Элвис в загробном мире

Он шел долго. Время здесь было растянутым и липким. Небо-лоскутное одеяло не менялось, но чувство усталости накатывало волнами. Он присел отдохнуть на обломок чего-то, похожего на мраморную скамью – она была холодной и слишком идеальной для этого места. И тут он увидел нечто новое: не пассивного обитателя зоны, а… охотника.

Из-за груды битых кирпичей, которые медленно плавали в воздухе, вышла фигура. Она была плотнее, темнее всего вокруг и напоминала человека, склеенного из грязи, теней и ржавых гвоздей. Вместо лица – впадина, где плавало тусклое, желтоватое свечение. И двигалась не бесцельно, как все вокруг, а шла прямо на ту тень-девочку, что кружилась и пела.

Элвис замер. Инстинкт кричал: нужно спрятаться и не двигаться.

Существо из грязи подошло к девочке, та не обратила на него внимания, продолжая свой бесконечный танец. Охотник (Элвис уже мысленно назвал его так) поднял руку, что-то наподобие кляпа из спрессованного мусора, и провел ею сквозь тень девочки. Тихая нота оборвалась. Тень не крикнула, она просто… расплылась. Как клякса на мокрой бумаге. Ее сущность, светлая и печальная, превратилась в тусклый туман, а охотник втянул этот туман в себя, в ту самую впадину-лицо. Его форма на мгновение стала четче, плотнее и желтый свет в глазах вспыхнул ярче.

Элвису стало плохо. Это была не смерть, а кое-что похуже – стирание или поедание.

Охотник повернул свою безликую голову. Желтый свет на мгновение остановился на Элвисе. Он почувствовал ледяной укол в груди – чистый, нечеловеческий голод, но не к пище, а памяти, к самой его сути.

Не думая, мужчина побежал от этого желтого взгляда. Ноги вязли в зыбкой почве, сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди, которая уже была мертвой. Он слышал за собой тяжелые, шлепающие шаги. Охотник не спешил, он шел ровно, неотвратимо, как машина. Элвис рванул за угол руины – это была часть кирпичной стены с обоями в цветочек. За ней оказался обрыв, уходящий в странную, переливающуюся всеми цветами радуги стену, которая напевала низким, неприятным гудением. Инстинктивно Элвис понял, что туда нельзя.

Шаги, медленные и тяжелые, приближались. Элвис прижался к стене, ища глазами хоть что-то. Камень? Палку? Но здесь ничего не было, только пыль и страх. И тогда он вспомнил слова Смотрителя: «Помни свой якорь».

Он зажмурился, и не просто вспоминая, а пытаясь вернуться туда, не мысленно, а всем собой, в ту последнюю секунду на кухне. На языке проступил вкус чая. Ощущение горьковатости на языке, теплота, разливающаяся по горлу, легкая дрожь в руках от усталости, запах пыли, поднимающийся от горячего ноутбука, скука, разочарование и странная, тихая нежность к этому миру, которую он чувствовал только в такие минуты полного одиночества. Он сосредоточился на этом чувстве, вызывая его, как щит.

Шаги остановились в паре метров. Элвис со страхом открыл глаза. Охотник стоял и смотрел на него, но его желтый взгляд будто натыкался на невидимую стену. Он колебался. Элвис чувствовал, как что-то давит на его сознание – холодное, липкое, пытающееся зацепиться за страх, за отчаяние, однако якорь – этот простой, живой вкус жизни – держал. Он был слишком человеческим, слишком насыщенным простыми чувствами для этого пустого пожирателя теней.

Охотник сделал шаг вперед, протянул руку, но в движении была неуверенность. Он привык к добыче, которая уже почти рассыпалась, которая забыла, кто она. Элвис же помнил, и в этом воспоминании была сила.

– Уходи, – прошипел Элвис, и голос его не дрогнул.

Существо замерло. Желтый свет во впадине-лице мигнул, будто в замешательстве. Потом, медленно и неторопливо, оно развернулось и поплелось прочь, растворяясь в серой дымке между мирами.

Элвис облокотился на стену, дрожа всем телом. Пока он оказался несъедобным, до тех пор, пока помнил.

Отдышавшись, он понял главное правило зоны: здесь выживают не самые сильные, а самые упрямые. Те, кто цепляется за то, что они есть, за самые простые, глупые, ненужные в вечности вещи. Например, за вкус вчерашнего чая. Он снова прислушался и сквозь гул радужной стены, сквозь шепот ветра и далекие крики, он услышал его, тот самый звук: чистый, ясный, будто кто-то ударил по стеклянной струне. Он шел не справа и не слева, он шел снизу, из самых глубин этого хаотичного мира.

