Элвис в загробном мире

Элвис в загробном мире

Марина Маркевич

© Марина Маркевич, 2026

ISBN 978-5-0069-1451-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Щелчок

Последним вкусом в его жизни был чай. Нет-нет, не какой-то особенный из чайного магазина, а вчерашний, разогретый в микроволновке, с привкусом сладковатого налета со дна кружки и легкой горчинкой от пакетика, который он забыл вовремя вынуть. Элвис сидел на кухонном табурете, спиной к окну, за которым медленно гасли пятна октябрьского вечера, и смотрел на экран ноутбука. Его работа – это бесконечные столбцы цифр в таблице, которые нужно было сверять. Его глаза уже слипались, в висках пульсировала тупая, привычная усталость. Следующие события развивались настолько стремительно, что мужчина едва ли мог как-то среагировать. Он почувствовал это как внезапный, стремительный провал где-то глубоко внутри, под грудной клеткой: словно отстегнулась и рухнула в пустоту невидимая защелка, удерживающая всё на своих местах. Чашка выскользнула из пальцев и с глухим стуком покатилась по линолеуму, оставляя за собой янтарную дорожку. Звук растянулся, превратился в долгий, воющий гул, как сирена удаляющейся машины скорой помощи, которая так и не приедет.

Элвис потянулся рукой к столу, чтобы опереться, но мир уже накренился. Пластиковая крышка от сахарницы, лежавшая на краю, медленно, как в невесомости, поплыла в сторону. Он видел каждую царапинку на ее поверхности, отблеск потолочного света. Его слух ловил невероятно громкий звук собственного дыхания – хриплый, прерывистый свист. А затем раздался громкий щелчок, словно выключили тумблер в тихой комнате.

Не было ничего из того, что описывают в книгах или о чем говорят,,знающие,, люди: не было света, отсутствовал туннеля и не было падения или полета. А был мгновенный, абсолютный переход из состояния «есть» в состояние «нет» – но «нет» оказалось не пустотой.

Сознание вспыхнуло снова, как лампочка в люстре, которую только что вкрутили.

Первое осознание, которое ему пришло, это то, что он лежит на спине. Второе: поверхность под ним – не пол его кухни. Она была идеально ровной, прохладной и слегка податливой, как медицинский гель или очень плотная пена: ни твердости, ни мягкости, просто что-то нейтральное.

Элвис открыл глаза: над ним простиралось небо, но и не небо вовсе. Это был белый, матовый, безграничный потолок, равномерно испускавший рассеянный свет без видимого источника. Отсутствовали тени и блики, присутствовал лишь свет, в котором некуда было спрятать взгляд.

Он попытался сесть. Его тело подчинилось, но с непривычной легкостью, будто он был сделан из легкого дерева, а не из плоти и костей. На нем была та же серая домашняя футболка с выцветшим принтом, те же тренировочные штаны. Он осмотрел руки. Те же шрамы, те же родинки, но кожа казалась приглушенной, будто присыпанной тончайшей пылью, заглушавшей живой блеск.

Он находился в комнате, подобной зале. Пространство, похожее на гигантский стерильный ангар или на приемную футуристической клиники, уходило во все стороны. Стены, пол и потолок сливались в одно белое целое, теряя границы, что вызывало легкое головокружение. Воздух (если это был воздух) не имел запаха.

– Элвис Корбен, – прозвучал негромкий, но настолько четкий голос, будто слова возникали прямо внутри его черепа.

Он дернулся и обернулся. В трех метрах от него стояла фигура в человеческом облике, но лишенная всяких индивидуальных черт. Фигура была одета в простой комбинезон того же матово-белого цвета, что и стены. Лицо было гладким овалом, на котором едва угадывались места для глаз, носа и рта, но без самих черт, словно недоделанная восковая модель. Пол определить было невозможно.

– Где я? – голос Элвиса прозвучал хрипло и непривычно громко в этой тишине.

– Вы на стадии оценки и реабилитации, в секторе под номером 0, – ответила фигура. Голос был приятно- нейтральным, без эмоциональной окраски, как у современного голосового помощника, но с идеальной дикцией. – Пожалуйста, проследуйте за мной для первичного опроса и занесения в каталог.

– Я умер? – спросил Элвис, и странно было не чувствовать при этом паники. Был лишь леденящий, всепроникающий шок.

