Чума на престоле

Когда-то эти земли возделывали как огород, и его урожай не раз выручал город в дни осад. Но затем наступили времена куда более спокойные, жители стали довольствоваться тем, что поставляли на торг крестьяне, а плодородное место заросло бурьяном.

Разместившиеся на этом участке беженцы поначалу жили в палатках и крытых телегах. Мужчины с утра уходили мостить дороги, чистить каналы, пилить дрова на продажу, а женщины трудились прачками. По вечерам они возвращались в свое селение и продолжали работать уже над возведением собственных жилищ. От щедрот градоправителей их даже снабдили досками и бревнами из разобранного ветхого моста и всякой рухлядью. Материала на всех не хватило, поэтому многие дома по заветам старины были выстроены из жердей, обмазанных глиной.

Не удивительно, что улицы здесь оказались узкими и кривыми, дома небрежно лепились друг к другу, стоя с перекошенными стенами и крышами посреди грязи, зеленеющей тиной.

Обитатели этого местечка были не прочь обустроиться более комфортно, но им не хватало ни времени, ни средств. И градоправление не распорядилось даже выделить камня, чтобы труженики замостили улицы в своем краю. Те выживали как могли, латали прохудившиеся соломенные кровли, ставили подпорки к наклонившимся стенам и даже пытались украшать обочины цветами.

Пестмейстеры пробирались по ветхим доскам, устилающим дорогу, невольно демонстрируя акробатические трюки, дабы не сверзиться в глинистую жижу.

– Не мудрено, что недуг поселился в этих закутах, – проворчал один из молодых докторов.

– Слыхал я от пастухов, что повальные болезни чаще начинаются в большом стаде. А сколько здесь расплодилось народу? – подхватил коллега.

– Вы это верно подметили, – отозвался наставник. – Но я не могу уразуметь, какая именно здесь связь? Этот район хуже убирается, в нем не особо следят за чистотой источников. Пожалуй, уже достаточно, чтобы болезнь свила здесь гнездо. Но все же чутье подсказывает, есть еще особая причина!

Вскоре они подошли к хижине с распахнутой настежь дверью и вчетвером преступили порог бедно обставленной комнаты. Матьяс заранее опасался того, что ему предстоит увидеть, и робко выглядывал из-за спин докторов. Вскоре его взору предстали три тела, застывшие в неестественных позах.

Это были мужчины разного возраста: самый молодой протянулся между лавкой и столом, завалившись на него передней частью туловища и повернув голову на бок. Престарелый простерся поверх скомканной постели на лавке, третий навзничь лежал на полу. Кругом были разбросаны объедки, осколки глиняной посуды, а в воздухе витал запах, который не спутаешь ни с чем: комнату наполнял дух крепкого спирта, выгнанного из яблочной браги.

– Что ж, сейчас выясним, мертвы они или мертвецки пьяны, – сказал с усмешкой один из врачей.

Когда лежащее на полу тело перевернули, Матьяс с содроганием узнал своего двоюродного дядю. Будучи потревоженным, тот издал глухое ворчание, но не прервал хмельного сна.

Матьяс подбежал к нему, приложил руку ко лбу и почувствовал жар. Доктор Мейриг смерил его острым взглядом и остерег:

– Не спешите браться за него голыми руками. Он не похож на чумного, но болезнь уже могла поселиться в крови.

Осмотрев остальных, доктора пришли к такому же выводу. Пока не виделось явных признаков заражения, однако было непонятно, что дальше делать с пропойцами. По этому поводу началась дискуссия.

– Ну их к черту, пусть валяются, пока не прохмелеют, – настаивал молодой врач.

– Нас ждут дела более насущные, – согласился коллега.

Но глава отряда возражал:

– В таком обпитии может настигнуть жалкая смерть. По-хорошему, стоит забрать их в карантинный барак и там понаблюдать за ними.

Матьяс также отказывался бросать почивающих. После недолгого спора его отправили за одной из телег, на которых вывозили мертвые тела. Предполагалось, что ее застелют позаимствованной из жилища постелью, чтобы вывезти жертв неумеренного возлияния.

