Человек и эпоха. Часть первая. Воля к страсти

Был июнь месяц. Лето не чувствовалось, времена года смешались в один тревожный, мятежный и ужасающий сезон, взявший от осени тоску, от зимы холод, от весны слякоть, а от лета жару, исходившую из газовых камер.

Радость опала с людских лиц, она была неуместна, любой смех воспринимался не как показатель духовной стойкости, а как нервный припадок – таких случаев было множество – люди сходили с ума в заточении. Одно дело, когда целью заточения является искупление вины, другое, – когда люди безвинно находятся за колючей проволокой, когда ежедневно их насильно заставляют идти в серые, мрачные кабинеты, предоставляя части своего тела для проведения опытов и обследований, когда они клянут жизнь, день своего рождения, этот свет и эту тьму, а всё потому, что мучения и унижения эти кажутся нескончаемыми.

В подобных условиях оставались людьми очень немногие; среди выживших мало тех, кто смог, существуя уже в мирном времени, убить в себе отголоски страданий, надругательств и глумлений, кто смог искоренить из своей памяти фрагменты висевших в петле детей, их синие, обугленные ветром ручки, которые ещё недавно держались за материнский подол, срывали с цветов лепестки и бросали камушки в речку, – ведь всё это было до дрожи страшно, но, одно дело, страх, испытываемый потомками – людьми, читающими и слышащими о зверствах, – а другое, страх, ощущаемый людьми – современниками, окружёнными немецкими овчарками и одичавшими надзирателями, бьющими в случае противления палками по пяткам и спине… Можно ли, освободившись от нацистского ига, стать прежним человеком?.. Нет, прошлое – это ноша, тянущая за собой настоящее и будущее…

Заключённые *** концентрационного лагеря работали в каменоломне, с утра до вечера отбивая камни неизвестной породы, на тачках возя их к грузовикам и загружая в кузова, после чего возвращались проделывать подобную работу снова и снова… Особенно старикам казалось, что вся их оставшаяся жизнь пройдёт меж камней, в которых их, в конечном счете, и захоронят…

***

Встав утром, Татьяна Сергеевна и Мария вышли из барака. Начальник лагеря, выразительно жестикулируя, пугал заключённых, называя их свиньями, и призывал работать во славу великого немецкого народа!

Мария видела, как после выступления он, подойдя к матери, начал что-то вкрадчиво объяснять. Мужчина, зажав её около стены барака, попытался лапать за бёдра, но тотчас получив по рукам, выругался, угрожая на немецком языке: «Russisches schwein! Russisches schwein!»7

Весь день Татьяна Сергеевна была сама не своя, таская камни и не видя, куда идёт и кладёт глыбы; везя в очередной раз тачку, она нечаянно споткнулась, опрокинув содержимое около ног надзирателя.

Надзиратель, крепкий, смуглый немец с простреленной правой рукой, дал пощёчину высохшей, уставшей женщине, под глазами которой висели жуткие фиолетовые мешки. Татьяна Сергеевна стала поднимать глыбы, вытирая кровь с разбитой губы.

Она не могла заплакать и убежать, продолжая мужественно выполнять работу, так как это являлось залогом её жизни, и жизни её шестнадцатилетней дочери… Камни были сырыми и необработанными, оставлявшими порезы на пальцах и делавшими руки сухими, изборождая их ветвистыми трещинами.

Один дедушка, имевший поместье при царской России, человек знатного происхождения, попробовал было взбунтоваться, но надзиратель отвёл его за барак и… прозвучал выстрел, – с тех пор никто из заключённых не думал возмущаться…

Мария, снедаемая любопытством и в глубине души верящая, что дедушка жив, решила всё самостоятельно проверить, зайдя за барак и… увидела помертвелое тело старика, облепленное мухами, которые, нагло залетев ему в открытый паникой рот, цокали грязными лапками по щербатым зубам, передвигаясь по ушам и ползая по глазам, отражавшим проносящиеся в форме барашков облака. Мария истошно вскрикнула, испугавшись своей непроизвольности, попятилась назад, и, схватившись руками за лицо, заплакала. Благо, мать успела прибежать быстрее надзирателей и закрыть дочери рот, уведя Марию с собой.

