Элвис в загробном мире

Светящийся шнур порвался и вспышка ослепила всех. Элвис почувствовал, как что-то внутри него обрывается с тихим, внутренним щелчком. Не таким, как в момент смерти, а другим. Как будто дверь захлопнулась, и ключ потерян навсегда.

Когда зрение вернулось, он увидел, что Пожиратели в замешательстве: ведь источник вкусного сигнала исчез. Отрезанный конец нити, торчавший из его спины, потух и медленно таял, как дым. Другой конец, свисавший с осколка в руке Картографа, извивался, как угорь, и тоже гас.

Пожиратели постояли еще мгновение, их пустота, лишенная цели, казалась растерянной. Потом, не издавая звука, они поплыли назад, в темный проход, и растворились в нем.

В пещере воцарилась тяжелая тишина.

Элвис опустился на колени. Он чувствовал странную пустоту, которая бывает, когда перестает болеть зуб, к которому уже привык. Он больше не чувствовал той тонкой связи с моментом смерти. Нить оборвана и он стал окончательно и бесповоротно отсюда, из зоны, из этого загробного мира.

К нему подошел Картограф. Он тяжело дышал.

– Прости, – хрипло сказал он. – Другого выхода не было. Они бы высосали тебя досуха. А так… теперь ты для них не интересен. Ты стал полностью как мы.

Элвис кивнул. Он не мог говорить. Горечь от потери была странной и необъяснимой. Он добровольно отрезал себя от последнего клочка своей жизни, чтобы выжить.

Из темноты вышли другие: Певица, Близнецы, Мальчик. Они смотрели на него другими глазами: раньше он был чужаком с живой нитью, а теперь он был свой – изгнанник, принявший правила изгнания.

– Что теперь? – наконец выдохнул Элвис.

Картограф посмотрел вглубь пещеры, куда раньше вел только мрак.

– Теперь, – сказал он, – ты готов. Ты потерял то, что цеплялось за прошлое и теперь осталось только будущее. Эээ..точнее то, что здесь служит ему заменой.

Он указал рукой в темноту.

– Там, в самых глубинах, начинаются стены того самого Недоделанного Собора. Дорога будет трудной и страшной, но я проведу тебя до начала, а дальше – лишь твой выбор.

Элвис взглянул туда, куда указывал Картограф: там, где тьма была не просто отсутствием света, а чем-то плотным, почти осязаемым. Где начинали слышаться отзвуки – не колокольчика, а чего-то огромного, тяжелого и древнего, словно дыхание спящего гиганта.

Он поднялся на ноги. Боль в ладони напоминала о том, что он еще может что-то чувствовать.

– Хорошо, – просто сказал он. – Веди.

Костра больше не было. Была только тьма впереди и маленькая группа тех, кто решил идти против течения, даже не зная, куда оно течет.

Начало стены

Картограф повел их вдоль стены пещеры. Его пальцы, длинные и тонкие, скользили по поверхности, будто читая невидимые буквы. Стена здесь была не из камня, а из спрессованных обрывков: куски рваных афиш, скрученные провода, осколки фарфора с рисунками, слипшиеся в единый, бугристый рельеф.

– Не смотри долго на одно место, – предупредил Картограф, не оборачиваясь. – Стена живая, может затянуть.

Элвис старался смотреть себе под ноги, но краем глаза замечал, как в стене что-то шевелится: то проступало лицо, то тут же расплывалось, то протягивалась тень руки и снова уходила внутрь. Это было похоже на кошмар, записанный прямо в штукатурку. Они шли молча. Близнецы шли сзади, своим тяжелым, каменным шагом. Певица плыла рядом, ее напев теперь был едва слышным шепотом, сливающимся с шорохом их шагов. Мальчик шел последним, его тихие шаги не издавали звука.

Темнота сгущалась. Светящийся мох на стенах гас, сменяясь тусклым, будто подводным, свечением, которое шло откуда-то снизу. Воздух становился тяжелым и влажным, пахло сырой землей и старым железом.

– Мы на окраине, – объяснил Картограф. – Зона ожидания кончается, а впереди начинается то, что построено, вернее, то, что начали строить, но так и не закончили.