Испытывая головокружение, Матьяс вышел из хижины. За прошедшие несколько часов он познал разницу между страхом и ужасом, пройдя все разделяющее их расстояние, но теперь уже ничему не удивлялся и не пугался.

Он с раздражением гадал, что же заставило родственника заглушить разум хмельным зельем? Страх перед болезнью, отчаяние или банальное желание покуражиться напоследок? Казалось, что лишаться трезвого рассудка в такой обстановке так же нелепо, как пытаться убить себя из страха перед смертью. Впрочем, нельзя было исключать, что виновата убежденность в предохранительной силе крепкого спирта.

Расстройство чувств снова дало о себе знать – вместо того, чтобы пройти прямой дорогой к границе квартала, где обычно стояли пустые тележки, юноша свернул в одно из боковых ответвлений и долго пробирался по улицам, столь узким, что можно было упереться обеими руками в стены противоположных домов.

Над головой нависали почти смыкающиеся надстройки, закрывая дорогу от солнечного света. Дома облагали налогом в соответствии с занимаемой на земле площадью, поэтому горожане делали узкие фундаменты, нагромождая расширяющиеся вторые этажи и чердаки. Источенные личинками подпорки едва удерживали эти монструозные конструкции.

Матьяс поминутно спотыкался об мусор и снующих под ногами крыс. Наконец, ему удалось выйти на более просторную и светлую улицу, опоясывающую квартал вдоль внешней стены. Имея перед глазами крепостной вал, найти дорогу к воротам было уже не трудно.

Приближаясь к выходу, он услышал женский крик. И ему показалось, что чумные не должны так кричать – эта женщина явно с кем-то боролась. Прислушавшись, он пошел искать, откуда доносятся возгласы.

Вскоре юноша увидел, как один из могильщиков обыскивал дом, переворачивая мебель и сбрасывая с полок кухонную утварь, а двое других заламывали руки худой и низкорослой женщине. Матьяс растерялся и даже не сразу пожалел, что с собой у него нет никакого оружия.

Зато не растерялись грабители – бросив женщину, они подбежали к юноше и толкнули его в полумрак разоряемого дома. Тот не успел проронить ни звука, только заметил, как, подобрав разорванный подол, горожанка опрометью бросилась бежать.

Тем временем один из разбойников поднял с пола длинный каменный пестик и замахнулся им. В последующее мгновение Матьяс почувствовал, как в голове раздался такой гул, словно разом ударили во все колокола на звоннице собора.

IV. Мытарства

Шестигранная площадь воспринималась горожанами как цветок клевера, распустившийся между трилистниками жилых массивов по обе стороны реки. Картина, предстающая на ее просторе, менялась день ото дня.

В начале августа город был необычайно оживлен – многим не сиделось в домах, при первой же возможности люди стекались в центр, чтобы узнать новости.

Ходили пересуды о том, что счет жертв моровой язвы идет уже на десятки, хотя пока ее удавалось сдерживать в пределах Иеронимова квартала. Умерших отпевали не в соборе и даже не в квартальной часовне, но прямо на тюремном кладбище, после чего прах предавался огню. Родственники почивших не носили траурных одежд, словно им это было запрещено, на вопросы о причине утраты близких отмалчивались или говорили о некой болезни, не называя ее имени.

В скором времени площадь заполонили торговцы с ящиками на груди, в которых обреталось множество всяческих снадобий. Багряная тинктура золота, митридациум6 по греческому рецепту, безоар7 из Кавказских гор, кровь Аспида, кора Мамврийского дуба8, минерал электрум9 – каких только диковин не было в ассортименте.

Как-то один из продавцов предложил окружившим его патрульным купить вернейшее средство от чумы – осколки бледно-зеленого камня, упавшего, по его уверениям, прямиком с небес. Поняв, что платы от этой публики не дождаться, он готов был даже безвозмездно одарить солдат чудесным снадобьем. Повертев в пальцах невзрачные камешки из ларца, те осыпали его смехом и прогнали взашей, при этом досталось и другим торговцам диковинами. Но как только патруль скрылся из виду, они снова стеклись на площадь и продолжили на все голоса расхваливать товар.