Пришедший на крик надзиратель огляделся вокруг и, никого не застав, презрительно пнул тело, сказав находившемуся рядом младшему по чину: «Klaus, vergiss nicht, das zu verbrennen… fleisch im morgengrauen!»8

День подходил к концу, надзиратели постепенно загоняли заключённых в бараки. Мария заметила, что мать тревожно прикусывает губу, стараясь не пересекаться с дочерью взглядом, будто внутри неё происходят судьбоносные колебания. Девушка списала всё на утренний случай с камнями… но на сердце у неё всё равно было неспокойно…

Когда заключённые легли спать, плотно прижавшись друг к дружке, Мария увидела, как мать болезненно смотрит на неё, как отчаянно ласкает её хлипкие волосы, как скрывает свой страх за добродушной улыбкой, вздёрнутой над гнилыми зубами… Всё это походило на сцену прощания… Чувствуя это, Мария лежала тревожно, силясь бодрствовать, но утомлённость взяла своё, и дочь заснула в материнских объятиях…

***

Проснувшись ранним утром под крик надзирателей, на грубом немецком языке призывавших подниматься, Мария не нашла матери рядом с собой. Сразу же в её сердце что-то ёкнуло, она стала пробираться между встающими заключёнными, ища пустые места, словно купавки, чтобы поставить ноги.

Выйдя на улицу, она увидела спящую около барака мать. У неё была царапина на правой щеке, с левой стороны платья свисал небольшой лоскут, колеблющийся на ветру, – в целом вид её был уставшим и… иступлённым. Раздувающиеся, как паруса ноздри, напряжённые желваки, подёргивающийся правый глаз, – всё это наложило отпечаток давящей тревоги на обтекаемое потом лицо.

– Мама, мамочка! Что с тобой? – взволнованно спрашивала девочка, расталкивая просыпающуюся мать.

– Машенька! – наконец-то сказала Татьяна Сергеевна, протирая глаза. – Ты что, испугалась? Всё хорошо. Я просто пораньше встала, чтобы… чтобы воздухом подышать!

– Мамочка, а почему у тебя платье разорвано?

– Где?

– Вот же! – воскликнула Мария, показывая на висевший кусок.

– Знаешь, наверное… наверно, когда я утром вставала, запнулась, вот оно и порвалось… Всё хорошо!

– Мама, мамочка! Я так испугалась! – проговорила, задыхаясь, Мария и обняла мать.

Обе они заплакали… Взглянув на мать, девушка заметила, что какая-то близкородственная связь, дотоле существовавшая между ними, оборвалась, что холодные материнские руки, гладившие её, отдают чужим запахом, что материнская любовь, изливавшаяся на неё все эти годы, запятнана чем-то сальным и нечистотным.

– Машенька, – начала мать, поцеловав дочь в лоб, – я слышала, как вчера вечером фрицы шептались, что завтра утром приедет немецкая комиссия, которая будет проводить опыты над детьми. Поэтому сегодня вечером, когда все зайдут в бараки, мы с тобой пойдём к забору, я открою калитку и ты выбежишь, только беги, не оглядываясь, как поле минешь, тебя встретят женщины, с ними ты до *** доберёшься, а там, глядишь, встретимся!..

– Мамочка… А ты? – спросила Мария, не задумавшись о том, когда мать успела договориться с какими-то женщинами и разработать план побега.

– А я, дружок, здесь останусь… Если нас с тобой обоих хватятся – хуже будет. А так, ты ребёнок, что с тебя взять… – грустно проговорила Татьяна Сергеевна.

– Мамочка, я без тебя не пойду! – завопила девочка, сильнее обняв мать…

– Машенька, девочка моя! – стала успокаивать её Татьяна Сергеевна. – Погоди немного, мы встретимся, слышишь, обязательно встретимся! Делай так, как я говорю тебе!

Марию трясло. Ей казалось, что мать хочет её не спасти, а избавиться от неё… Она охотнее приняла бы смерть, но со всеми, чем побег, который окончательно, как ей казалось, отделит её от матери; она ещё не понимала, каково это быть матерью, каково это бедной женщине отпускать своего ребёнка с чужими людьми, не зная, что произойдёт с ними по пути и дойдут ли они до места назначения, – но это был единственный шанс, который нельзя было упускать…

– Только смотри, никому не говори! – продолжала Татьяна Сергеевна, обнимая дочь.

– Мамочка, – сквозь слёзы проговорила Мария. – А можно… можно я Лену возьму с собой?