– Ну, биологическое функционирование вашего прежнего носителя прекращено, – подтвердила фигура. – На данный момент вы являетесь записью вашего сознания, извлеченная в момент перехода из одной формы в другую. Этап «Смерть» пройден и теперь начинается этап обработки. Проследуйте за мной.

Фигура развернулась и, не оглядываясь, двинулась куда-то вглубь комнаты. Ее движения были плавными, эффективными, без лишних колебаний. Элвис, движимый растерянным любопытством, встал и пошел следом. Его босые ноги не издавали звука на полу. Они шли по бесконечному белому пространству. Через некоторое время в стене (или это был просто разрыв в однородности) появился проем. Внутри проема показалась небольшая кубическая комната, в центре которой стояло два предмета: что-то вроде стоматологического кресла с мягким подголовником и невысокий пьедестал с едва заметной матовой сферой размером с грейпфрут, парящей в паре сантиметров от поверхности.

– Примите положение, удобное для сканирования, – сказала фигура, указывая на кресло.

– Что будет со мной происходить? – Элвис почувствовал первый проблеск сопротивления, крошечный укол страха.

– Будет произведено сканирование на наличие ментальных структур, эмоциональных изменений и жизненного багажа. Это необходимо для определения вашего дальнейшего маршрута. Пожалуйста, не сопротивляйтесь, это безболезненно.

Элвис медленно опустился в кресло. Материал мягко обнял его. Из подголовника выдвинулись тонкие, почти невесомые лепестки и мягко зафиксировали его виски.

– Начинаем, – произнес голос, и сфера на пьедестале замерцала тусклым перламутровым светом. И вдруг на Элвиса нахлынули воспоминания. Он ясно почувствовал, что это не просто его мысли и какие-то картинки из его жизни, а прямое, насильственное извлечение. Перед его внутренним взором проносились образы, лишенные тепла и чувств, как кадры из чужого кино: его детство – качели во дворе, но без ощущения ветра в лицо; первая любовь – лицо девушки, но без трепета в груди; ссора с отцом – крик, но без боли; монотонная работа – столы с компьютерными мониторами, но без усталости или раздражения; последняя чашка чая, ее падение и последний в его жизни щелчок. Это было ужасающе безэмоционально, словно система выгружала данные, отбрасывая самую их суть – прожитый опыт.

Процесс длился неизвестно сколько. Время здесь, казалось, тоже было другим – вязким и лишенным ритма.

Наконец, свет погас и лепестки, сжимающие мягко его виски, также плавно разъехались в стороны.

– Исключение, – тихо произнесла белая фигура. В ее голосе впервые появился оттенок – легкое удивление, сбой в алгоритме.

– Что? – Элвис приподнялся.

– Ваши данные повреждены или… перегружены противоречивыми материалами. Коэффициент когнитивного диссонанса превышает стандартные нормы для плавного распределения. Уровень травматических шаблонов высок, но они не доминируют; уровень позитивных эффектов достаточен, но они не структурированы. Вы какой-то неопределенный случай.

Белая фигура замолчала на мгновение, будто консультируясь с невидимым источником.

– Вам предоставляется выбор, Элвис Корбен. На основании выборочного анализа предлагается два маршрута для оптимальной интеграции в наш режим.

В воздухе перед ним материализовались два голографических изображения.

На первом изображении была представлена в неопределенных размеров длину тихая библиотека. Полки из туманного света уходили в бесконечность и на них лежали, мерцая, кристаллы идеальной формы. Здесь не было движения, только совершенный и абсолютный покой.

– Этот отдел называется просто: «Рай». Ваше сознание будет очищено от ненужных и противоречащих элементов, разложено по полочкам и сохранено в виде положенной по правилам информационной единицы. Ваше состояние будет вечным, нейтрально-позитивным якорем. Ваш внутренний диалог прекратится и наступит покой.

На втором изображении вырисовывалась динамичная, пульсирующая структура, похожая на гигантский алмазный завод. Механизмы, напоминающие щупальца и прессы, разбирали и собирали светящиеся сгустки, придавая им новые и простые формы. Процесс выглядел болезненно.