Элвис посмотрел под ноги. Там была не просто серая пыль: в переплетении трещин и теней, угадывалось подобие спуска – вместо ступенек наклонная плоскость, уходящая в сгущающуюся темноту. Туда, где обрывки мира, казалось, сбивались в более плотные, мрачные формы. И страх снова сжал ему горло. Внизу было еще страшнее. Там мог быть этот охотник или что-то похуже. Но там был нужный ему звук и это вселяло надежду.

Сделав глубокий вдох как перед прыжком в воду, мужчина представил снова ту самую кружку – шершавую, с отколотой ручкой.

– Ладно, сударь, – сказал он сам себе сурово вслух. – Раз уж я здесь, значит, так надо. Пойдем посмотрим, что там внизу. И он шагнул на плоскость и двинулся по склону вниз, в темноту, навстречу новым обрывам, навстречу собору, который не достроили даже боги.

Кривое зеркало и тень смеха

Спуск вел в другую часть зоны. Как будто он перевернул ковер и полез под него. Здесь было намного темнее, свет с того «неба», что было сверху, почти не проникал сюда. Вместо него светились сами предметы – бледным, больным светом, как гнилые грибы. И тут было ужасно тесно. Обрывки мира нагромоздились друг на друга, как мусор в тесном шкафу. Две стены от разных домов соединялись, образовывая узкую щель. Между ними застряла рояль, наполовину провалившаяся в пол, который здесь был похож на застывшую смолу. Клавиши рояля время от времени нажимались сами, издавая глухие, нестройные звуки.

Элвис пробирался между груд битого кирпича и странных, гладких как стекло шаров, которые откатывались прочь при его приближении. Звук колокольчика, тот чистый звук, стал чуть слышнее, но исказился – теперь в нем слышался отзвук, будто кто-то смеялся ему в ответ. И тут его взгляд натолкнулся на зеркало.

Оно стояло посреди этой груды хлама, как будто его кто-то специально сюда поставил. Зеркало было большим, в тяжелой на вид раме, покрытой потускневшей позолотой и какими-то странными, не то морскими, не то механическими узорами. Стекло было не чистым и ровным, а волнистым, кривым, как в старинных ярмарочных зеркалах, которые смешат людей.

Элвис не хотел подходить. Всё в этом месте кричало «ловушка», но зеркало стояло прямо на его пути. Обойти его было почти невозможно – с двух сторон нависали какие-то тихо шепчущие металлические конструкции.

Мужчина сделал шаг, стараясь смотреть в сторону, но боковым зрением он все равно уловил движение в зеркале и это движение было не его.

Сердце (или то, что его заменяло здесь) екнуло. Он медленно повернул голову.

Да, в зеркале был не он, а, если быть точнее, он, но… другой. Одежда та же, лицо вроде бы его, но выражение другое. На том лице, в зеркале, была широкая, беззубая, идиотски радостная улыбка, а глаза – пустые и веселые одновременно. Этот «другой Элвис» махал ему рукой, приглашая подойти ближе.

– Нет, – прошептал Элвис, отступая.

Тот, в зеркале, нахмурился. Его лицо исказилось обидой, как у ребенка, у которого отняли игрушку. Потом он поднес палец к своим губам и вдруг… начал их растягивать, словно вместо лица у него была резиновая маска. Рот растянулся до ушей, обнажив черную пустоту и из этой пустоты вырвался звук: громкий, надрывный, истерический смех. Он был настолько громким, что задрожало стекло в раме, а у Элвиса заложило уши. Он зажмурился, прижав ладони к ушам. Смех лез в голову, вытесняя мысли. В нем слышались знакомые нотки – смех коллег с работы, над какой-то шуткой, которую он не понял; смех отца, когда он в детстве упал с велосипеда – злой, насмешливый, чужой смех.

– Заткнись! – закричал Элвис, но его голос потонул в этом хохоте.

И тут он понял: это зеркало ловило не его тело, а то, чего он боялся, то, что сидело где-то глубоко. Страх быть высмеянным, показаться глупым. Остаться одному со своей тишиной, пока все вокруг смеются без него. И этот страх был его слабостью и зона незамедлил тут же подсунуть ему ее, завернутую в кривое стекло.