– Лену?

– Да, Лену… Ты её встречала, мы работаем на одной стороне… У неё маму в сорок первом убили, отец на войне, вестей никаких нет, из родных только тётка, живущая на Украине… Мамочка, я ободном тебя прошу! Мне без тебя очень плохо будет, а с Леной всяко полегче…

– Погоди! – сказала Татьяна Сергеевна, задумавшись.

Она зашла за сарай и немного погодя вернулась. Спустя некоторое время, оттуда вышел начальник лагеря, самодовольно улыбающийся и похлопывающий себя маузером по ляжке, – Мария никак не связала эти два события.

– Да, возьми с собой Лену, – сказала Татьяна Сергеевна. – Только пока не говори ей об этом. Когда всех в бараки загонять будут, её за руку возьмёшь и ко мне приведёшь…

То состояние, в котором пребывала Мария, нельзя было назвать радостным, но весть, что Лену можно было взять с собой, легла каким-то поверхностным, лёгко сдуваемым бальзамом на душу.

Весь день Мария ходила, озираясь и предчувствуя, что их план обречён на провал. Ещё её смутила одна история. Во время отдыха (который с барской руки надзиратели давали в полдень, если заключённые перевыполняли суточную норму), изработанные мужики стояли около бараков и дышали. Мимо проходил упитанный повар, нёсший булочки надзирателям, одна из них упала на дорогу, но немец прошёл, не заметив пропажи.

Тогда маленькая пятилетняя девочка с воспалёнными, гноящимися глазами, подбежала, подняв булочку, и, спрятав её за пазуху, исчезла за сараем; съев её там, она вышла обратно, не скрывая довольства на лице.

– Если повар мимо пойдёт, я ему скажу, что ты упавшую булочку съела! Он твой животик вскроет и достанет, – сказал, улыбаясь, худощавый заключённый, потирая щетину. Все вокруг нервически засмеялись.

Кровь прилила девочке к лицу, она сжала руки в кулаки и по её щекам пробежала судорога.

– Ты что! – воскликнул заключённый, подходя к девочке и пытаясь её приобнять. – Я же пошутил, глупенькая!

Но девочка отстранила его руку, продолжая стоять, насупившись.

Марии стало как-то не по себе. Она никак не могла привыкнуть к этому злому юмору, проскальзывавшему от отчаяния в среде узников.

***

Настал вечер. Взяв за руку Лену, рыжеволосую девочку, кожа которой вплотную обтягивала кости, Мария подошла к матери. Как только стемнело и на небе показалась сизоокая луна, Татьяна Сергеевна, взяв девочек за руки, довела их до обнесённой колючей проволокой железной двери, около которой подозрительно отсутствовали надзиратели с собаками.

– Мама, мама, смотри, фриц! – вскрикнула девочка, увидев тень, показавшуюся на стене смотровой башни.

– Всё хорошо, не пугайся! – спокойно ответила ей Татьяна Сергеевна.

Она приоткрыла калитку, и девочки, что есть мочи, побежали по полю, пока не встретили двух женщин с детьми, обвешанных мешками.

Они шли долго, Марии казалось – вечность. Стволы деревьев сменяли друг друга, становясь более крепкими и чёрными. Они шли, казалось, не по полям нерушимой России, а по руинам, в которых едва ли прослеживались признаки жизни… Беженцы прятались в лесах, ожидая, когда дорога опустеет от немецких захватчиков, и совершали очередную вылазку.

Проходя мимо сожжённой деревни, их заметили проезжавшие мимо немцы и открыли огонь. Женщины и дети ринулись в поле. Трава, скашиваемая пулевой очередью, в последний раз протянув кончики к солнцу, билась о землю, увязая в грязи… синичка, думавшая перелететь поле, слыша выстрелы, в ужасе устремлялась в лесную чащу, окутанную тяжёлым бременем войны… Ни в одной исторической работе не зафиксировано точное число животных, погибших от взрывов снарядов, число уничтоженных под натиском пожаров деревьев и трав, – никто не понёс за это ответственность, а ведь природа страдает не меньше человека, отдавая войне свою божественную красоту…

– Все целы? – спросила старая женщина с лицом в крапинку, рядом с которой шли два сына.

– Да! – ответила другая, с морщинистым лицом, обнимая двух дочерей.

