Человек и эпоха. Часть первая. Воля к страсти

– Встань, встань, деточка! – по-матерински произнесла Софья Сергеевна, подымая девушку с колен. Она прижала её к своей груди, сказав: «У нас поживёшь, к Глашке тебя пристроим, а то у неё ноги больные, ходит еле-еле, ты как раз ей по дому и помогать будешь. Завтра пойдём к отцу Андрею, он поговорит с тобой, веру православную примешь, оно и легче станет. Согласна?»

– Да, барыня, – промолвила девушка, вытирая слёзы.

– Вот и хорошо, только давай с тобой договоримся: барыней меня не называй, – а то это прошлый век какой-то. Просто – Софья Сергеевна, – обратилась она с просьбой, противоречившей её взглядам, но нёсшей в себе что-то оригинальное.

– Хорошо, барыня… Ой, то есть, Софья Сергеевна!

– Как тебя звать?

– Сарой.

– А лет тебе сколько?

– Девятнадцать.

– Вот и Слава Богу!.. Глашка! – крикнула зычным голосом Софья Сергеевна.

– Чаво? – послышался грубый женский голос.

В комнату вошла, еле передвигая ноги, грузная женщина в грязном крестьянском платье. Лицо у неё было круглое и красное, как июльское солнце на Урале. Она косо посмотрела на девушку, фыркнув, и высморкалась, взглянув на барыню.

– Глаша, постели Саре, пусть отдохнёт пару деньков, а потом за работу возьмётся, это помощница теперь твоя будет.

Глаша ещё раз, более пристально, посмотрела на Сару, ухмыльнулась, почесав затылок, и, взяв девушку за руку, повела её за собой. Поначалу Сара думала, что Глаша немая, но она оказалась просто неразговорчивой, будто бы не было человека, которому эта изработанная женщина могла отвести душу.

***

С тех пор Сара стала жить в Морозовской усадьбе. Её, как и было заявлено Софьей Сергеевной, окрестили, дав имя Мария, в честь Богоматери. Девушка радовала стариков и существенно помогала по хозяйству. Иван Константинович частенько захаживал к ней, подтрунивая над её неловкостью и рассказывая о своих военных походах, слегка привирая, как и положено заправскому ветерану.

– Связь у него с этой девкой есть, матушка! – говорила на это Глаша Софье Сергеевне, сделав озабоченное лицо.

– Глупая ты, Глашка! Иван Константинович всегда о дочке мечтал, мы только с ним одного сына заиметь смогли, но какой красавец вышел: стройный, высокий, ровненький, – ни к чему не придерёшься!

Тогда Глаша, скорчив обидчивую рожицу, безмолвно удалялась.

Правда, был случай, когда, увлёкшись, Иван Константинович поцеловал Сару. Вот как было дело. Сара сидела на лужайке, отрывая лепестки ромашки от пестика. Иван Константинович, проходя мимо и увидев её, решил порезвиться и напугать. Он, тихонько подкравшись сзади, нагнулся и чмокнул девушку в щёчку. Сара, вспыхнув, и сказала: «Иван Константинович, зачем вы так!» – но, увидев, какой отеческой любовью были наполнены сияющие радостью глаза старика, сдержанно улыбнулась, а спустя некоторое время и вовсе забыла про эту историю.

Летом в усадьбу приехал на каникулы молодой Морозов, которому минуло уже двадцать три года. За тот год, который не видели его родители, он заметно возмужал, отрастив густые, закрученные усы и длинные, стелющиеся волосы; а в глазах его появилось больше серьёзности и осмысленности.

Два дня он не попадался на глаза Саре, но на третий день, утром, она застала его идущим с реки.

– Здравствуйте, Владимир Иванович! – смущённо произнесла девушка.

– Здравствуй, здравствуй, красавица! Ты откуда такая взялась? – спросил Владимир лирическим тенором. Он был рослый и широкоплечий, белая рубаха обтягивала его мускулистое тело; казалось, что он приехал с полей сражений Отечественной войны.

– Меня Иван Константинович приютил. У меня родителей во время бунта убили, одна я осталась, а он сжалился, я теперь у них тут живу и прислуживаю.

– Простите… не знал… тяжёло вам, наверное, одной? – поинтересовался мужчина, тяжело вздохнув.

– Поначалу шибко тяжко было, врать не стану, а сейчас обжилась я, родители у вас чудесные… Иван Константинович заглядывает ко мне, шутит, Софья Сергеевна наставляет да поправляет, Глаша молчит, но тоже помогает, вязать меня научила, теперь я, бывает, вечерком сижу да спицами перебираю.

