Кожа

Кожа

Сергей Киселёв

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

© Сергей Киселёв, 2026

ISBN 978-5-0069-1982-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

«Ребёнок-альбинос – это проклятие, насланное на семью»

Верования африканских стран

близ Великих Озёр об альбиносах

«Кости, волосы и конечности альбиноса приносят богатство и удачу»

Прямое оправдание для «охоты» на них

Пролог

15 мая 1997 года., Дар-Эс-Салам, Танзания

Представьте себе лабиринт из узких улочек, навесов из ржавого железа и пластика, которые едва защищают от палящего солнца и тропических ливней. Торговые ряды здесь завешаны десятками тонн дешёвой второсортной одеждой из Европы и США, сотнями и тысячами коробок, клетками с различными животными, пачками и блоками сигарет и всем тем, что можно было бы продать. Воздух густой, насыщенный запахами специй, жареной рыбы, пота, выхлопных газов и пыли.

Рынок Кариакоо был живым воплощением новых реформ экономической либерализации нового президента Мкапа – хаотичный, шумный и полный энергии.

– Karibu mnunue1! – зазывали покупателей чернокожие продавцы. Бок о бок на главном рынке Дар-эс-Салама работали не только танзанийцы – индийцы, пакистанцы, а также сомалийская диаспора прочно обосновались на торговых рядах Кариакоо. Вместе с гудками снующих по узким улочкам грузовичков, жаркими спорами и музыкой, льющейся из десятков хрипящих магнитофонов, всё это создавало свой особенный дух этого места. Здесь же рубили головы курицам, тут же их потрошили, и на всё это шапито находились свои зеваки, за которыми пристально следили карманники. Наличные деньги и сам танзанийский шиллинг были полноправными королями этого места. Никаких кредитных карт и денежных переводов. Только мешки с живым кэшем. А иногда – и сам живой товар, о котором так страшно говорят в эпиграфах.

– Кто это? Это же сам король саванны! – милостиво умасливал почтенного покупателя продавец сомалийского происхождения Джама Хасан. С сомалийского его имя означало «человек, объединяющий людей».

В начале девяностых, когда на полуострове началась напряжённая экономическая и военная обстановка, Джама забрал свою семью – жену и сына – и сбежал в Танзанию, на родину своей матери, поселившись в городе Дар-эс-Салам.

В новом доме у Джамы и его супруги Хафизы родились ещё двое детей. Всего детей у них было трое – старший Кубуэт, дерзкий юнец десяти лет, который уже к этому возрасту умел доставить хлопот родителям, но всей душой и телом был предан Джаме. В отце он видел бога.

Самая младшая – только что родившаяся дочь Сахира. Девочке было всего два месяца.

Средний сын – Аяан, ему было шесть лет. В день его рождения духи были в озорном настроении, что добавило переживаний его родителям хлопот в будущем ему самому – мальчик родился альбиносом. И за свои шесть лет он считанное количество раз выходил на улицу. И хотя Танзания была преимущественно исламским государством, где любой изъян считался волей Аллаха и его милостью, все же влияние колдунов, шаманов и древних поверий было крепко вплетено в ДНК местных жителей. И по этим поверьям люди-альбиносы были словно духи, которые должны работать на благо живых и обеспеченных. Поэтому Уникальность Аяана трепетно скрывалась.

Джама обслуживал важного клиента – статного мужчину в безупречно белой канзу2 – длинной рубахе из тончайшего батиста, расшитом тонким узором. Он приценивался к дорогим тканям – не простому китенге3, а парчовому адире4 с её сложным орнаментом, который говорил о статусе и деньгах. Рядом с Джамой, словно тень отца, вертелся Кубуэт, старательно поправляя рулоны материи и с восторгом глядя на покупателя.

– Такой узор носят только вожди и мудрые люди, – льстиво заметил Джама, разворачивая перед мужчиной ткань. Но в глазах клиента была не просто оценка товара, а какая-то странная, изучающая глубина. Его пальцы скользили по ткани как у знатока, ощупывающего не только качество, но и саму душу материала.

– Это и правда хорошие ткани, друг, – отвечал уважаемый покупатель. – Возьму и себе, и для дорогих гостей. Ведь в красивой одежде и духи лучше отзываются. И дела ладятся охотнее. Дашь хорошую цену за оптовую покупку?

Вдруг Джаму осенило: перед ним был не просто богач. Перед ним был мганга – врач, и, возможно, человек, помогающий разрешить важные жизненные ситуации.