– Всё хорошо! Мы спасены! – ликовала Мария, успокаивая дрожащую Лену.

Мария встретила мать только в сентябре 1945 года в Ленинграде, куда она приехала из *** деревни, где до этого времени жила вместе с названными женщинами, их детьми и Леной. Татьяна Сергеевна изменилась – она заметно постарела, уголки её рта понуро смотрели вниз, руки стали дряхлыми и выступившие на них зелёные вены оскверняли иссохшуюся кожу; в глазах больше никогда не вспыхивал радостный огонёк, вообще, глаза больше ничего не способны были выражать…

Мать и дочь, сидя в чудом сохранившейся квартире, в которой нужно было менять абсолютно всё: обои, мебель, окна и блокадную атмосферу, – с интересом разглядывали друг друга, ища хоть что-то неизменное в знакомых чертах, хоть что-то способное натолкнуть их на воспоминания о беззаботной и счастливой довоенной жизни… Глаза их слезились, и ничего решительно нельзя было разглядеть. Говорить они тоже не могли… Пустяковые разговоры были не к месту, они бы обесценили чувства, тревожившие их сердца, а начать обстоятельный рассказ о тех невзгодах, которые они пережили в отсутствие друг друга, было нельзя, это бы только растравило душу, – поэтому они сидели и молчали, преисполненные благодарности за эти великолепные минуты.

Поначалу Мария участвовала в восстановительных работах Ленинграда, потом она, окончив торговое училище, устроилась работать продавщицей в универмаг и там познакомилась с одним покупателем, своим будущем мужем, уставшим от жизни человеком, в которого она вдохнула новую жизнь, родив в 1949 году сына, подробное повествование о котором пойдёт далее…

Третья глава

I

Алексей сидел в квартире, занятый написанием диссертации… Март соблазнял бросить всё и, выбежав на улицу, очутиться около Мойки, облокотившись на парапет, и закурить ахтамарскую сигарету, медленно отправляя паутины дыма в сырой Ленинградский вечер… Мужчина поступал именно так в студенческие годы, когда, сдав сессию, вместе с одногруппниками нёсся в ближайший магазин, чтобы купить бутылку шампанского. После этого молодые люди располагались около памятника Николаю Первому, – корча рожи чудом выжившему после декабристского восстания императору, который негодовал застывшими чертами лица, – и беззаботно смеялись, строя грандиозные жизненные планы.

Но прошло много лет… Теперь Алексей, избравший науку делом своей жизни, был прикован к рабочему столу, за которым писал и конспектировал, конспектировал и писал – и это было до бесконечности, он уставал, его клонил сон, но он видел цель, твёрдо идя к ней…

Алексей жил в двухкомнатной квартире. Спальня была донельзя захламлена; несмотря на профессиональную пунктуальность, мужчина был неприспособленным к быту человеком, крайне неряшливым и постоянно забывающим, где он оставлял книги или одежду, за что ругал себя, но от этого внимательнее не становился…

Рабочий кабинет, а по праздникам зал, представлял собой комнатку в двадцать квадратных метров, стены которой были загромождены шкафами с книгами, а посередине этой научной кельи стоял огромный письменный стол, заставленный многочисленными тетрадями, в которых каллиграфическим почерком были законспектированы работы Маркса, Энгельса, Гегеля, Лейбница и других весьма почтенных мыслителей.

За спиной Алексея висел портрет Ленина. Изображённый на нём бородатый старичок, умудрённый революцией, вносил хоть какую-то жизненность в мёртвый мир бумажной волокиты! Владимир Ильич пристально смотрел в спину Алексея, желая исподтишка заглянуть в его рукописи и конспекты, чтобы убедиться в отсутствии в них антикоммунистических высказываний. Как выяснится позже, Владимир Ильич беспокоился не зря…

Алексей был сознательным коммунистом, ясно понимавшим необходимость Октябрьской революции; несмотря на презрение к личности Сталина, он не мог не отмечать, какой скачок сделала страна в тот период… Он старался из всего выносить что-то хорошее и нужное, никогда не высказывая категоричных суждений, хоть и был человеком достаточно своенравным…

Каждый день, приходя с работы, он садился и… писал! Под сухим названием «Идея „Воли к власти“ как причина развития психических заболеваний и отклонений, опосредованных капиталистической системой» скрывалась смелая теория, которая, по мнению автора, должна была перевернуть научный мир, прослыв чем-то вроде грома среди ясного неба…

Всё началось пять лет тому назад, когда Алексей защитил диссертацию, получив степень кандидата медицинских наук, и отправился с женой в гости к старому другу, Николаю, жившему в Калининграде и работавшему библиотекарем; поэтому Алексей по приезде сразу же направился в библиотеку и стал просиживать там дни напролёт, открывая для себя мир философии… Николай был по образованию историком, переучившимся на библиотекаря; ревностный библиофил, он не пропускал ни одну книжную новинку вне зависимости от тематики, Алексей считал его человеком начитанным и передовым.