– Хорошо, коли так! – произнёс Владимир, направившись к дому.

Что-то пленительное было в его очах, сверкавших таинственным светом. Сара отметила это про себя.

Всё остальное время, что Владимир гостил у родителей, ему не представлялось возможности заговорить с Сарой, они виделись как-то мельком, здоровались и расходились, каждый по своим делам. Девушка замечала, как он смотрит на неё, и что-то страстное волновалось у неё в груди, в чём она боялась признаваться. Владимир же, вдали от петербургского общества, предавался мечтаниям о лучшей жизни: он представлял, как свяжет свою жизнь с Татьяной, дочерью статского советника, своенравной курсисткой, осмелившейся прилюдно читать Бакунина… Ему безумно хотелось романтики и риска… Но, погрузившись в деревенскую атмосферу, он нашёл искомую романтику в неопределённом чувстве к Саре, простой крестьянской девушке, которой не было дела до анархистов, которая не брала никогда в руки «Манифест коммунистической партии» и, даже если бы взяла, то отложила бы его в сторону, потому как в быту его ни к чему нельзя было применить, – но зато она просыпалась под пение петухов, выходила в пробуждающееся поле, застигнутое врасплох росой, и смотрела, как травы поднимаются к солнцу, как стрекочут кузнечики и как небо озаряется утренним блаженным светом… Что же до риска, то жизнь, пропитанная деревенским колоритом, уже возведена в степень высшего геройства!

Как-то вечером Владимиру особенно не спалось, он ходил по комнате, рассуждая вслух о положении дел в России. «Нет, – говорил он, – чувствую, что что-то должно свершиться в России! Свобода, равенство, братство! Именно! Liberté! Égalité! Fraternité! – повторил Владимир по-французски. – Так и должно быть!» Он решил прогуляться на свежем воздухе и, надев платье, вышел на природу.

Стоял тёплый август, пели птицы, вдали шумела река.

Владимир выбрался в поле, изумившись красотою звёзд. Вдруг он услышал, как рядом раздались шаги. Владимир, настороженно обернувшись, увидел знакомый силуэт – это была Сара, мерно идущая по дороге.

– Здравствуй, красавица!

– А! – вскрикнула девушка от неожиданности.

– Не бойся, это я, Владимир Иванович.

– Ну, вы, барин, вздумали меня пугать!

– Я же не нарочно!

– А кто вас знает! – сказала лукаво Сара, закусив губу.

– Небо-то сегодня какое! – произнёс Владимир, проводя рукой по линии горизонта.

– Да, красиво тут у нас…

– А что ты не спишь?

– Страшно спать, барин, волки кругом воют да и работать мне пора!

– А ты волков боишься?

– Взабол!2 Вон у них какие клыки огромные! – и она изобразила руками волчью пасть, рассмешив Владимира.

– Чудная ты, – сказал он.

– А правда, что в Петербурге народ гужевается3? – озадаченно поинтересовалась девушка.

– Покуда ты знаешь?

– Все бают!

– Да, видишь ли, – начал он, почёсывая затылок, – что-то волнуется, что-то вздымается, а приглядишься – ничего коренного и не происходит. А ведь в корнях зло – выкорчевывать бы их надобно, да всё сил нет, отговорки находятся! Тут главное самому не ошибиться… А то совесть поперёк горла встала… Чувство такое, что тебя обкорнали, облаяли, осмеяли, а ты рад-радёхонек, веселишься, ластишься к хлысту, пахнущему пряником, а ведь знаешь, что обманка эта и очередной удар по хребту прилетит, и ты снесёшь его, что самое горькое, и опять на лапки встанешь, чтобы ещё получить… Гадко на душе становится!

Девушка, многозначительно кивнув, пыталась понять всё сказанное Владимиром. Ей очень хотелось, чтобы он видел в ней равную, но её старания казались ей самой тщетными…

Владимир, подойдя ближе к Саре, обнял её за талию, поцеловав в макушку. Девушка думала взбунтоваться, но прильнула к его плечу.

– Я… я люблю тебя, – сказал, запинаясь, Владимир.

– Будет тебе, барин, – произнесла, смеясь, девушка.

– Нет, нет, ты послушай! – проговорил Владимир, выпустив Сару из объятий, – я не хочу морочить тебе голову. Все эти курсистки… они такие… фальшивые, фривольные, скабрезные… Ответь, ты любишь меня?