Смех стал давить, стал почти физическим. Элвис чувствовал, как его собственная маска – маска спокойного, тихого человека – трещит по швам. Ему самому захотелось закричать, завыть, заглушить этот смех любым способом и стать таким же безумным, как тот двойник. Но потом, сквозь этот вой, он снова вспомнил свой якорь: то ощущение, когда он пил чай, полную тишину на кухне, где ничего, кроме своего дыхания и шума компьютера, не было. В этой тишине не было смеха, не было насмешек, а были только он и его скучная, одинокая жизнь.

Он открыл глаза не глядя на зеркало, а куда-то в сторону, на ржавую трубу, торчавшую из груды кирпичей. Он сконцентрировался на ней, на каждой чешуйке ржавчины, на том, как тусклый свет играет на ее изгибе. Он стал считать про себя: один, два, три… И так до десяти, а затем обратно. Он не боролся со смехом, он просто… не слушал его. Как не слушал когда-то смех в школьном коридоре, уткнувшись в книгу. Он построил внутри себя маленькую, тихую комнатку и заперся в ней.

Смех не прекратился, но стал тише, отдаленнее, как будто его заглушили за стеной. Двойник в зеркале заметил это и его уродливая улыбка сползла с лица. Он злобно стукнул кулаком по стеклу изнутри. Зеркало дрогнуло, но не разбилось. Тогда двойник передразнил его: сделал глупое, сосредоточенное лицо и уставился в пустоту, шевеля губами, будто что-то считая. Это было жалко и зло одновременно.

Но Элвис уже почти не смотрел. Он досчитал до ста, потом вздохнул и медленно, не глядя прямо в зеркало, начал обходить его, прижимаясь к шепчущей металлической стене. Спинным мозгом он чувствовал на себе взгляд. Ощущал, как двойник в ярости бьется в своем стеклянной тюрьме, пытаясь снова привлечь его внимание, но Элвис не оборачивался. Аккуратно, шаг за шагом, он прошёл мимо.

Когда он оказался за поворотом, смех стих сразу, словно кто-то выключил радио. Наступила тишина, только слышно было, как что-то тихо шипит в глубине. Элис прислонился к холодной стене, дрожа от напряжения. Это была не физическая битва, а битва внимания. И он только что едва не проиграл.

«Хорошо, – подумал он. – Значит, здесь все устроено так: все твои страхи, всякая дрянь, что копилась внутри, может ожить и наброситься на тебя. Надо быть крепче, следует помнить, кто ты, до самого конца». Он снова прислушался. Чистый звук колокольчика звал его дальше, в самую темноту. Теперь в нем явственно слышались и другие звуки – тихий гул голосов, отдаленный скрежет камня по камню, как будто там, внизу, действительно что-то строили.

Он пошел на этот звук. Теперь уже не просто от страха, а с крошечной, слабой надеждой. После зеркала, после этой встречи со своей уродливой тенью, ему вдруг очень захотелось увидеть не монстра, а кого-то… живого, настоящего, даже если это будут такие же потерянные, как и он.

Впереди, в конце узкого прохода между двумя гигантскими, похожими на кости, конструкциями, виднелся слабый свет: теплый, желтоватый, как свет от костра или от лампы – и запах: слабый, едва уловимый. Пахло пылью, старым деревом и… хлебом? Невероятно, но пахло свежей выпечкой.

Элвис ускорил шаг. Он почти бежал на этот свет, забыв об осторожности, ему нужно было к этому свету как мотыльку.

Он выскочил из узкого прохода и замер.

Перед ним открылось пространство. Не таких огромных размеров, как сектор 0, скорее похожее на большую пещеру, но стены ее были сложены не из камня, а из всего подряд: кусков мостовой, книжных полок, витражей, слипшихся вместе, автомобильных дверей, а в центре этой пещеры, на самом деле, горел костер: настоящий, трескучий костер из каких-то темных, плотных поленьев.

Вокруг костра сидели люди, вернее, существа, похожие на людей. Их было пятеро и они разом обернулись на его шум. В их глазах не было пустоты тени-девочки или голода охотника, в них плескалось настороженное внимание, и, самое главное, оно было живым.

Один из них, высокий и тощий, с лицом, изрезанным шрамами, похожими на карту, медленно поднялся.

– Ну вот, – сказал он хриплым, но обычным человеческим голосом. – Смотри-ка. Новая мушка летит на огонек. Добро пожаловать в предбанник, новичок. В приемную Недоделанного Собора. А теперь скажи, что ты за птица такая, и зачем ты к нам прилетел?