Всю эту суету, похожую на балаганное представление, была вынуждена наблюдать Леонора, томящаяся у позорного столба. Пару недель она провела в душном тюремном подвале, и все это время ей никто не интересовался, кроме стражника, разносящего пищу. Но однажды, разбудив ранним утром, ее внезапно отвели к судье, который безо всякого процесса вынес вердикт: три дня общественного порицания. При этом ей было строжайше запрещено разговаривать с кем-либо из горожан. Судья туманно намекнул, что в противном случае придется прибегнуть к «иным средствам».

Вскоре Леонора шла по улице мелкими шагами в сопровождении звона оков, которые в тюремной кузне были наложены ей на ноги и замкнуты заклепками. Молодой надзиратель, который под руку вел ее к месту наказания, отличался неизменно веселым нравом и даже теперь пытался подбодрить:

– Благодари высокое положение мэтра де Йонга, иначе пришлось бы отведать плетей, как простолюдинке. К тому же тебя не велено заключать в колодки, в которых не пошевелишься, – тут он указал на массивную деревянную конструкцию в другом углу площади. – Словом, не наказание, а сущий пустяк. Помаешься бездельем, да отправишься восвояси.

Стражник возвел ее на помост, с помощью амбарного замка прикрепил цепь к столбу, затем наполнил водой жестяную кружку, стоящую на досках, и положил кусок черствого хлеба. Далее он поспешил к попечению над другими узниками, пообещав девушке навестить ее на следующее утро.

Леонора терзалась мыслями о том, оказал ли отчим хоть какое-то заступничество, или же судья исходил только из его родовитости и статуса в магистрате. Христиан всегда был к ней холоден, держал ее в предельной строгости, все заботы о ней перепоручая служанкам. И теперь ни разу он не навестил ее в темнице и не передавал что-либо через стражников. Ясно было, что таким образом он пытается сохранить лицо в глазах других градоначальников. И все же она надеялась, что отчим не останется к ней безучастен.

Теперь Леонора оказалась на виду у толпы в самой оживленной части города. Зачастую мимо проходили знакомые и ровесники, дети благородных семейств, с которыми она прежде делила беспечный досуг.

В первый же час к ней подошла молодая пара – держащиеся за руки дочь главного казначея и сын одного из капитанов гвардии.

Девушка улыбнулась и заговорила с Леонорой вкрадчивым голосом:

– Что и сказать, госпожа де Йонг, новое украшение вам весьма идет. Пусть не золотое, но ведь золотом кого удивишь?

Ее избранник покраснел, но предпочел промолчать.

Затем перед помостом остановилась еще одна дама и, оглядев узницу с ног до головы, стала причитать:

– Ах, вот эта девчонка, устраивавшая представления! Наконец, для нее нашлась достойная сцена. Что же сидишь молча и голову повесила? Сплясала бы, вон сколько кругом публики! Или тебе что-то мешает?

Растолкав толпу, к ней подбежал юноша в богатом плаще с криками:

– Что я вижу? Тут уготовали в жертву Андромеду!

Догнавшая его компания сверстников закатилась смехом, один из них вопросил:

– А кто будет Персеем? Может быть, ты?

– Минутку… – замялся шутник. – Мне нужна голова Медузы. А еще обещание того, что сия принцесса выйдет за меня замуж.

– За этим тебе нужно идти к господину советнику. Да только он сейчас не расположен никого принимать.

Вскоре сказать свое веское слово не преминула племянница отчима, направляющаяся в собор:

– Что ж, Леонора, ни к чему тебе были платья и уборы, раз ты не ценила отчую милость. Видно, тебе так лучше – босой и простоволосой. Прямо вылитая крестьянка!

Служба окончилась, из собора на площадь высыпали прихожане, многие из них держались за спины и с трудом переступали затекшими ногами. К позорному столбу подошли две немолодых раздобревших матроны. Важно подбоченившись, они принялись рассматривать узницу. Одна из них, покачав головой, брюзгливо проворчала:

– И кто это – воровка, распутица? Хоть бы табличку вешали!