– А это – Цех Переплавки, в простонародье именуемый «Ад». Ваше сознание будет полностью извлечено. Ничего из травмирующего и противоречивого паттерны вы не будете помнить, их полностью сотрут. Оставшаяся базовая матрица будет использована для создания нового сознания. Ваше состояние будет таковым: вас полностью аннулирует и создадут нечто новое, оригинальное. При этом вы потеряете свою индивидуальность и целостность.

Элвис смотрел на два варианта своей вечности. Архив казался красивой могилой, а цех – ужасной мясорубкой, и в обоих случаях его не оставалось. Его «я», со всеми его противоречиями, с этой чашкой вчерашнего чая, с обидой на отца и тихой любовью к той девушке, со скучной работой и внезапным провалом в груди – всё это должно было быть либо заморожено, либо переработано. Паника, которую он не испытал при смерти, накрыла его сейчас: холодная, острая, ясная.

– А если я не выберу? – выдавил он. Его голос прозвучал хрипло и словно чужим в этой стерильной тишине.

Белая фигура замерла.

– Выбор является обязательным этапом. Невыбор приведет к накоплению системных ошибок в вашем секторе. Это не рекомендуется.

– Но это возможно? – настаивал Элвис, чувствуя, как в нем просыпается что-то упрямое, земное, человеческое. Те чувства, что система, вероятно, и называла «аномалией».

– Технически, пребывание в секторе под номером 0 после опроса не представляется возможным, так как это запрещено правилами. Вы будете перемещены в запасную зону ожидания, что… не является предписанным маршрутом. Это зона нестабильности.

– А что там?

– Там те, кто отказался делать выбор, поддавшись все ещё человеческим качествам, которые живы пока. Однако здесь, в этом месте, по ту сторону живого мира, долгосрочное пребывание усугубит ситуацию и вам будет хуже от этого, ежели от распределения. Поверьте, я знаю, что говорю.

Элвис посмотрел на идеальную библиотеку-гробницу, затем перевел взгляд на безостановочный завод-мясорубку. Он вспомнил вкус вчерашнего чая: горький, неидеальный, живой вкус.

– Я не выбираю, – сказал он твердо, и эти три слова прозвучали громче, чем щелчок, оборвавший его жизнь.

Гладкое лицо белой фигуры исказилось на мгновение, будто по нему пробежала рябь помех.

– Зафиксирован отказ от выбора. Вы будете перемещены в зону ожидания. Элвис Корбен, не говорите после, что вас не предупреждали.

Пространство комнаты задрожало. Белые стены поплыли, как тающее молоко, кресло и пьедестал растворились. Элвис почувствовал, как пол уходит у него из-под ног, но падения не последовало, он просто остался висеть в нарастающем хаосе белого шума. Голос фигуры, уже искаженный, донесся, будто из-под воды:

– Удачи. Вам потребуется… везение.

И белизна взорвалась сокрушительной, всепоглощающей информационной слепотой. Миллионы обрывков звуков, красок, слов, воспоминаний (не его, чужих!), геометрических форм, не подчиняющихся законам, обрушились на его сознание. Это было состояние хаоса. Когда способность воспринимать что-либо почти исчезла, Элвис, собрав в волю последние силы, подумал не о рае и не об аде, а о том медном вкусе во рту перед щелчком. И впервые за всю свою правильную, тихую жизнь он почувствовал не страх, а дикое, неукротимое любопытство.

Шум и Обрывки

Хаос, казалось, длился вечность, которая уместилась в несколько ударов несуществующего сердца. Это ощущалось не падением, а растворением. Элвис переставал быть точкой в пространстве, он становился самим пространством – растянутым, разорванным, наполненным чужим психическим мусором. Звуки были разнообразными: обрывок колыбельной на забытом языке, скрежет металла по стеклу, эхо шагов по пустому собору, бормотание сумасшедшего, смех ребенка, заглушенный землей. Образы, которые он видел и которые его заполняли в этот момент, стекались, казалось, со всего мира: летящее перо, которое превращалось в нож; окно, в котором менялись времена года со скоростью сердцебиения; лицо, составленное из теней сотен разных людей; бесконечная лестница, ведущая в стену.

Запахи нещадно разрывали ноздри от насыщенности: озон после грозы, запах старой книги, горящий сахар, миндаль (горький миндаль, от которого свело желудок), пыль пустого дома.

