судьбу…. Когда я звонил ей на работу, чтобы решить неотложные дела – она не брала трубку; но зато, когда я был занят, она тревожно звонила мне, чтобы решить: помыть окно сегодня или завтра, приготовить жареную или варёную картошку, – а потом, когда я возвращался домой, она мне всё это высказывала и вновь обижалась! Когда я сидел вечером, держась за голову, пытаясь справиться с болью, – она никогда не подходила и не гладила меня по голове – никогда! Вот в такой нездоровой атмосфере я обитал! Но я не мог тогда отказаться от Иры, какой бы бездушной она ни была, всё равно что-то родное исходило от неё… А теперь…»

За окном пролетела птица, нёсшая ветку…

«Наверное, летит вить гнездо, – подумал Алексей, и по его щекам потекли слёзы. – При выдающемся муже на жену возлагается огромная обязанность: не только быт вести да детей растить, но ещё и супруга своего особенно холить и лелеять, чтобы у него неудобств разных не возникало и мог он спокойно своей великой работой заниматься. Жена должна помогать мужу, а не доводить его до греха… Если бы Ева, вместо того чтобы кормить яблоком Адама, уронила бы это яблоко ему на голову, то он бы смог открыть закон тяготения раньше Ньютона… Эх, до чего же женщины существа непонятливые…»

Он вспомнил, как они с Ириной стояли на Сенатской площади; он держал в руках её руку, говоря:

– Я люблю тебя больше всех на свете!

– Больше всех ты любишь себя! – парировала она, уклоняясь от январского ветра.

– Нет, послушай, нет! Я люблю тебя, во всяком случае, больше всего этого света с его излишествами, роскошью, надменностью и лицемерием!

– Нет, нет, нет, нет! – всё также вторила она; всё с той же насмешкой, всё с тем же недоверием, всё с тем же равнодушием, скрывающимся за доброжелательностью.

Алексей всё время боялся утратить её расположение… Любовь, состоящая из страха потерять другого, наталкивает на сомнения, заставляя проверять каждое действие и слово, она скрывает свою боязнь за патетическими выражениями: я не могу жить без тебя, ты мне очень нужна, мы с тобою одной нитью связаны… Когда человек чувствует это, он не станет тратить время на заверения, он полностью отдастся счастью, – а так, он пытается создать для себя иллюзию…

Внимание Алексея привлекла молодая парочка, обменивающаяся нежностями прямо под его балконом. Юноша, крепко сжав руки девушки, прислонил их к своей груди, что-то трепетное прошептав ей на ушко; в то время как она, отведя глаза, боялась пристальным взглядом спугнуть его любовь…

– Я люблю тебя! – доносились слова, сказанные дрожащим тенором.

– И я… – слышался робкий, осторожный ответ, произнесённый мягким меццо-сопрано. – А ты будешь со мной?

– Буду, буду, обещаю!

– Честно? И не бросишь никогда?

– Ты что, глупенькая, куда ты – туда и я…

Девушка, взглянув на юношу, притянула его к себе, поцеловав.

Человеку нужна не вера, а верность. Он должен знать, что его не обманывают, что ему преданы, что от него не открестятся и не отрекутся, – тогда он может жить без задней мысли. Вера – это односторонняя убеждённость, не требующая подтверждения и со временем превращающаяся в отрицание очевидных вещей; а верность – трудная обоюдная работа, заключающаяся в сохранении подлинной любви.

***

Вдруг на балкон в доме напротив вышла девушка, за которой Алексей наблюдал уже второй месяц. Она выходила в то же самое время, что и он; но если мужчина делал это закономерно, то она, видимо, машинально.

Девушка, подперев рукой подбородок, открыла окно, устремив взгляд вниз. Она могла долго пребывать в таком положении, смотря то ли в прошлое, то ли в будущее, – только не в настоящее, умышленно избегая его, чтобы предастся мечтаниям.