– Слова вы какие-то мудрёные говорите… – сказала Сара, улыбаясь… – А что такое любовь-то?

– Любовь? – сердечно спросил Владимир, трепетно поцеловав девушку в пухлые, иссохшие от ветра губы.

– Любишь меня? – переспросил Владимир, обхватив руками лицо Сары.

– Да, – нежно промолвила она, обвив руками его шею…

***

Прошлое шесть лет… В России началась гражданская война, не оставившая камня на камне, все, словно чумные, рассеялись по разные стороны баррикад, раздружившись, и взяли в руки оружие, став убивать дотоле родных людей…

Владимир, человек вспыльчивый и порывистый, примкнул к партии большевиков, начав проповедовать социалистические идеи среди крестьянского населения. Он писал из Санкт-Петербурга письма отцу, в которых рассказывал об успехах народного движения; Иван Константинович, читая, радовался и не спеша расправлял бороду… Софью Сергеевну же сын извещал о том, что его здоровью ничего не угрожает, в революционных стачках он не участвует и волноваться ей о нём не стоит. Саре он не писал ничего, так как грамоте она обучена не была, и он не хотел, чтобы она обращалась к кому-то за помощью, ведь этот кто-то мог узнать всё тщательно ими скрываемое.

Сара начала замечать, что с ней происходит что-то неизведанное, но не могла понять, с чем это связано. Спустя пять месяцев, она поняла, что брюхата.

Софья Сергеевна, ранее относившаяся к девушке терпимо и даже в чём-то находившая её дельной и толковой, устроила скандал, выставив Сару за дверь. Иван Константинович пробовал успокоить жену, умоляя её возвратить девушку обратно, но Софья Сергеевна была непреклонна, считая, что Владимир составит достойную партию какой-нибудь княгине из виднейших династий… Она не ощущала бремени перемен, не видя, как трескается по швам её мир с царём и монархическими устоями, она искренне была уверена, что вспыхнувший мятеж будет подавлен и к власти придёт другой царь, но тоже из романовской династии, и жизнь снова потечёт своим чередом. Революцию могут выдержать только люди беспринципные, для которых прошлое не составляло особой ценности, а те, кто во имя идей готовы пожертвовать собственною жизнью – ею и жертвуют…

Сара поселилась у отца Андрея, худощавого старичка, носившего в любое время года чёрную рясу с загрубевшими разводами от пота.

– Давно ли ты знала? – спросил он грозно девушку, усадив её на стул перед собой.

– Да… – пристыжено ответила она.

– И сокрыть удумала?

– Нет… вдруг бы, оно само…

– Что само?..

– Ну, само как-то… Я и к знахарке, Марье, ходила, она помочь обещала…

– Побойся Бога! – воскликнул священник, отерев пот со лба. – И не совестно тебе такие вещи подле икон говорить. Перекрестись сейчас же.

Сара перекрестилась.

– А кто отец-то хоть, ведаешь? – тяжело вздохнув, спросил священник.

– Владимир Иванович…

– Кто?

– Владимир Иванович…

– Господи, помилуй! – воскликнул, перекрестившись, священник.

– Он прошлым летом приезжал к нам, – начала Сара, – мы давно с ним… Он меня приголубил… А что мне делать? Я сирота… Вот, кто теперь меня с ребёнком возьмёт?..

– На всё воля Божья, не крушись токмо, – смиренно ответил отец Андрей.

– Вот, негодник, девку осрамил, а теперь и след простыл! – послышались слова Марфы, убиравшей в горнице. Это была старая, исхудалая женщина, похоронившая мужа и двоих сыновей и помогавшая священнику по дому, усматривая в этом духовное послушание.

Отец Андрей, встав со стула, прошёл до двери, открыв её, и сказал:

– Марфа, нечего уши развешивать – грех это! Да смотри, не сморозь нигде!

– А я ж чего, батюшка! – воскликнула Марфа.

– То-то и оно, знаю тебя, брякалая!4 Иди, вон, лучше двор подмети!

Марфа взяла метлу и вышла во двор, а священник вернулся к Саре, заняв прежнее место.

– Вот, что я, значится, думаю, душенька моя… Всё заранее и не предположишь… Кто из нас не без греха, как говорится… Что сделано, того не воротишь… Но то, что отец сына твоего Владимир Иванович – умолчи.

– Отчего ж? – промолвила Сара, чьи уставшие глаза наполнились слезами.