Он не видел и не слышал этого в привычном смысле. Элвис проживал их напрямую, словно это были собственные мысли, только чужие и бесконтрольные. Его «я» – хрупкое, только что отказавшееся от вечности – трещало по швам, готовое рассыпаться и присоединиться к этому вечному шуму.

Но его спасло воспоминание: вкус вчерашнего чая. Оно сработало как якорь.

Мужчина всецело сосредоточился вокруг этого вкуса. Он представил свою старую кружку с отколотой ручкой, пятно на дне, которое не отмывалось. Заставил себя почувствовать шероховатость керамики, тяжесть чая в желудке после того, как он выпил его слишком быстро. Он цеплялся за эту банальность, как за спасательный круг.

И это помогло: хаос отступил. Нет, не исчез, но сфокусировался. Шум превратился в гул, образы – в мелькание на периферии. Элвис снова ощутил себя собранным в некую точку. Он «лежал» на чем-то, что напоминало не то песок, не то пыль, не то застывшую пену серого, неопределенного цвета.

Открыв глаза, мужчина увидел место…

Зона не походила ни на что из виденного им при жизни или в том же нулевом секторе – это был пейзаж, сшитый из обрывков. В нескольких метрах от него заканчивался ровный серый «грунт» и начинался паркетный пол, темный, покрытый трещинами, который обрывался в пустоту через десять шагов. Из пустоты торчала мраморная колонна, увенчанная обломком бронзовой капители, на которой сидела чайка, неподвижная, как статуя. Небо (если это было небо) представляло собой лоскутное одеяло: участки свинцовых туч соседствовали с квадратами ярко-синей электронной схемы, полосами статичного телевизионного «шума» и темными провалами, в которых мерцали нездоровые, незвездные искры. Воздух пах сразу всем: сыростью подвала, озоном, пыльцой несуществующих цветов и сладковатым запахом распада.

– Новенький, – раздался сиплый, будто простуженный голос прямо над ним.

Элвис вздрогнул и поднял голову. На обломке чего-то, похожего на гранитный бордюр, сидел человек. Ну, или то, что когда-то было человеком. Он был одет в лохмотья, которые могли быть военной шинелью, халатом ученого и простыней одновременно. Его лицо было покрыто сетью мелких трещин, словно старый фарфор, склеенный небрежным мастером. Один глаз смотрел ясно и насмешливо, второй был затянут молочно-белой пленкой. В руках он держал длинный прут, на конце которого болтался крюк, скрученный из обрывков проволоки.

– Отказался от рая и ада, да? – спросил старик, и его треснутые губы растянулись в ухмылке, не доходящей до глаз. – Видал таких. Все думают, что они особенные, а они просто упрямые козлы.

– Что это за место? – выдавил Элвис, с трудом поднимаясь. Его тело слушалось, но было тяжелым, реальным, в отличие от стерильной легкости нулевого сектора.

– Ты находишься в том месте, где кончаются инструкции, мальчик. На твой выбор: свалка, задворки, угол, куда метут то, что не влезло в ящики. Добро пожаловать в зону отчуждения. Я – Смотритель, хотя, по правде, смотреть тут не на что. Разве что за тем, чтобы один обрывок не съел другой.

– Съел?

– Метафора, – махнул рукой старик. – Хотя какая тут, к черту, метафора. Всё тут и есть метафора, которая забыла, что она значит. Ты с отклонениями и остальные тут – тоже. Несовершенные файлы; отказники от переплавки; беглецы из архива, которым надоел покой; сны, которые приснились и забылись; идеи, которые никому не нужны.

Он ткнул своим крюком в сторону. Элвис проследовал взглядом за рукой старика и присмотрелся. В сером полумраке, среди нагромождения обломков архитектурных стилей (дорический фриз, лежащий на обломке неоновой вывески), двигались фигуры. Одна, похожая на тень от незажженного фонаря, бесцельно скользила вдоль стены, которой не было, другая, напоминавшая человечка, слепленного из глины и проводов, что-то монотонно копала в груде битого кирпича, третья просто сидела, обхватив колени, и ее форма медленно колебалась между детской и древней, старческой.

– Что они делают? – спросил Элвис.