Алексей всё время гадал, что у неё на уме. Он считал, что в такой позе можно размышлять только о чём-то возвышенном, например, о тяжелой судьбе, о социалистической идее или о путях развития общества; он бы изумился, узнав, что эта девушка всего-навсего вспоминала прошедший день и думала о грядущем…

Она не пропускала ничего: ни возвращавшихся с работы прохожих, ни недовольных водителей, сигналивших нерасторопным пешеходам, ни набухших почек деревьев, готовых с солнечной теплотой разразится молодой листвой… Но Алексея она, как на зло, не замечала; он был угрюм, тем более, что лицо его заволокло сигаретным дымом, а карниз балкона отбрасывал тень на окна, которые отражали лунный свет. Человек, проходящий мимо и решивший взглянуть на балкон Алексея, подумал бы, что там чёрная дыра, Марианская впадина или же вход в другой мир…

Алексей очень хотел познакомиться с девушкой, но терялся в способах…

Он уже поджидал её утром около подъезда, но каждый раз они разминовывались. Алексей уже хотел войти в подъезд, чтобы наверняка столкнуться с девушкой; но потом подумал, что, верно, напугает её, привлёкши к себе не то внимание, какое бы хотел… Вечером он поздно возвращался с работы, видя, как в квартире её горел свет… Пойти и напрямую позвонить в дверь – он не мог, это было бы из ряда вон неприлично, это бы скомпрометировало его в собственных глазах, лишив его поступка романтики… Ещё, он колебался… он не до конца был уверен, что живёт она одна, а не является закадычной супругой какого-нибудь авантажного мужчины, проводящего дни напролёт на работе и изредка появляющегося дома… или же, что ещё ужаснее, муж у неё – инвалид, и она каждый вечер выходит на балкон, чтобы отдохнуть от домашних забот, чтобы, когда ветер волнует её волосы, она, закрыв глаза, могла чувствовать себя женщиной, не обременённой делами, лёгкой на подъём, которой все трудности нипочём!

Неожиданно Алексея осенила мысль: он решил написать письмо! Сначала он ещё немного поменжевался, постучав пальцами по подоконнику, и позвал кота Дымку, который с радостью свернулся в клубок, с удовольствием принимая ласки хозяина… но потом Алексей решил, что это единственный выход, которым нельзя пренебречь!

Мужчина прошёл в зал, в кромешной темноте найдя выключатель, и зажёг свет; зарево мигом осветило комнату; Алексей, щуря глаза, дошёл до стола, начав выдвигать каждый ящик, потому что он не помнил наверняка, где хранится чистая бумага; когда же мужчина занимался писательством, он опускал руку и она сама находила нужный ящик, но сейчас же, пристально разглядывая стол, глаза его разбегались…

Наконец, найдя бумагу и заправив чернильницу, он взял перо… «Здравствуйте, дорогая незнакомка!» – убористым почерком написал Алексей.

«Нет, – подумал он, – как-то напыщенно получается… Допустим, здравствуйте ещё куда не шло… но вот незнакомка, а, тем более, дорогая… Я же могу её напугать! Вот олух! Если я напишу незнакомка – совру, потому что я её уже как два месяца знаю, просто не разговаривал ещё… А дорогая… Но, она же дорога мне, ведь, если было бы иначе, стал бы ли я тогда каждый вечер посвящать ей час, безмолвный час безнадёжного созерцания её мерцающего силуэта?.. Нет, лучше напишу просто: Здравствуйте!»

Алексей взял новый лист и, начеркав: «Здравствуйте!» – остановился…

«А что дальше? – спрашивал он себя. – Письмо это тебе, брат, не диссертацию писать, тут образность нужна… Как же бы… А впрочем, буду писать, как есть!»