В этот самый момент неподалёку один из торговцев, проходящий мимо и несущий на себе большой потрёпанный мешок, спотыкаясь, выронил его из рук. Облако белой муки взметнулось в воздух и осело густым слоем на волосах, лице и плечах пробегавшего мимо мальчишки. Тот, фыркая и отряхиваясь, начал протирать глаза ладонями, растирая белые круги на лице. А через несколько секунд мальчик стал похож на призрака.

Кубуэт разразился хохотом, тыча пальцем в разукрашенного парнишку.

– Смотри, папа! – громко и весело крикнул он. – Совсем как Аяан дома!

В эту же секунду холодный пот покатился градом по спине Джамы. Сердце его провалилось в пустоту, и весь жаркий воздух рынка будто сжался в ледяной ком у него в груди. Он резко обернулся к сыну, но было поздно. Взгляд мганги, до этого рассеянно скользивший по тканям, теперь был прикован к Кубуэту, а потом медленно и неумолимо перешёл на самого Джаму. В его глазах не было вопросов, а лишь точное, безошибочное убеждение.

– Да… этот сорванец, – попытался выровнять дыхание Джама, силясь улыбнуться, – на прошлой неделе так в муке на кухне извозюкался, чуть жену до инфаркта не довёл. Белый-белый! Прям Mzungu5 какой-то.

Но хлипкая фальшь в его голосе была всего лишь травинкой на ветру, а горло от волнения так пересохло, что слова начали застревать на середине фразы. Мганга не ответил на улыбку Джамы. Он лишь медленно кивнул, а его взгляд стал тяжёлым, как свинец. Ничего больше не сказав, он без торга заплатил за ткань и удалился, бесследно растворившись в толпе. Но Джама ещё долго чувствовал на спине жгучее прикосновение его глаз.

Остаток дня у них прошёл в оглушающем гуле тревоги. Джама торопился, срывался на сына, и Кубуэт, не понимая причины, но чувствуя вину, затих и к вечеру послушно помогал собирать товар.

Закрыв металлические створки своего прилавка, представляющего собой давно списанный и уставший контейнер, отец с сыном отправились на автобусе домой.

– Не говори матери о сегодняшнем покупателе в белой канзу.

– Почему, папа?

– Зачем её лишний раз беспокоить? А если мне показалось, то и проблем нет.

– Что показалось, пап?

– Просто ничего о нём не говори, хорошо?

– Договорились, сэр.

Их дом был одним из череды таких же слепленных на скорую руку жилищ на окраине города, куда волны урбанизации выбросили тех, кто не успел за стремительным ростом цен и не имел родни в престижных кварталах. Это было невысокое, приземистое строение, сложенное из цементных блоков, которые местами успели потрескаться, обнажая рыжую кирпичную кладку. Крышу кроили из того же волнистого ржавого железа, что и рыночные навесы на Кариакоо. В сезон дождей её барабанная дробь заглушала все остальные звуки в доме.

Добравшись наконец до дома, двери им открыла супруга Джамы Хафиза с маленькой Сахирой на руках, и полностью белый мальчик, одетый в черный спортивный костюм с капюшоном на голове.

– Сахира, моя принцесса, посмотри, кто пришёл! – сказала восторженно Хафиза. – Это же мои любимые мужчины, наши кормильцы.

Хафиза поцеловала Джаму и Кубуэта.

– Как прошёл день?

– Жара эта совсем утомила, – пожаловался ей муж, беря на руки малютку. – Людей много, но все ленивые как мухи. Что-то продалось, но до конца недели надо бы поработать активнее. Как ты, великан? – спросил Джама Аяана, потрепав младшего сына по голове.

– Я сегодня помогал маме, нарисовал охоту на буйволов и выучил три слова на английском, – гордо сказал Аяан.

– И что это были за слова? – спросил отец.

– Вообще-то я их уже забыл, – засмеялся белокожий мальчуган.

Кожа Аяана и правда была словно испачкана белоснежной мукой. Ни где не было ни малейшего тёмного пятнышка. И чтобы из окон никто не увидел его бледную кожу, дома он носил спортивные костюмы с длинными рукавами. На улицу он выходил только по ночам вместе с отцом.