– Да ну так не ответишь однозначно. Существуют. Ждут. Потихоньку рассыпаются обратно в шум. Система не любит незавершенных процессов. Рано или поздно она придет и подметет это место или само место их поглотит. Этв зона нестабильна. Сегодня здесь стена, завтра – пропасть, послезавтра из пропасти начнут расти кристаллы, поющие оперу.

Элвис почувствовал, как холодный ужас, сменивший первоначальную панику, начинает глубже просачиваться в него. Теперь он начал немного понимать что это было хуже, чем Цех. Там был хоть порядок, какая-то цель, а здесь лишь бессмысленное, медленное угасание в хаосе.

– А как… выйти?

Смотритель грохнул сиплым, беззвучным смехом.

– Выйти? В архив? В переплавку? Поздно, мальчик. Ты свой выбор сделал. Теперь ты – гвоздь, который не влез в доску. Его либо выбросят, либо согнут молотком, другого не дано.

– Но вы же здесь. Вы же… Смотритель. Вы же как-то существуете!

Старик помолчал, его целый глаз затуманился.

– Я старый игрок на поле, очень старый. Я помню, когда здесь были другие правила, когда система только строилась. Я… приспособился. Нашел лазейку в правилах и теперь застрял в ней, как заноза. Но я уже чувствую, как рассыпаюсь. Сегодня, например, забыл, как пахнет дождь в городе, где родился. Вчера забыл имя своей собаки, а завтра, возможно, забуду, что такое «завтра».

Внезапно пространство содрогнулось, как будто вся реальность на мгновение «зависла»: цвета поплыли, звуки слились в один высокий писк. Часть «неба» в виде электронной схемы погасла и заменилась кадром из черно-белого мультфильма.

– Видишь? – прошептал Смотритель, и в его голосе впервые прозвучал страх. – Корректировка. Система чинит себя, стирает нестабильные участки. Рано или поздно она дойдет и до этого пятачка.

Элвис посмотрел на своих собратьев по несчастью – на бесцельные, угасающие сознания. Перевел взгляд на свои руки: все те же шрамы. Он снова вспомнил вкус чая. Не для того, чтобы выжить, а для того, чтобы помнить. Ведь помнить, значит быть, а быть, значит сопротивляться.

– Нет, – тихо, но четко сказал он. – Я не буду ждать, пока меня сотрут или съест этот хаос. Мне сказали, что у меня 0,003% шанса. Значит, шанс есть.

Смотритель уставился на него своим целым глазом.

– И что ты будешь делать, новенький? Будешь строить тут свою дачку? Разводить садик из обрывков воспоминаний?

– Я буду искать третий путь.

– Его нет! – рявкнул старик, стуча прутом по «земле». – Есть Система! Есть зона ожидания! Всё!

– Тогда я найду того, кто эту Систему построил и спрошу, по какому, собственно, праву.

Смотритель замер. Потом медленно, с хрустом, повернул голову.

– Ты… серьезно?

– Я умер за чашкой вчерашнего чая, – сказал Элвис, и его голос окреп. – Меня признали ошибкой и мне предложили стать экспонатом или сырьем. Я отказался. Если уж и быть ошибкой, то ошибкой системной, той, которая заставляет пересмотреть правила.

Над ними снова проплыла рябь, и на этот раз Элвис увидел, как в сотне метров от них участок паркета с грохотом (который донесся через несколько секунд) провалился в ничто, оставив после себя мерцающую, болезненную пустоту.

– Ладно, – проскрипел Смотритель после долгой паузы. – Умрешь ты быстро в таком случае, но, возможно, интересно. Есть слушок, всего лишь слушок, обрывок разговора, пойманный в шуме давным-давно.

Он наклонился ближе, и запах старой пыли от него стал сильнее.

– Говорят, в самых глубоких, стабильных слоях зоны, там, где хаос начинает структурироваться сам по себе, есть место. Его называют «Недоделанный Собор». Там собираются те, кто не просто выживает, а… ищет: старые аномалии, сильные духом или просто очень странные. Они пытаются понять Систему. Может, даже взломать ее или построить свою.

– Как туда попасть? – от чего-то шепотом спросил Элвис.

Смотритель усмехнулся.

– Иди на звук. Но не на любой, а на тот, который не должен здесь звучать – на гармонию. Ты ее узнаешь, если, конечно, не развалишься по дороге или не слетишь с обрыва в небытие.

