Чума на престоле

Но быть может, и сам государь – лишь игрушка в чьих-то руках? Ведь рядом с ним вьются фавориты, готовые нашептать на ухо дельный совет. Никто из смертных сам себе не хозяин. Роковые нити уходят к святым Небесам. Только каков замысел миродержца, устраивающего не земле этот спектакль?»

Подобные мысли имеют обыкновение поглощать глубоко и надолго. Но в этот день нашелся человек, сумевший потревожить покой мечтателя. По улице катил телегу с двумя объемистыми бочонками его друг – высокий белокурый юноша. Увидев Дана на обочине у стены, он выразил изумление на озорном лице и, рассмеявшись, обратился к нему:

– Вижу, сегодня ты славно почтил Диониса! Все никак не спадут его чары?

– А-а-альберт, брось шутки… – тихо протянул Дан. – М-м-мне сейчас досталось ни за что ни про что, я с ума едва не сошел… И вино здесь ни при чем!

– Разумеется! Ведь разит от тебя не кислым винцом, а чем-то более крепким. Кажется, взял ты на себя подвиг, с коим не справился!

Альберт подал ему руку и помог подняться с мостовой. Выяснилось, бочонки полны добрейшим вином, и за день это уже не первый рейс – такой выбор он не доверил никому из челяди. Запасы собирались в принадлежащий его родителям замок, расположенный на границе Иеронимова квартала. Альберт сообщил, что знает верный способ спасения от чумы, и предложил другу вместе с ним испытать это средство:

– Скоро мы запремся в наших покоях, чтобы с утра до ночи пить чистейшее вино вместо скверной воды колодцев. Не будем слушать стенания проповедников, смотреть на похороны и печалиться о павших, ни в коем случае не станем думать о смерти. Никого более не впустим к себе и никого не выпустим. Есть будем только то, что припасли заранее. А главное – окружим себя музами и нимфами. Тогда все напасти пройдут стороной!

III. Злосчастный квартал

Над улицей разносились слова, декламируемые звонким голосом:

– Знаете ли вы, что скрывают северные пределы? Лежит там земля безжизненная, край мертвящего холода. Не земля даже, но вечные льды. Лишь однажды северные варвары отважились достичь тех мест. И те немногие, кто вернулся, поведали христианам об увиденном…

Проповедник – худой и высокий старик с глазами фанатика, в поношенном монашеском облачении вещал с импровизированной кафедры закрытого люком колодца. Вокруг стекался народ, привлеченный надрывным и ритмичным звучанием речи.

– Там, на пике северной полусферы, под звездой недвижимой, есть истинные врата преисподней. Витками спирали уходит в землю обширная дорога. Начало ее – средь заснеженных полей, во мраке, разрываемом призрачным сиянием. Круги внешние пространны и холодны – они есть удел ледяных мучений, терзания же огненные вершатся внутри, близь пламени в центре Земли…

Через распахнутое окно пылкая речь доносилась в комнату скромного жилища, где студент Матьяс Новак собирался, чтобы приступить к рискованному предприятию. На минуту он замер, прислушиваясь к исступленным крикам:

– Из центра воронки произрастает извечное древо смерти. Не нужны для ветвей его ни свет, ни тепло, ибо нет на нем живых листьев, но лишь иссохшие плоды уготованных мук и страданий. Корни его питает гнев преисподней, где томится богомерзкий князь ада. По кругу небес, что объемлет земную твердь, блуждает его приспешница. Милостью божьей повержен дух тьмы и томится в злобном бессилии. Но вновь и вновь демоница, мчащаяся в поднебесье, стремится пробудить его к жизни, на верную погибель рода людского…

Матьяс покачал головой и улыбнулся. Таким премудростям его не учили ни в церкви, ни в университете. А страстная речь за окном продолжалась:

– И вот вековечное зло приблизилось к нам, приняв облик зеленой звезды, и оставило в небесах пламенеющий след. Вид ее смущал маловерные души и затмевал умы чернокнижников, ведя их путем ложных толкований. Но истина в том, что стремилась она к земному полюсу, дабы освободить того, кто был повержен. Но милостив Господь! Не допустил он нашей гибели. Прочь от земли скрылась нечестивая, и князь тьмы по-прежнему в оцепенении. Так славьте же святые Небеса за то, что солнце еще не померкло! Лишь поколебались ветви адского древа. И на мерзлую землю упали скверные его плоды, развеяв по ветру семена недугов. Гонимые в стаях туч, несутся они над землей и с дождем изливаются на головы людские. Молитесь Господу, да убережет он вашу кровь от чумного яда!