– Ты о сыне подумай! Ты слушай да не пререкайся со старшими. Что с того, что отец его Владимир?… Морозовы?.. Так они тебя знать не хотят, да со дня на день уедут отсюда – бабы нынче судачили. А Владимир твой сюда не вернётся, даже не надейся, лукавить не стану. Говорят, он в большевики записался, революцию вершит, ну и пущай себе вершит, мы и без него сладим!

Сара всхлипывала, отпивая воду из немытой кружки, в которой батюшка, по обыкновению, держал просфору.

– Ты как сына-то назвать собираешься?

– Рухлом, в честь дедушки! – гордо сказала Сара, ободрившись.

– Нет, не пойдёт, – произнёс отец Андрей, махнув рукой. – Ты сама чудом спаслась, а сейчас ещё хуже времена грядут! Назовём мы его Александром, в честь моего отца, а отчество дадим Дмитриевич, так деда моего звали, бойкий был старичок… А фамилию… Ямщиковым будет – мою дадим, мне фамилия всё равно ни к чему, так хоть он ею род продолжит, а то я в своё время семьёй не обжился, – с сожалением сказал священник, взглянув на часы, стрелка которых приближалась к полуночи.

– А коли девочка?

– Мальчик будет! – улыбаясь, заявил священник.

Эти приятели по несчастью, волею случая собравшиеся около церковных образов, чинно отправились спать.

***

Александр Дмитриевич Ямщиков родился в ночь на первое октября 1918 года. На улице было ветрено и холодно, солнце ещё не успело прогреть землю, а снег умиротворённо лежал в низинах и тенистых местах. Роды принимала уездная повитуха, Аглая, дородная женщина с пышными формами, давным-давно родившая пятерых детей. Она огромными красными руками разглаживала живот Сары, увещевала её и приняла-таки сморщенного ребёночка, истошно оравшего и резво дрыгавшего руками и ногами.

– Каков богатырь баской5! – сказала Аглая, передавая малыша матери.

– А я и не сомневался! – ответствовал отец Андрей. – Я знал, что мальчик, а ты всё: «Девку родит! Девку родит!» – насмешливо обратился он к Аглае.

– Горазд базлать-то6! – погрозив указательным пальцем, сказала Аглая маленькому Саше.

Спустя два года отец Андрей вместе с Сарой и Александром были вынуждены переехать в новое место из-за участившихся нападений на церкви в близлежащих уездах. Отец Андрей написал письмо своему кузену, Евгению, настоятелю *** церквушки в селе О… ском, находящимся в окрестностях Крыма, с просьбой приютить его с послушницей и ребёнком. На что последовал ответ:

Вселюбезнейший брат мой Андрей, рад выказать уважение и любовь к тебе, жду вас в любом составе под своим кровом, где буду рад накормить и согреть вас! Посылаю те всенижайший поклон…

Брат твой Евгений

Отец Андрей, взяв две потёртые рясы, старую шинель, иконки Богородицы и Николая Чудотворца, передающиеся по наследству по мужской линии, совместно с Сарой и Александром, беспокойным пухленьким мальчиком, отправился в путь…

По дороге Сара занемогла. Батюшка находил этому причину в её недавней помощи прокаженой – это была захудалая женщина, умолявшая донести ей воду до дома. Девушке с каждым днём становилось всё хуже и хуже: цвет лица приобретал синий, леденящий оттенок, она часто останавливалась и кашляла, отхаркивая кровяные сгустки. Заметив это, священник изолировал её от сына, стараясь и сам держаться от неё поодаль.

Когда они проходили мимо С… кого села, то зашли к местному лекарю, знаменитому эскулапу, Льву Алексеевичу Брянскому, который, осмотрев больную, нашёл её состояние безнадёжным, посоветовав оставить её у него, чтобы хоть как-то облегчить ей смерть. Батюшка Андрей не мог бросить Сару, поселившись вместе с Александром в соседней избе одного бездетного плотника. Мальчик плакал ночами, слыша болезненные стоны матери из ближайшего дома, – дети раньше взрослых узнают голос смерти, он знаком им до дрожи, ведь в их памяти ещё свежо предание о Царстве Божием, Страшном Суде и кровожадном Сатане.

Промучившись ещё две недели (это были выворачивающие душу дни), Сара скончалась на двадцать седьмом году жизни, от, как выразился Брянский, европейской холеры неизвестного происхождения.

Её похоронили на здешнем кладбище, поставив безымянный деревянный крест.

– Красивая девчушка была, – с сожалением произнёс гробовщик, закапывая могилу.

– Деточке-то её хоть годик минул? – поинтересовался старик, в доме которого остановились путники.