Он снова обратился к письму и продолжил: «Я, право, не знаю, как начать, как сообщить вам то, что тревожит меня вот уже который месяц, что является предметом моих вечерних размышлений… К сожалению, я не одарён художественным талантом, поэтому, если начну описывать вам свои чувства, свои эмоции и прочее, то лишь рассмешу вас, что в данном случае крайне неуместно и, я бы даже сказал, непростительно! Мною движут самые светлые помыслы… Понимаете, – тут он запнулся, ему стало не по себе из-за того, что добрая часть листа потрачена на оправдания. – Короче говоря, – вытерев пот со лба, начал он, – я не сумасшедший – и кончим на этом, потому что я уже сам на себя досадую, что так затянул с этим объяснением причин, побудивших меня написать вам… Вы не представляете, что значите вы для меня! Если вы по натуре любите спорить, то прошу вас – не возражайте мне, ибо вы не знаете, какое это блаженство, отбросив диссертационные листы, выйти вечером на балкон и увидеть вас, безмятежно стоящую… Ах, наверное, вы никогда меня не видели… Впрочем, какое вам может быть до меня дело? Ведь на улице – весна. Могу ли я тягаться с весной? Во мне нет и йоты той красоты, какая есть в молодой поросли! Смотря на вас – я отдыхаю, я чувствую себя человеком, своим примером вы заставляете меня наблюдать за такими простыми вещами, как скатывающаяся по оконному стеклу капелька или луна, прорезающая свет сквозь провода. Но более всего на свете мне нравится видеть вас, принявшую величественную позу, облокотившись грудью на подоконник, и вбиравшую весь праздник этого мира! Я бы очень… слышите?.. очень хотел бы с вами познакомиться…

«Поначалу какое-то ребяческое озорство подогревало меня сложить это письмецо самолётиком, бросив в направлении вашего балкона… Это было бы безумно романтично! Но я вовремя одумался… Во-первых, расстояние между домами существенно и письмецо бы просто не долетело, плюхнувшись в грязь, это ещё хорошо, если бы оно не обрызгало прохожих или не упало на стекло проезжающей машины, загородив водителю видимость, а кабы его кто подобрал – это бы какое ценное признание находилось в его руках, – вот именно в таком случае я бы довёл себя до сумасшествия! Во-вторых, вы бы, обнаружив у себя на балконе моё письмецо, приняли бы его за всего-навсего случайно залетевшую бумажку и выбросили бы его в мусорный пакет15, который потом бы попал на улицу, порвался и, как назло, это бы письмецо выпало и, быть может, очутилось в руках какого-то прохожего, и в этом случае я бы тоже довёл себя до сумасшествия! Поэтому, из соображений моей психической здравости, я избрал самый действенный и безопасный вариант, положив письмецо в ваш почтовый ящик. Я не уповаю на скорое прочтение, но, тем не менее, есть хоть какая-то надежда, что этот пропитанный нежностью листочек окажется в ваших изумительных рученьках!»

Ему стало стыдно от всей этой витиеватости и выспренности, ему хотелось разорвать письмо и не писать вообще, чем, написав такое, быть отвергнутым, ведь прочитав это, любой бы девушке стало не по себе от сквозивших в каждой строчке вычурности и жеманства. Алексею казалось, что он копирует чей-то стиль, что он использует слова, видимые им в книгах, а не слышанные им в жизни… Ему хотелось написать классическое письмо, наполненное отступлениями и рассуждениями, но время, в которое он жил, было гораздо проще и легче, не требуя для описания своих явлений затейливых и мудрёных слов. Как было ему не обидно, но он нашёл в себе силы, чтобы разорвать письмо и начать писать новое.

«Здравствуйте! Я бы хотел с вами познакомиться. Каждый раз, выходя вечером на балкон, я вижу, как вы стоите в доме напротив и смотрите в окно. Мне было бы невероятно интересно познакомиться с таким человеком, думаю, нам бы было о чём поговорить… Ответное письмо вы можете положить в почтовый ящик в подъезде, как это и сделал я, или же отправить по почте, но, думаю, это излишне и доставит вам неудобства», – дописав адрес отправителя, Алексей аккуратно сложил письмо и положил его во внутренний карман пиджака. Ему стало как-то хорошо на душе, он поверил, что не всё потеряно, что в его жизни появился шанс, который может обернуться удачей!