У костра

Огонь. Настоящий, живой огонь. Элвис не верил своим глазам. После стерильного белого света и больного свечения гниющих обрывков этот костер казался чудом. Тепло от него было не просто физическим – оно било в самую душу, оттаивая тот лед, что накопился внутри с момента щелчка.

Сидевшие у огня смотрели на него молча, ожидая его ответ.

– Я… Элвис, – наконец выдавил он. – Меня прислали сюда, сказали, тут ищут… дорогу.

Тот, кто поднялся первым, высокий и тощий, осмотрел его с ног до головы. Шрамы на его лице казались не ранами, а скорее трещинами на старом фарфоре, сквозь которые проглядывало что-то тускло светящееся.

– Дорогу, – повторил он без выражения. – Все тут ищут дорогу, новичок. Одну – назад, другую – вперед, третью – вообще непонятно куда. Садись, раз пришел, погрейся. Я – Картограф. Хотя карт тут давно нет.

Элвис медленно подошел и сел на свободное место у костра, на какой-то обломок колонны. Тепло обожгло кожу, и он с жадностью протянул к огню руки: он боялся, что они пройдут сквозь пламя, но нет – оно было горячим и настоящим, исподтишка разглядывая остальных.

Напротив сидела женщина: немолодая и не старая. Ее лицо было странно размытым, будто он смотрел на него сквозь легкую дымку или слезу. Она не глядела на него, ее взгляд был направлен сквозь него, куда-то в пространство за его спиной, и тихо напевала что-то без слов. Рядом с ней сидел мальчик, лет десяти. Он был самым четким из всех, но от этого только страшнее, ибо он был абсолютно неподвижен. Даже не моргал и, казалось, будто не дышит. Он просто смотрел в костер, и в его глазах прыгали отражения языков пламени, но самого огня в них не было. Справа от Картографа сидело двое, похожие на братьев. Оба плотные, с руками, покрытыми чем-то вроде каменной крошки или старой штукатурки. Они перебрасывались какими-то мелкими предметами, похожими на зубы или обломки плитки, и время от времени один из них тихо ворчал: «Мой ход», «Нет, мой».

– Не обращай внимания, – сказал Картограф, заметив его взгляд. – Близнецы. Бывшие каменщики. Они играют в кости, которые сами же и выдумали. Правила меняются каждый раз. Они так… держатся.

– А вы… как вы все тут оказались? – спросил Элвис.

– По-разному, – Картограф пнул ногой край костра, и искры взметнулись вверх, растворяясь в темноте пещеры. – Кого-то система выплюнула, как бракованную деталь; кто-то, как ты, отказался от ее щедрого выбора; кто-то просто застрял между полками архива и свалился сюда, как книга в щель. Мы те, кто не хочет тихо рассыпаться в шум, поэтому пытаемся собраться, чтобы хоть что-то понять.

– Про Собор… это правда? – спросил Элвис, понизив голос.

Картограф наклонился ближе. Его дыхание пахло пылью и сухими травами.

– Правда. Он есть, но это не место для таких, как ты. Ты еще пахнешь страхом и жизнью, ты свежий, а там, в Соборе, сидят старые монстры. Сущности, которые помнят, как зарождалась эта Система. Они не люди, они – идеи, которые застряли в горле у вечности. Они спорят, строят планы, чертят карты миров, которых нет. Подойти к ним – все равно что подойти к урагану. Тебя просто разорвет на куски мыслей, которые ты не способен понять.

– Но я должен…

– Должен? – Картограф усмехнулся. – Ты никому ничего не должен. Ты умер, мальчик. Все долги оплачены и теперь ты просто… есть. А быть можно по-разному. Можно, как Певица, – он кивнул на размытую женщину, – жить в своих видениях и напевах, можно, как Мальчик, замереть в одной точке и больше никогда не двигаться, можно, как эти двое, играть в вечную игру – это тоже способ не сойти с ума.

Элвис посмотрел на костер, затем на этих странных, сломанных, но все-таки собравшихся вместе существ. У них был огонь, у них было это подобие общности.

– А вы? – спросил он Картографа. – Вы что ищете?

– Я ищу изъян, – тихо ответил тот. – Трещину в Системе. Место, где она дает сбой не случайно, а по своей природе. Например, как трещина в чашке, которая всегда идет от ручки. Если найду такую… может, смогу сделать дверь, ну, или хотя бы окно, чтобы посмотреть что там, снаружи всего этого.