После ужина Хафиза пошла укладывать младшую спать, Кубуэт перед новым рабочим днём наглаживал себе и отцу рубашку, брюки, футболку. Аяан сидел возле брата, продолжая рисовать свой рисунок. В какой-то момент Джама обратил внимание на оконную занавеску и подошёл к ней, чтобы её зашторить. Сложно описать, что он испытал в это мгновение, но его руки затряслись, а ноги стали ватными. В двадцати метрах от дома стоял чернокожий мужчина в белоснежной одежде и смотрел на Джаму. Они пересеклись взглядами, и в следующую секунду Джама зашторил окно.

– Кубуэт, забери Аяана в комнату.

Мальчики посмотрели на отца.

– Быстро! – крикнул отец.

И оба побежали в соседнюю комнату, прижавшись к дверному косяку, чтобы услышать всё, что будет происходить.

Тук-Тук-Тук.

Раздался глухой стук в дверь. Глубоко дыша, но пытаясь успокоить дыхание, Джама подошел к двери.

– Кто там? – спросил он

– Нам надо поговорить, – раздался уже знакомый голос из-за двери.

– Минутку, – ответил отец и тихим шагом прошёл на кухню, взяв со стола короткий изогнутый нож, сильно сточенный за последние несколько лет. Он спрятал его в ладони и развернул руку так, чтобы нож не было видно.

Затем он вернулся к двери и неспешно открыл засов. Дверь со скрипом открылась. На пороге стоял тот самый мужчина с рынка. Уличный фонарь, горящий тёплым тусклым светом, отражал на его лице каждую борозду, и щеки, побитые шрамами и порезами.

– Что вы хотели? – спросил Джама.

– Приветствую, брат. Не стоит переживать, я пришёл с миром и предложением.

– Не понимаю, вы хотите ещё купить ткани?

– Я видел твою тревогу днём, – тихо начал мужчина, без предисловий. – Ты зря боишься. Твоё проклятие может стать твоим благословением.

– Слушайте, уже поздно, приходите завтра на рынок, и там всё обсудим, – ответил Джама, закрывая дверь перед мганга.

Резким движением руки мужчина в канзу придержал дверь и уставился на хозяина дома.

– Продай мне мальчика. Альбиноса. Я дам за него цену, которая изменит твою жизнь. Ты будешь богат. Очень богат.

– Господин, я правда не понимаю, о чём вы говорите. Пожалуйста, уходите.

– Белый призрак в соседней комнате. Тридцать тысяч долларов.

– Это одноклассник моего сына – голландец из ЮАР. До свидания, господин, – сказал Джама, насильно закрывая дверь перед ночным гостем.

Он ещё долго стоял у входа, прислушиваясь, когда уйдёт мганга. Правда, сейчас он уже понимал, что это человек был не мганга – это был мчави, чёрный колдун, скорее всего, занимающийся ритуальными жертвоприношениями.

Через двадцать минут Джама выглянул за порог и больше никого там не увидел. Он очень быстро достал из-под обивки старого красного дивана свёрток газеты, в котором лежали купюры разных валют и достоинств. В пересчёте на валюту у него было восемьсот долларов. Он взял себе двести и, предупредив старшего сына, что скоро вернётся, куда-то убежал в ночи.

Спустя некоторое время, когда часы показывали без пяти полночь, он разбудил Хафизу.

– Вставай, женщина, – тихо, но очень быстро шептал он.

Оба сына стояли у него за спиной.

– Что случилось, Джама? – спросила его сильно заспанная Хафиза.

– Вы уезжаете. Ты и дети. Сейчас же. Бакари на своей машине вывезет вас в Сомали, как только я смогу, я к вам приеду.

– Джама, стой, что случилось? – она взяла на руки проснувшуюся дочь, которая начала недовольно кряхтеть.

– Аяан может быть в опасности. К нам только что приходил мчави. Он хотел купить у нас нашего сына.

– Какой кошмар, Джама! Откуда он узнал?

– Кубуэт случайно на рынке проговорился, а этот человек услышал и выследил нас.

Кубуэт стоял с виноватым лицом, исподлобья озираясь на Аяана.

– И куда мы поедем? – спросила Хафиза.

– Не знаю, и лучше не буду знать. Вот держи, – он передал ей газетный свиток с оставшимися деньгами. – У вас пять минут собрать самое необходимое, и вы прямо сейчас уезжаете.

– Папа, я останусь с тобой, – прижался к отцу Кубуэт.

– Нет, Кубуэт, ты должен позаботиться о них.

– Но зачем нам всем уезжать? Давай отправим Аяана, а потом, когда всё уляжется, мы его найдём.

Джама сильно ударил Кубуэта по щеке.

– Чтобы я от тебя больше никогда этого не слышал. Ты понял?

– Да, сэр.