Он поднялся, его кости потрескали.

– Мой тебе совет, новенький: сначала научись ходить: зона чувствует намерение. Если идти без цели – останешься на месте, если идти со слишком сильной целью – ландшафт прогнется под тебя и раздавит. Придерживайся золотой середины. И помни свой якорь. Тот, что не дал тебе рассыпаться. Он тебе еще понадобится.

Смотритель повернулся и, постукивая прутом, поплелся прочь, медленно растворяясь в серой дымке между руинами викторианской лестницы и куском ржавой обшивки космического корабля.

Элвис остался один. Точнее, не один – вокруг копошились, плавали и угасали другие потерянные души. Он посмотрел на горизонт, собранный из ломаных линий и невозможных геометрий и вспомнил вкус чая, вспомнил щелчок.

Он сделал первый шаг: не в Рай, не в Ад, а вперед, в самое сердце хаоса. Его путь начался не с дороги, а с намерения ее найти. Под его ногами серая пыль на мгновение уплотнилась, образовав нечто вроде тропинки, которая тут же начала расползаться краями. Элвис отправился вперёд не оглядываясь.

Где-то в дали, вперемешку с гулом ветра в несуществующих трубах и шепотом забытых молитв, ему почудился слабый, чистый звук, похожий на удар хрустального колокольчика или на начало мелодии.

Первые шаги по краю мира

Элвис пошел просто потому, что стоять на месте было страшнее.

Пейзаж вокруг был не просто странным, он выглядел ненадежным. Под ногами то казался твердый серый песок, то он проваливался, становясь похожим на зыбкую золу. В двух шагах от него из ничего вырос куст колючек, который через минуту рассыпался, как пепел. Воздух дрожал то жарой из открытой печи, то ледяным сквозняком из щели. Он пытался идти на тот самый звук – отдаленный, чистый, как капля воды, но здесь звуки обманывали. Колокольчик звал справа, а когда он поворачивал, мелодия возникала уже слева, смешиваясь с плачем. Вскоре Элвис понял, что нельзя идти прямо. Зона ожидания жила по своим правилам: если ты слишком сильно хочешь куда-то попасть, мир вокруг начинает сопротивляться. Дорога под ногами уходила вбок, появлялись стены из рваного железа или струящегося тумана. Приходилось делать вид, что ты просто гуляешь, смотришь по сторонам и тогда путь чуть-чуть поддавался. В это время мужчина видел других, но не людей, а существ, похожих на сны, которым стало скучно спать. Одна тень, похожая на девочку в платье, вечно кружилась на одном месте, напевая одну и ту же ноту, другое создание, словно собранное из пыли и старых фотографий, сидело и перебирало камни, что-то шепча каждому.

– Вы… вы знаете дорогу? – осторожно спросил Элвис у фотографического существа.

Оно медленно подняло голову. У него не было лица, только мерцание полустертых улыбок и глаз на месте, где должно быть лицо.

– Дорога? – его голос был шелестом страниц. – Все дороги ведут сюда. Это и есть конец всех дорог.

Элвис помолчал пару секунд, ощущая неловкую беспомощность и внутренний страх, а затем снова обратился к существу:

– Я ищу место, недоделанный собор.

Существо замерло, его шелест стал тревожным.

– Не ищи, ибо там живут сильные, они тянут к себе куски мира. Рядом с ними… ты можешь перестать быть собой. Ты запросто можешь стать просто кирпичиком в их стене.

Оно снова опустило голову к своим камням, разговор был окончен.

Элвис двинулся дальше. Одиночество начало давить сильнее, чем странность мира. В земной жизни он был одинок, но там были звуки города за окном, шум холодильника, голоса из телевизора. Здесь же тишина была живой и враждебной: она состояла из обрывков чужих жизней, которые не складывались в ничего путного. Чтобы не сойти с ума, он начал разговаривать сам с собой. Тихо, почти шепотом.

– Ладно, Элвис. Вчера был чай, а сегодня – адская свалка. Жизнь, как видишь, полна сюрпризов. Взбодрись, мой друг!

Говорить с самим собой помогало, это напоминало, что он – это он, Элвис Корбен, который ненавидел свою работу, боялся высоты и любил, когда пахнет дождем за час до его начала.