– Что ты, кумушка, когда это у нас блудниц наказывали? Живут лучше всех! Если только не опоят кого-нибудь зельем и не обворуют, как давеча было с одним солдатом.

– И все же не пойму, разве это наказание? Сидит тут день-деньской, прохлаждается. Загнали бы ее на трудовой двор, вот было бы дело!

– Милосердные нынче пошли времена, – ответила спутница. – Жалеют всяких проходимцев, вот они и распоясались!

Долгое время Леонора сидела, прислонившись спиной к столбу и опустив голову на колени. Когда же она подняла глаза, то увидела, что кружка, которую уже успела опустошить, снова полна воды. Возникло сомнение – не плеснули ли в нее какой-нибудь дряни? Но жажда превозмогла опасения, она осторожно попробовала глоток и, почувствовав хороший вкус, стала с жадностью пить дальше, но вскоре остановила себя – ведь непредсказуемо, когда она получит живительную влагу в следующий раз.

Ближе к вечеру Леонору снова навестила племянница Христиана, у которой вызывало неподдельное ликование перспектива того, что приемную дочь окончательно отторгнут от семейства, что сулило ей самой немалые выгоды. Сейчас она не поленилась запастись целым букетом из клевера и чертополоха и положила его к ногам узницы со словами:

– Вот тебе подарок со смыслом: твое прошлое и будущее!

Леонора подумала, что эта девица, обладающая хорошо известным ей желчным нравом, сейчас пытается вывести ее из себя. Хотелось кричать, броситься на обидчицу с кулаками, но волевым усилием удалось сдержаться. Она даже не посмотрела в сторону измывающейся над ней сверстницы. Та еще некоторое время продолжала язвить, но, убедившись в тщетности попыток, покинула площадь.

К вечеру у отбывающей наказание стала болеть спина. Она постаралась лечь, вытянувшись на помосте, но пришлось оставить ноги согнутыми в коленях. Вскоре стало сводить мышцы в бедрах. Тогда она поднялась и, выпрямившись, прислонилась к столбу. Любое положение казалось неудобным и вызывало раздражающие ощущения.

Окружающий люд несколько утратил интерес к новой постоялице позорного места, некоторое время ее никто не беспокоил. От нечего делать она дотянулась до глумливого букетика, ранее сброшенного ею с постамента, принялась разбирать и рассматривать слагающие его цветы.

Клевер почти увял, его округлые соцветия стали бесформенными, тройные листья, напоминающие всякому христианину о божественной троице, поникли и потемнели. Зато чертополох выглядел вполне свежим. Пусть прежде он не отличался красотой, но теперь его умирание было не слишком заметно. Леонора держала в пальцах колючую веточку и заворожено глядела на нее, широко распахнув глаза.

Раньше ей не доводилось обращать внимание на этот бурьян, но теперь она оценила его по достоинству. Листья с шипами напоминали остов скелета, соцветие ощетинивалось иглами, как наконечник булавы. Просто замечательным казалось растение, жалящее каждого, кто пытается его сорвать. Восхищал прочный стебель и жесткие листья, которые долго не вянут, и семена, прочно цепляющиеся за шерсть и одежду. Это создание казалось истинным воплощением живучести и стойкости к невзгодам.

Леонора думала, что ей следует стать такой же, если только суждено пережить выпавшие на ее долю мытарства. Только всегда есть сила, против которой тщетна любая защита. Ведь нашлись все же руки, что сорвали и этот цветок и бросили к ее ногам. Теперь влага необратимо покидает листья, завтра солнечный свет окончательно высушит их, чтобы обратить во прах.

Такие странные мысли занимали ее, вытесняя горечь обиды и душевную боль от собственного бессилия. Они привели к действию, которое могло показаться не менее причудливым. Разделив букетик надвое, девушка по отдельности поставила в кружку с остатками воды веточки чертополоха и стебли клевера – и вскоре они несколько воспряли.