– Ты старший в семье и должен о них позаботиться. Обо всех.

– Да, сэр, – Кубуэт еле сдерживал слёзы.

– Все готовы? – спросил их Джама спустя несколько минут. – Тогда пошли.

На улице их ждал очень старый тойотовский внедорожник. Его хозяин Бакари, старый друг Джамы, согласился отвезти его семью этой же ночью до границы Сомали. Он знал об Аяане и прекрасно понимал, чем может обернуться для семьи интерес со стороны чёрного шамана.

Хафиза с ребёнком села на пассажирское сиденье. Мальчишки сели сзади.

– Пожалуйста, Бакари, езжайте без приключений, – сказал на прощание другу Джама.

– Брат мой, я и бесплатно их отвезу. Может, отдать те двести долларов жене?

– Нет-нет, пусть будут у тебя, на твои расходы.

Хафиза поцеловала мужа через открытое окно. Аяан помахал отцу из салона. Кубуэт опустил своё стекло и взял отца за руку.

– Ты скоро к нам приедешь, пап?

– Как только смогу, сынок, – ответил Джама, поцеловав руку Кубуэта.

Старый «Land Cruiser» уехал, освещая красным светом габаритов ночные пыльные улицы.

С того дня Хафиза, Сахира, Кубуэт и Аяан больше не видели своего отца и мужа, Джаму Хасан.

1. Босасо

Август 2007 года, Босасо, север Сомали

Город Босасо, что находится в восточной части Сомали, в регионе Пунтленд, был гремучей смесью солёного ветра, пыли и жжёного дизельного топлива. Это суровый портовый город, который раскинулся на побережье Аденского залива, состоящий из двух сердец: городской порт и рыбацкие деревни, раскинувшиеся вокруг города.

Порт Босасо – это прежде всего не причал с аккуратными пирсами, а грязная, замасленная набережная, заваленная гниющими рыбьими тушами, обрывками сетей и ржавыми бочками из-под горючего. Воды почти не видно за бесчисленными облупленными и ржавыми рыбацкими траулерами. А вонь здесь стояла неописуемая: смесь тухлой рыбы, мазута и человеческих испражнений. Здесь же, в тени лодок, идут сделки – меняются пачки долларов, связки ката6, оружие, контрабанда. Это было не место для туристов (в целом сам город был не для туриста), а перевалочный пункт для всего, что можно продать или купить.

Рыбацкие деревни, как спутники-сателлиты, раскинулись вокруг города и вдоль побережья. И чем дальше от порта они располагались, тем были беднее. На пыльных пустырях вырастают лачуги из пальмовых ветвей, тряпок и полиэтилена. Здесь нет ни воды, ни света. Жизнь сосредоточена у кромки воды: женщины полощут в море одежду и набирают воду в жёлтые канистры, дети с самодельными удочками пытаются поймать хоть что-то, а старики чинят сети, которые больше похожи на лохмотья.

К двери одной из таких лачуг бежала маленькая чернокожая девочка.

Воздух в хижине был густым и неподвижным, как вода в стоячем пруду.

Он вбирал в себя все запахи – едкую пыль, принесённую юго-западным муссоном, сладковатый дух прогорклого масла и главный, неизменный аромат этого места – соль. Соль въелась в стены из ракушечника, в потрескавшиеся глиняные полы, в потёртые циновки. Человек, живущий на море, никогда не спутает этот запах. Она жгла ноздри и оставляла белёсый налёт на коже.

Шестнадцатилетний Аяан сидел на корточках в узком луче света, что пробивался сквозь щель в ставне. В руках он держал потрёпанный учебник географии с облезлой обложкой, пытаясь не отставать от школьной программы.

За последние десять лет он наконец научился выходить на улицу и проводить время с другими детьми. Начиная с девяти лет, он даже ходил на работу, чтобы вместе с Кубуэтом помогать прокормить семью. Работать он начинал с раннего утра и до одиннадцати часов дня, пока солнце не вставало в зенит и не становилось опасным для него. Его кожа, никогда не знавшая ультрафиолета, была мертвенно-бледной, почти фарфоровой, и отливала синевой у висков и на тонких запястьях. В полумраке хижины он казался призраком, нарисованным мелом на стене.

– Аяан, смотри! – раздался озорной девчачий голос.

Дверь со скрипом распахнулась, впустив ослепительный сноп солнечного света и десятилетнюю Сахиру. Она была его полной противоположностью – живой, стремительной, прокалённой солнцем до угольного цвета. Её чёрные кудри были собраны в беспорядочный хвост, а простенькое платье покрывали пятна песка и морской воды. В руках она сжимала нечто, завернутое в крупный лист.