Вдруг Певица перестала напевать. Она повернула свое размытое лицо к Элвису, и ее взгляд, наконец, сфокусировался. Он был пронзительным и очень печальным.

– Он принес с собой тень, – сказала она мелодичным, чистым голосом. – За ним тянется длинная нить. Она еще держит его там, на краю. Он не совсем наш.

Все затихли. Даже Близнецы перестали перебрасываться костями.

– Какую нить? – спросил Картограф, насторожившись.

Певица протянула палец с размытым контуром в пространство за спиной Элвиса.

– Посмотри сам.

Элвис обернулся. Сначала он ничего не увидел, только груду хлама и темный проход, откуда пришел. Но потом, присмотревшись, он заметил. От его спины, от того места, где когда-то билось сердце, тянулась в темноту едва видимая серебристая нить. Она светилась тускло, как паутинка в лунную ночь и уходила обратно, по его следам, и терялась где-то в глубинах зоны ожидания.

– Что это? – прошептал он.

– Это твоя привязка, – сказала Певица. – Последняя нить к тому, что было. К твоему «до», к моменту щелчка. Система оборвала все, но эту нить – нет, потому что ты отказался. Ты не дал ей себя разрезать и она осталась.

– Она… соединяет меня с жизнью?

– С моментом смерти, – поправил Картограф. Его глаза сузились. Он смотрел на нить не со страхом, а с жадным интересом ученого. – Это не дорога назад, а якорь в прошлом. Интересно. Очень интересно.

Внезапно Мальчик у костра пошевелился. Впервые. Он медленно повернул голову и посмотрел прямо на Элвиса. Его губы, тонкие и бледные, шевельнулись.

– Она привлечет Пожирателей, – сказал Мальчик тонким, безжизненным голосом. – Они чуют такие нити и обожают их перегрызать. Это для них лакомство – отрезать последнее воспоминание о жизни.

И тотчас же, словно в ответ на его слова, где-то далеко, в лабиринтах обломков, раздался протяжный, скрежещущий вой, да не один, а несколько.

Картограф мгновенно вскочил.

– Туши огонь! – рявкнул он.

Близнецы, не сговариваясь, схватили с земли пригоршни серой пыли и бросили ее в костер. Пламя захрипело, зашипело и погасло, оставив после себя лишь тлеющие угли и густой, едкий дым. Пещера погрузилась в почти полную тьму, нарушаемую только слабым свечением стен и… тусклым сиянием той самой нити, что тянулась от Элвиса. Теперь она светилась в темноте, как маяк.

Еще один вой, уже ближе и тут же ответный, с другой стороны.

– Иди сюда, – хрипло сказал Картограф, хватая Элвиса за руку. – Не шевелись и не дыши. И, ради всего, что тут еще есть святого, не думай о своей прошлой жизни!

Они прижались к стене, в самую глубокую тень. Элвис чувствовал, как дрожат его руки. Он видел, как серебристая нить пульсирует в темноте, призывая к себе тех, кто так жаждет ее оборвать. Он зажмурился, пытаясь думать о чем угодно, только не о чае, не о кухне, не о последнем вздохе, но чем больше он старался не думать, тем ярче вспыхивали в голове образы: чашка, стол, экран ноутбука, медный вкус, щелчок.

Нить вспыхнула ярко, как молния и в проходе, ведущем в пещеру, появились они.

Пожиратели тишины

Их было трое. Они не были похожи на того охотника из грязи и ржавчины, тот был одиночкой-падальщиком, эти же двигались вместе, как стая. Они были сделаны из тишины, а точнее, из того, что остается, когда из звука вырывают самую суть. Их тела были тенями в тенях, такими ненадежными, что глаз соскальзывал, не желая фокусироваться. Края их расплывались, как кляксы на мокрой бумаге. Вместо лиц – впадины, полные густого, тягучего мрака, в котором плавали блестящие точки, похожие на глаза паука.

Они вошли в пещеру неспешно, словно знали, что добыча никуда не денется. Их появление не сопровождалось звуком шагов, просто часть темноты ожила и потекла внутрь.

Элвис затаил дыхание. Он чувствовал, как Картограф рядом с ним замирает, становясь частью стены. Певица исчезла вовсе – ее размытые контуры слились с дымом от костра. Близнецы застыли в своих позах, превратившись в подобие каменных горбуш. Мальчик и раньше был неподвижен, а теперь и вовсе казался частью пола.