Солнце скрылось за громадой собора, прошли скоротечные сумерки, и площадь опустела. Вальяжным шагом по ней с факелами и дубинами прошла ночная стража, в которую набирали обычных горожан, и отправилась совершать обход темных улиц.

В наступившую ночь Леоноре пришлось столкнуться с холодом, бросающим в дрожь – август уже плавно перетекал в осень. Помаявшись некоторое время, пытаясь уснуть на жестких досках, она поднялась на ноги и осмотрелась. На площади царило затишье, только легкий ветерок гонял по ней мусор. У дверей ратуши, прислонив к стене алебарды, на ступенях сидели караульные и играли в кости. Завершив очередную партию, они прихватили оружие и оставили свой пост.

С наступлением темноты добропорядочные горожане не осмеливались выходить за двери жилища. В то время как хулиганы и должники томились в тюремных стенах или отрабатывали провинности на трудовом дворе, истинные душегубы подчас свободно разгуливали по ночным улицам, чудесным образом уходя от патрулей.

Караульные расположились в просвете улицы, примыкающей к площади, и развели костер. Отпив из фляг нечто горячительное, они принялись горланить песни. Затем Леонора услышала, как один из них жалуется, что в последние дни закрыли все дома терпимости. Но сослуживец поспешил заверить его, что сии заведения по-прежнему работают, только тайно. Затушив костер, они подхватили алебарды и исчезли из виду.

Леонора испытала оторопь, поняв, что остается одна перед ночным городом. И его обитатели не заставили себя ждать. Вскоре у фонтана остановились, засмотревшись на нее, два дюжих молодца самого отъявленного вида. Но сопровождающий их хромой старик в сером плаще погнал юнцов дальше, поколачивая клюкой, и сердито прошипел:

– Дело сделаете, остальное – потом!

Через некоторое время Леоноре пришлось отбиваться от компании карлика с карикатурными чертами лица. Из-за природной слабости посягателя его удалось быстро прогнать, одним толчком в грудь сбив с помоста, на который тот долго взбирался. Он предпочел отправиться восвояси, потирая ушибленную спину.

Следующим чередом к Леоноре подошел оборванный бродяга и стал что-то гнусавить, только разобрать не удалось ни единого слова. Достав из-под полы лохмотьев тряпичный сверток, он извлек из него неровный кусок хлеба и продолжил держать в руке, словно приманку.

Леонора отвернулась и, скрывшись за столб, вытянулась вдоль него. Еще некоторое время бродяга околачивался рядом, когда же он исчез, девушка увидела, что хлеб лежит на краю помоста.

Площадь пересек отряд ночной стражи из трех мужей разного возраста. Увидев пустующий пост у ратуши, они принялись негодовать:

– И где эти олухи в кирасах?

– Небось, бражничают в притоне, пока мы тут сбиваем башмаки!

– И за это им – гвардейское жалование, а нам – ломаный грош!

Дозорные скрылись, и вскоре время перешло за полночь, на звоннице ударили колокола. Из темных улиц на площадь стали стекаться нищие калеки, которых еще не успели изгнать из города стражи порядка. Лишенные дневного подаяния, они были крайне озлоблены, им приходилось скрываться от патрулей и добывать пищу самыми скверными способами. Теперь, пользуясь отсутствием стражи, убогий люд наводнил площадь.

Пресмыкаясь по камням, освещая мостовую лучинами, оборванцы искали монеты, украшения и все, что могло оказаться съедобным. Среди них поминутно возникали потасовки – бедняки бросались друг на друга, не желая делиться добычей. Многие из них запустили руки в давно молчащий фонтан – сквозь мутную воду не было видно дна, но они надеялись, что в этой грязи еще можно нащупать брошенные на счастье монетки.

Обчистив мостовую, калеки оторвали глаза от булыжников, разогнули болезные спины, и тут их внимание привлекла новая узница позорного столба. Вскоре нищие прекратили дергать друг друга за отрепья и вырывать монеты из стиснутых пальцев.