– Это же твои любимые, да? – она развернула свёрток, и по хижине поплыл сладковатый запах спелого манго. – Али с лотка дал мне три кусочка за то, что я убралась у него за прилавком.

Аяан молча взял плод. Его пальцы, белые и тонкие, контрастировали с шершавой кожурой фрукта. Он кивнул, и в уголках его губ дрогнула тень улыбки. На фоне печальной мамы и грубого Кубуэта Сахира была единственным лучиком солнца, который он с радостью принимал. С братом и матерью они виделись только ближе к ночи.

– Где мама сегодня? – спросил он еле слышно. – Аяан так редко разговаривал, что голос его был глуховат.

– На пляже, у моря. Латает старые сети. Работал сегодня?

– Угу, делал перепись улова за ночь. Пальцы вообще не слушаются.

– Давай вместе почитаем, не против? – сказала Сахира и уселась к брату на пол.

Пляжи Босасо были ещё одним важным органом города, но только не третьим сердцем, а его прямой кишкой. Это свалка и туалет одновременно.

Песок был серым от грязи и усыпан осколками пластика, битым стеклом и рыбьими костями. Вода у берега маслянистая и мутная. Сюда волны выносят весь мусор города. И тем не менее, это место жизни: здесь моют посуду, здесь же разделывают улов, здесь стирают бельё. Здесь нет ни малейшего намёка на красоту – только суровая, отчаянная необходимость.

Хафиза сидела у самой воды, её пальцы с затвердевшей, потрескавшейся кожей ловко вплетали новую бечёвку в прорванную сеть. Её когда-то красивое лицо было изъедено морщинами. Она смотрела на Аденский залив, на его мутно-синие воды, в которых солнце вовсе не отражалось. Сегодня море медленно и болезненно забирало у неё старшего сына. Она видела, каким всё чаще появлялся Кубуэт за последние недели – угрюмый, грубый и отчуждённый, с пустотой во взгляде, купленной за грязные, кровавые деньги. Она знала, чем он занимается. В Босасо слово «пират» звучит так же привычно, как в Нью-Йорке «таксист» или «биржевой брокер». Для неё же это было ещё одним проклятием. Ещё одним после того, что висело над Аяаном.

Мать пришла домой, когда на улице уже стемнело и на пляже развели огни и зажгли факелы. Кто-то из рыбаков уже вернулся, а кто-то только собирался отчалить на ночную «охоту». Когда Хафиза вошла домой и принесла собой хвост разделанной рыбы, который получила за день работы, Аяан уже оделся в привычный для себя чёрный спортивный костюм и капюшон, чтобы идти встретить брата.

– Сахира, помоги маме, – сказал сестре Аяан, целуя матушку на ходу в щеку и выходя из дома.

И две женщины принялись готовить скромный ужин из рыбного бульона, жареной фасоли и пресной лепёшки.

По грунтовой дороге, вдоль которой валялся пластиковый мусор и бегали собаки, Аяан вышел на широкую пляжную линию, где издалека увидел три моторные лодки, причалившие к берегу. Подойдя ближе, Аяан узнал грубый голос брата – тот помогал вытаскивать лодки на берег.

– Как дела? – спросил Аяан брата. – Надо помочь?

Команда Кубуэта обернулась на подростка, и вместе с ними обернулся и Кубуэт:

– Ты чего припёрся? – нервно спросил он брата, подтягивая его одной рукой к себе за грудки.

– Встретить тебя.

– Мне не нужна помощь, – грубо и через губу ответил ему Кубуэт.

– Иди, Кубуэт, – сказал ему тощий сомалиец в потрёпанной жилетке на голое тело и с серой выцветшей панамой на голове. – Утром без опозданий.

Это был капитан их группы Бабакар Дидда. Кубуэт молча кивнул капитану и, развернувшись к брату, потащил его прочь за собой.

– Плохой день? – спросил его Аяан.

– Дерьмовый. Упустили хорошее судно.

Дальше братья шли в тишине.

– Идут, мам! – крикнула Сахира, открывая входную дверь.

И правда, быстрыми лёгкими шагами в дом вошли Кубуэт и Аяан.

Кубуэту было уже двадцать лет. Из дерзкого, живого мальчика он превратился в худого, измождённого и вечно злого мужика. Лицо его было обветрено, а череп туго обтянут кожей. Короткие волосы уже отдавали сединой. От него пахло морем, бензином и потом. За поясом его потрёпанных штанов была заткнута рация.