Они вышли из узкого прохода, и Элвис замер. Перед ними открывалась пропасть. Не бездонная пустота, а что-то вроде гигантского рва, уходящего вниз на невидимую глубину. А по ту сторону рва начиналась стена. Она уходила вверх и вбок, теряясь в темноте. Ее нельзя было охватить взглядом. Она была сделана не из одного материала, а из миллионов. Здесь были гигантские, грубо отесанные камни, как в древних крепостях. Рядом – аккуратная кирпичная кладка, которая вдруг прерывалась и переходила в ржавые стальные балки, сваренные кое-как. Дальше шли блоки из черного стекла, затем участок, сложенный из спрессованных книжных корешков, потом – гладкие, холодные плиты, похожие на мрамор. Стили, эпохи, материалы – все было смешано в безумном, хаотичном нагромождении. Это и был Недоделанный Собор. Вернее, его внешняя ограда, его начало.

От пропасти к стене вел мост. Но какой мост! Он был собран из всего, что нашлось под рукой: длинные деревянные балки лежали на спинах каменных горгулий, те, в свою очередь, стояли на груде автомобилей, приплюснутых в лепешку. Часть моста была просто натянутыми толстыми канатами, между которыми болтались обрывки ковров и металлические листы. Он выглядел ненадежным, безумным, но был единственным.

– Вот, – сказал Картограф, указывая на мост. – Дальше я не пойду, точнее, мы не пойдем. – Он обвел взглядом свою маленькую группу. – Мы жители предбанника и наша сила в том, чтобы быть рядом с жизнью, с воспоминаниями, с тем, что еще похоже на мир. Там, за стеной… там уже чистая идея, чистая воля. Мы там растаем, как сахар в кипятке.

Элвис посмотрел на мост, потом на стену. Оттуда, из-за ее громады, доносился гул: тысячи голосов, говорящих на непонятных языках, перебивающих друг друга. Иногда раздавался грохот – будто что-то огромное падало или, наоборот, вставало на место.

– А что там, внутри? – спросил Элвис.

– Властители беспорядка, – тихо сказала Певица. Ее голос был чистым колокольчиком в этом гуле. – Те, кто отказался от форм, данных системой. Они спорят о том, каким должен быть мир и каждый тянет его в свою сторону. Одни хотят, чтобы все было из стекла и света, другие – чтобы из тени и тишины, а третьи строят лабиринты, из которых нет выхода, просто потому что им нравится сама идея лабиринта. Они не злые, но они… далекие. Как ветер или гроза.

– И ты хочешь, чтобы я пошел туда один?

– Ты не один, – сказал Мальчик. Он подошел к самому краю пропасти и посмотрел вниз. – Ты везешь с собой нас. Нас всех. Ты теперь помнишь о нас, а то, о чем помнят, становится частью истории. Иди, посмотри, а потом… вернись и расскажи, если сможешь.

Элвис почувствовал тяжесть на плечах, которой раньше не было. Это была не физическая тяжесть, а бремя ожидания. Впервые после смерти от него что-то ждали.

Он посмотрел на Картографа.

– А ты? Что ты хочешь, чтобы я нашел?

Картограф молчал несколько секунд, глядя на стену. Его шрамы казались глубже в этом тусклом свете.

– Изъян, – повторил он свое слово. – Ищи место, где стена кривая, где кирпич лег не туда, где в мраморе видна трещина, идущая не от удара, а от самого начала. Там… там может быть дверь или хотя бы щель. Для меня этого хватит.

Элвис кивнул. Слова закончились. Он сделал шаг к мосту. Деревянная балка под его ногой жалобно скрипнула, но выдержала. Он пошел вперед, не оглядываясь.

Мост был испытанием на веру. Канаты раскачивались, металлические листы гнулись и звенели. Где-то посередине ему пришлось перелезать через горгулью, у которой вместо глаз зияли пустые дыры. Из дыр на него смотрела темнота, полная тихого шипения. Он не думал о том, что под ним пропасть. Думал лишь о том, что впереди – стене. Она росла с каждым его шагом, заполняя собой все небо. Теперь он видел детали: на камнях были высечены лица – не человеческие, а какие-то абстрактные, геометрические; на кирпичах нацарапаны формулы, которые тут же стирались и появлялись снова. По стальным балкам бежали тени, как живые.