Девушку охватила дрожь, когда она увидела, что со всех сторон приближаются отмеченные печатью болезней и вырождения лица. Люди с костылями, протезами, лишенные носов, измученные водянкой, со впавшей грудью и горбами на спине, согнутые в три погибели, изъязвленные, иссохшие…

К ней тянулись трясущиеся кривые руки, на нее таращилось множество глаз – мутных, пожелтевших, выкаченных из орбит, не сходящихся во взгляде, полуслепых. Синие и бледные губы растягивались в ухмылках, из глоток вырывалось шипение и хриплые смешки. Казалось, ее окружает толпа демонов с фресок о страшном суде или горгульи, сошедшие с карнизов собора.

Грязные руки ухватились за края помоста. Леонора вскочила на ноги, в сопровождении звона цепей выпрямилась во весь рост, раскинула руки и прокричала:

– Идите ко мне! Пожалуйте в мои объятья! А я награжу вас чумой!

Какой бы убогой ни была жизнь окруживших ее людей, все же они ей дорожили. Одно упоминание жуткого слова обратило их в бегство. Со всех сторон послышалось рычание, хриплые стоны и скрежет зубов. Словно призрачные порождения ночи, калеки отступили во тьму, чтобы расползтись по ночлежкам.

Еще некоторое время Леонора дрожала от страха и холода, обхватив руками бревно столба. Наконец, вернулась пара гвардейцев, пинками они разогнали с площади последних нищих.

Теперь девушка не знала, чего ей ждать от солдат, разгорячившихся вином. Расположившись перед казначейством, те стали переговариваться, указывая на нее пальцами, но к ней так и не подошли.

Почти всю оставшуюся ночь узница не решалась сомкнуть глаза и лишь под утро ненадолго провалилась в тяжелое забытье. Скоротечный и неглубокий сон мало восстановил ее силы. Она пробудилась от оглушительного гула, когда солнце уже выглядывало из-за крепостных стен.

Едва открыв глаза, она еще не в полной мере осознавала, где находится. Но постепенно возвращающиеся телесные ощущения напоминали о действительности. Она почувствовала боль в пояснице и тяжесть металлических обручей, едва пошевелившись, услышала звон цепи. Пронеслась отчаянная мысль – быть может, это дурной сон, который можно сбросить усилием воли? С трудом она оторвалась от досок и села, опираясь на одну руку, и, оглядевшись, убедилась, что не спит.

Тут стало ясно, что именно ее разбудило. Над городом неслись тяжелые заунывные звуки набата. Услышав его, стекающиеся на площадь горожане замирали, некоторые принимались креститься, кто-то даже опускался на колени. Стало очевидно, что городские власти совершают именно то, что не давали сделать Леоноре. Осознание этого факта даже несколько развеселило ее, и пока окружающие в растерянности смотрели на звонницу, молились и причитали, она тихонько посмеивалась надо всем происходящим.

Затем на площадь вышел глашатай и зачитал указ магистрата о переводе города на осадное положение в связи с угрозой чумы.

– Что ж, господин бургомистр, – с усмешкой прошептала Леонора, – как теперь пойдут торговые дела?

Далее горожанам стали раздавать грамоты с нехитрыми предписаниями: кипятить воду, стирать постельное белье, омывать тело перед сном, пить настои горьких трав. Далеко не все умели читать, и все же диковинные записки быстро разошлись по рукам.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Антонов огонь – последствия отравления спорыньей, проявляющиеся сухой гангреной конечностей.

2

«Сердце мое трепещет; оставила меня сила моя, и свет очей моих, – и того нет у меня. Друзья мои и искренние отступили от язвы моей, и ближние мои стоят вдали». – Псалом Царя Давида 37 (38).

3

«Источник жизни» (лат.)

4

Непрерывная лихорадка (лат.)

5

Священных болезней (лат.)

6

Митридациум (териак) – легендарное универсальное противоядие, многокомпонентная микстура.

7

Безоар – камнеподобное включение из пищеварительного тракта жвачных животных.

8

Мамврийский дуб – древнее дерево в Палестине, под которым, согласно преданию, Авраам встретил Бога в лице трех ангелов.

9

Электрум – природный сплав серебра с золотом и другими включениями.