Он молча швырнул на стол – пустой ящик из-под патронов – пластиковый пакет с лепёшками и консервами.

– Кубуэт… – начала Хафиза, и её голос дрогнул.

– Всё нормально, мама, хоть с голоду не умрём, – отрезал он. Его голос был хриплым, как скрип несмазанных петель. Он окинул взглядом хижину, скользнув по Сахире, задержавшись на бледном лице Аяана. В его взгляде не было ни тепла, ни жизни. Была пустота и тяжесть.

– Надолго? – тихо спросил Аяан.

Кубуэт покачал головой, доставая из кармана пачку сигарет и выходя на улицу.

– До рассвета.

Хафиза медленно поднялась и подошла к ставне. Глядя в щель, она видела, как её первый сын, мальчик, когда-то обожествлявший отца, теперь стоял, прислонившись к старой ржавой машине, и курил, глядя на тёмные воды, которые стали его домом и, возможно, его могилой.

Проклятие альбинизма не забрало Аяана. Оно медленно, день за днём, пожирало их семью целиком. Самое страшное было в том, что они к этому уже почти привыкли. И за это он ненавидел Аяана.

2. Пират

Ещё до того, как первые солнечные лучи взошли над Аденским заливом, Кубуэт уже стоял на мокром от росы песке. На нём была тонкая спортивная ветровка китайского пошива, застёгнутая по самое горло, и короткие шорты с прохудившимися кроссовками на голую ногу. Кубуэт держал в зубах дотлевающую сигарету.

Холодный предрассветный ветер гулял по его потрёпанной куртке, но он почти не чувствовал холода. Его тело привыкло к постоянному напряжению. На воде, в сотне метров от берега, темнели три силуэта моторных лодок – дхау7, переоборудованные для скоростного рейда. Капитан Бабакар Дидда, его тощая фигура казалась вырезанной из чёрного базальта на фоне светлеющего неба, жестом подозвал его к себе.

Без слов Кубуэт зашёл по пояс в прохладную воду и толкнул свою лодку на глубину. Один за другим двигатели, кашлянув синеватым дымом, взревели, разрывая утреннюю тишину, и уводя пиратов на новый «промысел». Море на рассвете было пустынным. Пока лодки, подпрыгивая на мелкой волне, рассекали серую гладь, мысли Кубуэта невольно возвращались в прошлое. Стать пиратом не было его мечтой. Он хотел стать рыбаком, как те старики, что чинили сети у его дома. Но рыбная ловля не кормила семью, а его тело, крепкое и выносливое, требовало действия.

Его «карьера» началась с малого – он стал «смотрящим» за чужими лодками в порту за горсть шиллингов. Потом его заметил Бабакар. Тот искал не просто грубую силу, а тех, кого можно было бы вырастить отчаянными головорезами. Тех, кем можно было вертеть, подкидывая им гроши, обещая богатое будущее.

Первые вылазки были на грани разбоя и отчаяния – они отбирали улов у более слабых рыбаков, собирали дань с торговых дхау. Потом пошли первые серьёзные цели – небольшие грузовые суда, которые шли без охраны.

Кубуэт помнил свой первый абордаж. Не помнил лиц, только чувство страха – чужого и своего собственного. Лязг крюков, крики, треск раций.

А затем – пачка смятых долларов в руке. Впервые в жизни он держал такую сумму. Он принёс их матери, и в её глазах увидел не радость, а ужас. Но деньги говорили громче. Они покупали еду, они давали Сахире и Аяану шанс на лучшую жизнь.

С каждым рейдом он чувствовал, как что-то внутри него черствеет и отмирает. Он стал ценным бойцом – безрассудным, молчаливым и не задающим лишних вопросов. Деньги текли рекой, но утекали сквозь пальцы – на взятки, на топливо, на оружие, на жизнь в этом аду. Мечта о лучшей жизни превратилась в кошмар, который настигал его по ночам, и за которым он мчался днём.

– Контакт! – хриплый крик дозорного вырвал Кубуэта из воспоминаний.

Впереди, на розовеющем горизонте, показался силуэт небольшого торгового судна. Серый, неповоротливый, как кит. Адреналин ударил в голову, смывая усталость. Капитан Бабакар просигналил фонарём другим лодкам, и они, как стая голодных акул, рванули вперёд, а двигатели взвыли до предела.