– Да, полтора уж… – сквозь слёзы выговорил священник.

– Вот беда, какая беда, – сказал старик.

– На всё воля Божья, – грустно проговорил священник, перекрестив закидываемую землёй могилу.

Придя в О… село, выяснилось, что отец Евгений отбыл неделю тому назад, оставив через одного крестьянина достопримечательное письмо:

Дорогой брат Андрей, на Россию обрушились невиданные дотоле напасти, каждый из нас таится, как может. Извини, что бросаю тебя в такую минуту… Мимо нашего села проходили переправляющиеся из Новороссийска деникинцы – я подвязался с ними… Прости меня, как учил прощать нас Иисус Христос, да Хранит Бог тебя и други твоя! Авось ещё свидимся!

Твой грешный брат Евгений…

Отец Андрей, не став досадовать, посмотрел на лежавшего в люльке ребёнка и понял, что отступать некуда и надо как-то выживать.

***

Саша рос деятельным и задиристым мальчиком, лезшим первым в драку. Его боялись все сверстники в околотке. Отец Андрей смотрел на него, находя его сходство с отцом: Саша также насупливался, когда был недоволен, громко и беззастенчиво грубил, а также до рвоты любил есть мёд из сот.

Шёл 1922 год… Отец Андрей стал настоятелем брошенной кузеном церквушки. Это было деревянное здание с тремя куполами – двумя маленькими по краям и одним большим по центру, который венчался слегка подгнившим, выкрашенным в позолоту крестом. Внутри стоял простенький иконостас, старые, со стёршимися образами, иконки и медный крестильный чан.

Сыздетства батюшка приучал Сашу к религиозным обрядам, готовя его к священнической службе. Мальчик смиренно выслушивал наставления, но, стоило ему только выйти на улицу, как он забывал обо всём на свете… Только раз, участвуя в драке, когда обидчик замахнулся на него кирпичом, – Саша вспомнил о Боге, начав тревожно проговаривать губами «Отче наш» и смотря противнику в глаза, отчего тот отступил, в страхе бросив кирпич.

В ту пору Советская власть развернула активную компанию по борьбе с религиозными организациями. В начале 1923 года в село зашли красноармейцы, попросившие отца Андрея отдать здание церквушки для общественных нужд.

– Токмо через мой труп! – строго, делая паузы, отвечал священник, когда большевики без спросу ворвались к нему в дом. Их было двое. Один, Илья Макарыч, мужчина представительный, носивший кожаную куртку и прятавший под ней зловещий чёрный маузер; другой, молодой парнишка лет двадцати, по идейным соображениям примкнувший к большевикам.

– По-хорошему не хотите, значится, будет по-плохому! – буркнул Илья Макарыч, грозя пальцем отцу Андрею.

– А что ж вы сделаете-то? Меня убьёте? Сашку моего круглым сиротой оставите? А как жить с этим будете? Бога не боитесь?

– А вы Богом нас не попрекайте – всё это опиум для народа! И за мальца не переживайте, советская власть таких не бросает, мы его воспитаем в духе социализьма и сделаем достойным гражданином.

– Дедушка Андрей, а кто это был? – спросил Саша, когда мужчины удалились.

– Это власть наша новая, а по правде – выдерги да варнаки, разбойники настоящие, прости Господи! – перекрестившись, пробурчал отец Андрей.

– А что ж они костерили тебя так? – недоумённо поинтересовался мальчик.

– Ето бес в них сидит проклятый, он им зубы и заговаривает. А ты, мотри, чай со мной что случится, на их козни не ведись! Мать твою лихоманка сгубила, отец твой человеком пропащим был, родни у тебя больше нету… Знай себе, что все мы под Богом ходим и от Господа нашего даже под страхом смерти не отрекайся. На вот тебе, храни! – и отец Андрей передал Саше иконку Николая Чудотворца, сказав. – Эта старая икона, она мне ещё от деда досталась, всю жизнь меня охраняла, теперь настал черёд тебя охранять!

На следующий день, поутру, Илья Макарыч забрал отца Андрея с собой, с тех пор мальчик его не видел. Поговаривали, что священника расстреляли в поле да схоронили в тайне ото всех, чтобы никто на могилку не ходил.

– Дедушка, дедушка! – кричал, плача, Саша, когда Илья Макарыч вёл его за руку из избы.

– Враг народа твой дедушка! Смыслишь? – отвечал он грубо.