Прочитав монографии по диалектическому материализму, Алексею захотелось окунуться в мир буржуазной философии, для которой требовался специальный допуск. Николай на свой страх и риск выписал его Алексею с условием, чтобы это осталось между ними… В библиотечном запаснике Алексей погрузился в мир Шеллинга, Канта, Шопенгауэра, Ницше, Кьеркегора, Хайдеггера, Ясперса, в котором небо было под ногами, а сквозь землю просачивались солнечные лучи, там всё общепринятое считалось безобразным и правда принадлежала меньшинству, там человек оставался наедине с собой, из последних сил сражаясь с вековыми заблуждениями… Это поглощало Алексея всего, без остатка… Вторую жизнь он бы посвятил полному изучению философии…

Каждый вечер Алексей ходил на могилу к Иммануилу Канту, кладя руки на каминную плиту и пытаясь услышать голос великого немецкого философа… Но, кроме порывистого ветра и крика потерявшихся людей, не издавалось ни одного звука, что крайне огорчало Алексея… Он считал, что человеку, разделившему мир на «до» и «после», введя в оборот a priori9 и a posteriori10 и потратив уйму времени на поиск доказательств Божьего бытия, обязательно есть, что сказать ему, Алексею, учёному, только восходящему на научный олимп, на котором ему уготовано место, ничуть не меньшее, ежели не большее, чем всем немецким идеалистам вместе взятым!

В предпоследний день перед отъездом Алексей, его жена Ирина и Николай пошли в уютный ресторанчик, располагавшийся в центре города. Сев за столик, находящийся в тени, они заказали несколько незатейливых блюд и, после их подачи, начали разговор.

– И что же ты вычитал, Алексей? – спросил Николай, кладя увесистую рыбу в свою тарелку.

– Много всего… я решил докторскую диссертацию начать писать! – ответил Алексей, прожевав жареную картошку.

– Вот так, сразу? – изумился Николай.

– Знаешь, пока у меня в голове вертится что-то неопределённое… Может быть, я не смогу наиболее полно это сформулировать сейчас, но… Суть заключается в том, что в основе всякого сумасшествия лежит идея воли к власти!

– Как же ты до этого додумался?

– Я задался вопросом: «Что такое бытие?» Платон писал, что где-то существует сфера идей, в какой-то таинственной Гиперурании, где находятся совершенные предметы, а мы лишь видим их размноженные копии. А Демокрит, в противоположность ему, утверждал, что мир состоит из атомов, в которых и заключается бытие. Но ведь бытие – это что-то постоянное! Соответственно, на земле, где всё возникает из частиц и время от времени меняется, – бытие существовать не может! Только найдя сверхчувственную идею чувственной вещи, можно понять вещь! – увлечённо проговорил Алексей.

– То есть? – задался Николай, пытаясь избавиться от недоумённого взгляда.

– То есть, в основе всякого сумасшествия лежит общая идея, поняв которую, можно предопределить склонность к психическому отклонению! – радостно заключил Алексей. – Воля к власти – это тезис, сформулированный в работах Ницше. Но, стоит отметить, что Ницше, многое взявший у Платона, признавать этого не хотел, и, как капризный ребёнок, делал всё наоборот, приходя к аналогичным выводам. Поэтому, немного подумав, я решил, что в интересах же науки не будет преступлением, если я постригу столь видимо разных и сущностно одинаковых философов под одну гребёнку!

– А с чего же ты взял, что это идея сумасшествия? Лично я ничего предосудительного в стремлении к власти не вижу! – сказал Николай.

– И я тоже! – добавила Ирина, обиженная на Алексея за то, что за всё время отдыха в Калининграде он не уделил ей даже часок времени.