Матьяс усмехнулся:

– Да, это тебе не усыпляющее воркование епископа после мессы…

– Не слушай ты эти бредни! – раздраженно сказала его сестра. – Зачем говорить о далеком и неведомом, когда беда уже здесь!

– Не стоит сгущать краски. Может, все пресечется на корню. Мой учитель уже сражался с этой напастью.

– Ты же знаешь, как это случается. Падает искра – начинается пожар. Думаешь, нам удастся его избежать?

– А с каким еще настроением мне идти в этот край? Надо же верить в свое искусство! Да и на Господа я уповаю, пусть придаст он нам сил!

Сестра повесила юноше на шею ампулу из зеленого стекла, внутри которой была запаяна блестящая капля металла. Подняв воротник рубахи, она набросила ему на плечи пропитанный благовонным маслом шарф из плотной ткани, которым он должен был закрыть нижнюю часть лица.

Матьяс собирался войти в зачумленный квартал, примкнув к троице докторов, взявших попечение над больными страшным недугом. Там находился его кровный родственник, сраженный лихорадкой непонятной природы. Требовалось осмотреть его, дать ему укрепляющее средство и вывести из опасного квартала, если он только не стал жертвой коварной чумы.

Теперь выйти из этого предела города было не просто, особенно – при малейшем подозрении на заразную болезнь. Наученный горьким опытом прошлой эпидемии, магистрат встретил новую напасть во всеоружии, установив строгие порядки для ограждения больных. Только личное знакомство с господином Мейригом, возглавлявшим отряд чумных докторов, должно было помочь вызволить родственника.

Матьяс обучался у него премудростям науки, включавшей знание о великом космосе вселенной и малом космосе человеческого тела. Ему доводилось ассистировать в работе с больными, и после некоторых колебаний доктор решил посвятить его в опаснейшее дело борьбы с чумным недугом, но пока юноша должен был выполнять только роль наблюдателя.

Сестра перекрестила Матьяса на дорогу и затворила за ним дверь. Идя по улице, студент все еще слышал пафосные восклицания. Навстречу ему промчались конные гвардейцы. Стоило полагать, что спешат они по душу проповедника, несмотря на обнадеживающую суть речей. Теперь всякий посмевший собирать вокруг себя горожан подозревался в подстрекательстве к каким-либо нехорошим делам. К тому же церковников раздражали доморощенные попытки толкования мировых первооснов, и отец ван Деккер старался прочно держать в руках бразды, правящие умонастроением горожан.

Юноша не стал оглядываться – он спешил к полуденному часу, в который отворялись врата чумного квартала. Его путь пролегал по сплетению кривых улиц, ведущих к просторной площади.

Окружающий город строился на протяжении нескольких веков, разрастаясь вокруг центральной крепости. Вокруг нее возводились каменные стены, одна секция примыкала к другой. Внутри он был разделен высокими перегородками, что делало его менее уязвимым в случае нападения вражеских войск. Даже если неприятелю удавалось прорваться в один из кварталов, там он оказывался в губительном стеснении. Со всех окружающих стен на него сыпались камни и стрелы – эта тактика уже не раз спасала от полного разорения. Теперь хитроумная планировка должна была помочь и в борьбе с незримым, но куда более опасным противником.

На берегах реки, пересекающей центральную часть застройки, располагались по три квартала, сложенных в фигуры вроде трехчастных листьев клевера. Каждый из них в народе именовался в честь одного из святых покровителей города, входивших в небесный септет во главе с Девой Марией. В центре простиралась обширная площадь, пересеченная потоками отводных каналов, на ее простор выходили фасады городской ратуши, собора, зданий казначейства, суда и крепости городской тюрьмы.