Но светящаяся нить, будь она неладна, тянулась от Элвиса через всю пещеру, прямо к тому месту, где он только что сидел у огня. Она пульсировала в такт его паническим мыслям, которые он не мог остановить. Каждый раз, когда в голове всплывал образ чашки, нить вспыхивала ярче.

Пожиратели остановились в центре, их безликие головы повернулись к светящейся траектории. Один из них медленно протянул нечто вроде конечности – длинную, жидкую тень – и провел ею по воздуху там, где висела нить. Тень не коснулась ее, но нить задрожала, издав едва слышный, высокий звон, словно задетую струну. Звон был полон такой тоски и боли, что у Элвиса свело желудок.

Он понял: они не просто хотят ее перегрызть, они пробуют ее, смакуют воспоминание, которое в ней застряло.

Второй Пожиратель подошел к тому месту, где нить уходила в стену – к самой спине Элвиса. Он наклонился, и его лицевая впадина оказалась в сантиметрах от груди Элвиса. Мужчина почувствовал леденящий холод, идущий от существа. Не холод температуры, а холод пустоты: полного, абсолютного отсутствия чего бы то ни было – ни звука, ни света, ни мысли.

«Они хотят не меня» – пронеслось в голове. – «Они хотят то, что я помню. Хотят украсть у меня сам факт того, что я жил, чтобы от меня осталась только пустая скорлупа, как они». И этот страх – страх быть опустошенным – оказался сильнее всех. Он вырвался наружу мысленным криком, и нить вспыхнула так ярко, что осветила всю пещеру на мгновение.

Все три Пожирателя разом обратили на него внимание. Их паучьи глазки в темных впадинах сузились и они увидели его.

Картограф дернул его за руку, отталкивая от стены. «Беги!» – но крика не было, только движение губ.

Элвис сорвался с места. Он рванул не к выходу – там стоял один из Пожирателей, а вглубь пещеры, туда, где груда хлама казалась самой плотной. Светящаяся нить потянулась за ним, как шлейф, выдавая каждый его шаг. Он слышал, как позади него тишина зашевелилась. Не было слышно топота, ни звуков рычания, лишь нарастающий гул – звук самой пустоты, которая жадно всасывает в себя все вокруг.

Он вскарабкался на груду обломков, споткнулся, упал, содрал ладонь о что-то острое. Боль была острой и живой и это, странным образом, прояснило мысли. «Я чувствую боль, значит, я еще есть».

Он поднялся и обернулся.

Пожиратели не спешили. Они плыли за ним по воздуху, их тенеподобные формы обтекали препятствия. Существа были голодной пустотой, а он – крошечной, яркой вспышкой жизни, которую так хотелось потушить. И тогда ему в голову пришла отчаянная, безумная мысль: если они питаются памятью, звуком жизни, ее отзвуком, то что, если дать им слишком много? Не прятать свою нить, а дернуть за нее изо всех сил?

Он снова зажмурился, но теперь он не пытался забыть, а, наоборот, вызвал в памяти тот момент со всей силой. Не просто чашку и ощущение, а абсолютно все: запах пыли в кухне, легкую липкость стола, мигающую лампочку в вытяжке, звук клавиш под пальцами, ощущение усталости в спине, горечь вчерашнего чая, легкую тошноту от того, что он снова ничего не успел и ту самую секунду провала – внезапную, бездонную пустоту внутри, за которой последовал щелчок. Он вытащил это все наружу не просто как картинку, а как ощущение, и протолкнул это чувство в свою светящуюся нить.

Нить взорвалась светом, превратившись в ослепительный, серебристый шнур, который затрепетал и запел. Звук был невыносимым – в нем была вся горечь, вся скука, вся маленькая, жалкая красота одной человеческой жизни, оборванной на полуслове.

Пожиратели дрогнули и остановились. Казалось, этот внезапный, концентрированный всплеск «жизни» был для них слишком сильным, слишком… острым. Как если бы существо, питающееся крошками, вдруг получило целый пирог прямо в глотку.

Один из них, тот что был ближе, отшатнулся. Его теневая форма заколебалась, стала нестабильной. Внутри его лицевой впадины паучьи глазки забегали в панике. В этот момент из темноты метнулась тень – Картограф. В его руке блеснул обломок – длинный, острый осколок того, что могло быть зеркалом или льдом. Он не стал бить по телу Пожирателя – бессмысленно, а вонзил осколок прямо в ту самую светящуюся нить Элвиса, в метре от его спины. Раздался звук, похожий на лопнувшую струну: звонкий, чистый, печальный.