– Смотрите, – начал Алексей. – Можно властвовать, а можно проявлять волю к власти. Власть – это управление вверенным тебе народом и территорией, а воля к власти – это одержимость, когда ты хочешь подчинить себе всё и вся, когда твои аппетиты безграничны, когда ты теряешь власть над собой, желая заиметь власть над другими. И в какой-то момент люди оказываются на грани подобного безумия.

– А с чего же ты взял, что именно Ницше выразил эту идею? Может быть, есть какой-нибудь другой философ, сформулировавший её намного точнее? – не унимался Николай.

– Не думаю… – серьёзно произнёс Алексей, счищая ножом с вилки остатки рыбы. – Ну, скажи мне, как психически здоровый человек мог договориться до того, что в основе борьбы деревьев первобытного общества лежит воля к власти? В какой момент он перешёл черту здравомыслия?.. Или вот, его цитата: «Нет моральных явлений, есть только интерпретация этих явлений…»11; а вот ещё, помнится, он писал, что добродетель – порок, так как в нём «слишком много экстравагантности и тупоумия»12. Как человек мог назвать чувство благоговения перед добрыми людьми стадностью, в основе которой лежит слабость? Нет, нет, всё говорит о том, что я на правильном пути! – сказал он, хлопнув ладонью по столу. – Я согласен лишь с единственным его высказыванием: «Я – мировое событие, которое делит историю человечества на две части», – это как раз таки и подкрепило мою уверенность!

– Выходит, и сам Ницше был сумасшедшим? Поэтому ты решил, что он и выразил эту общую идею безумия? – всё пытался понять Николай, аппетитно поглощая рыбу.

– Коля, именно! – воскликнул Алексей. – Последние произведения Ницше написаны не литературно, а музыкально. Он использует отрывистые, акцентные приёмы, нарушая душевные струны и создавая дисгармонию; берёт минорные аккорды, потрясая воздух демоническим звучанием. И им движет… шизофрения! Да, да, для этого расстройства характерна склонность к болезненной детализации, доставляющей дискомфорт своей навязчивостью. Скажем, «где бы я ни находил живое существо, я находил там волю к власти»13 – разве не бредовая идея? Диагноз налицо!

– И что же ты теперь собираешься с этим всем делать?

– Я… – протянул Алексей, вытирая лицо салфеткой. – Я думаю, что можно предотвратить развитие болезней до того, как появляются первые симптомы, и разгадка находится в причинах. Но что это за причины? В последнее время я постоянно задаю себе этот вопрос и пока теряюсь в его разрешении… А мне, как и любому учёному, живущему своим делом, хочется поскорее внедрить метод, чтобы помочь людям! Ясно одно: все психически больные – существа слабые, они хотят достигнуть власти, чтобы заручиться жизнью, им всё время кажется, что на неё кто-то покушается; они хотят преодолеть препятствия и ущемить других… В нормальном состоянии власть, состоящая из общественных норм и законов, проявляет волю по отношению к человеку, заставляя его усмирять пыл, но, если человек начинает проявлять волю к власти, то он камня на камне не оставляет… А когда сталкиваются две власти – возникает насилие, оттого эти властоманы терпят фиаско и помещаются в специализированные учреждения… Но пока же я всё ещё размышляю по поводу бытия…

– Мне кажется, люди, которые не знают про бытие, чувствуют себя счастливее, нежели те, которые о нём знают… – вставила Ирина, сделав недовольную мину. – Вон, посмотрите, идёт парочка, – она показала рукой на мужчину и женщину, гулявших по аллее, взявшись за руки, – спросите их: что такое бытие? Они вам не ответят, но зато они знают, что такое счастье… Думается, это главное достижение в жизни!

– Может быть… но, впрочем, – осёкся Николай – впрочем, у каждого своё понимание счастья. Для кого-то – это многочасовое сидение над книгами в поисках истины, для кого-то – это постоянные прогулки по скверам, садам, полям, музеям; а для кого-то – это время, проведённое около домашнего очага… Главное ведь, чтобы человеку было хорошо!

– Не знаю, можно ли быть счастливым, вдыхая пыль с гниющих книг, когда рядом с тобой находится жена! – грозно проговорила Ирина, взглянув на Алексея.

Но Алексей нашёл её слова невинными и не задумался об их смысле, который дал о себе знать после того, как они возвратились в Ленинград…

***