Но мальчик заливался ещё сильнее… Иконку он спрятал за пазухой – она была его единственным спасением…

Сашу определили в приют для беспризорных, откуда он потом поступил в невропсихиатрический институт имени Владимира Михайловича Бехтерева, успев получить диплом врача-психиатра перед самой Великой Отечественной Войной. Он служил в пехотных войсках, в январе 1943 года, участвуя в операции «Искра», был ранен и доставлен в госпиталь, в котором пролечился до окончания войны.

После этого участвовал в восстановительных работах Ленинграда, во время которых познакомился с молодой девушкой, они собирались пожениться, но свадьбу пришлось отменить из-за возражений со стороны её матери, которая, видимо, приняв сей факт за личное оскорбление, красочно выразила своё неудовольствие, поставив дочь перед выбором: либо мать, либо семейная жизнь… Девушка, привязанная к матери, не смогла пожертвовать её расположением и, покорно подчинившись требованию, переехала вместе с ней в другой город.

Александр, безумно влюблённый в девушку и строивший с ней общие планы, – представляя, как они родят детей, как будут радоваться их успехам, как вместе встретят старость, – не выдержал и побежал к Мойке, чтобы свести счёты с жизнью. Но на его пути возник старец, поразительно похожий на отца Андрея, который, погрозив пальцем, сказал: «Лучше синица в руках, чем журавль в небе. Не торопи время, всё образуется. Да хранит тебя святой Николай!» – Александр полез во внутренний карман пальто, достав оттуда обшарпанную иконку с ликом седовласого старца, и, взглянув перед собой, не застал священника, только чистый туман, похожий на райское облако, лежал у его ног…

В скором времени он познакомился с Марией – двадцатидвухлетней девушкой, работающей в универмаге и обладающей большими пушистыми ресницами, вдумчивыми с хитринкой глазами и прозрачной белой кожей, обтягивающей голубые венки. В мае 1948 года они расписались…

II

Мария Евгеньевна Крыжовникова, после замужества ставшая Ямщиковой, родилась осенью 1926 год; её мама работала педиатром в городской больнице, а отец заведовал кафедрой философии в Ленинградском университете. В 1936 году отца арестовали по доносу, в котором было заявлено, что он произносил с кафедры троцкистско-зиновьевские лозунги, критикуя политический курс Иосифа Сталина, – никто не стал разбираться в правдивости этого сведения; в одно воскресное утро Евгения Петровича Крыжовникова, доктора философских наук, увезли на чёрном ГАЗ-М1, получившим в народе прозвище «воронок».

Перед отъездом Евгений Петрович, крепко сжав руку плачущей супруги, сказал:

– Татьяна, прошу тебя, не надо… Это неприлично как-то, – с сомнением вырвалось у него. – Успокойся, всё будет хорошо, – произнёс он, пытаясь изобразить улыбку.

Потом Евгений Петрович подошёл к дочери, настаивая:

– Деточка моя, береги нашу маму, видишь, как она убивается… А ты… не падай духом только, чтобы никто не заметил, как тебе плохо, чтобы никто не подумал, что тебя можно сломить… Единственное, о чём тебя прошу – вспоминай о своём отце, хотя бы раз в месяц доставай мою фотографию и смотри на меня, чтобы не забыть… ведь свидимся ещё…

– Папочка, я твою фотографию на стол поставлю, – серьёзно ответила девочка.

– Спасибо, доченька, не надо… Не хочу, чтобы моя фотография ни на столе стояла, ни на стене висела, – произнёс Евгений Петрович, косясь на висевший в коридоре портрет Сталина.

Офицер, взяв за руку профессора, сказал: «Пора!»

Евгений Петрович двинулся, Татьяна Сергеевна зарыдала; он, шепнув что-то на ухо офицеру, возвратился к жене, обняв её и поцеловав в макушку; потом отошёл, потряс ладонью, сжатой перед собой и обращённой внутренней стороной к супруге и дочке, и с нотками умирающей надежды произнёс:

– Я ещё вернусь!..

О дальнейшей судьбе Евгения Петровича ничего известно не было. Три года Татьяна Сергеевна носила ему передачки в тюрьму; там кряжистый офицер, аккуратно беря их, самодовольно утверждал: «Будет передано адресату, не беспокойтесь!..»

В 1942 году, во время эвакуации из Ленинграда, Крыжовниковы попали в плен. Многими годами позже, повзрослев, Мария Евгеньевна пыталась вспомнить это место, но убегавшие с позором фашисты уничтожали списки узников концлагерей, поэтому точно установить, где происходили описываемые события, не представляется возможным.