Пройдя через торговые ряды, Матьяс оказался в центре площади возле фонтана, напоминавшего шестигранную корону из красного гранита, и по привычке подошел к нему, дабы набрать воды и умыться. Но источник с высеченной на бордюре многообещающей надписью «FONS VITÆ»3 бездействовал уже много дней. Увидев зелень зацветшей воды, юноша отшатнулся.

Вокруг гранитного бассейна беззаботно гонялись друг за другом дети, разнося звонкие крики:

– Поймал! Ты – заразка! Догоняй!

В одном из углов шестигранника площади, под массивными стенами тюрьмы, на возвышении была оборудована виселица и утверждена массивная плаха. Рядом с ними располагался постамент с колодками, а на некотором отдалении от них – позорный столб, также снабженный дощатым помостом, наподобие сцены ярмарочного балагана. Сейчас на нем сидела облаченная в серое рубище молодая девица с распущенными светлыми волосами. Спиной она прижималась к черному столбу, руками обхватила прижатые к груди колени – сжавшись и склонив голову, она словно стремилась занять как можно меньше пространства. Ее обнаженные ноги охватывали тяжелые металлические обручи, соединенные цепью с кольцом, закрепленным у основания столба.

Выставленная на позор горожанка не смотрела на окружающих и прятала глаза от обращенных к ней взглядов. Присмотревшись внимательнее, Матьяс смутно узнал девушку, которую считал дочерью одного из чиновников магистрата. Не в таких нарядах привык он видеть ее – применение подобного наказания к члену высокопоставленной семьи вызвало немалое удивление.

Матьяс понимал, что в таком положении он вредит ей даже пристальным взглядом. Подойдя к столбу, юноша молча склонился к пустой жестяной кружке, стоявшей на краю помоста, и налил в нее кипяченой воды из своей фляги, после чего продолжил путь, не оглядываясь.

Пройдя по узкой вымощенной булыжниками улице, он вышел к стенам Иеронимова квартала. Здесь было безлюдно, только горячий ветер, несущийся с южных полей, гонял по пустым улицам клубки перекати-поля, перескочившие через городские стены. По всему периметру внешних границ квартала горели огни в решетчатых цилиндрах, заполненных смолой и поленьями, небеса застилал удушливый дым. Перед запертыми воротами стояла пятерка гвардейцев в доспехах с полным вооружением.

Здесь же студент увидел трех врачей, среди которых только по высокому росту узнал своего учителя. Все они были облачены в длиннополые черные плащи из ткани, пропитанной воском и камфорой, высокие кожаные сапоги и перчатки. Их лица закрывали маски с длинным изогнутым клювом и круглыми стеклами напротив глаз, на головы были накинуты капюшоны, а шеи плотно обвиты шарфами.

Подойдя, Матьяс почувствовал запах благовоний – внутри клювов помещалась шерсть, пропитанная эфирными маслами лавра и розмарина, полы костюмов также были умащены снадобьями из горьких трав. В руках у каждого доктора имелся стальной жезл, увенчанный сферической емкостью с ранозаживляющим бальзамом на основе скипидара. На поясных ремнях висели ланцеты и ножи с тонким кривым лезвием. Через правое плечо у главы отряда перевешивалась небольшая сумка с прочими медикаментами. Один из врачей раздувал кадило, источающее едкий дым – в нем тлела смесь хвои с увлажненной серой.

Несмотря на то что Матьяс был готов к подобной картине, он все же испытал оторопь при виде пестмейстеров. В таком обличье врачи походили на химер человека и птицы. Юноша не мог отделаться от ассоциаций со стаями воронья, слетающимися туда, где разгулялась смерть. Но в ученой среде было принято шутить, что страшной болезни подобают не менее жуткие меры для ее изгнания.

Доктор Мейриг повернулся к пришедшему юноше, смерил его холодным взглядом сквозь защитные стекла и обратился к нему голосом, приглушенным маской:

– Благодарю, господин Новак, что не заставили себя ждать. Но последний раз спрашиваю: вы уверены, что желаете самолично посетить сей квартал?

– Конечно, там же мой дядюшка! И без того у вас много дел, заботьтесь о других, а я займусь им. Надеюсь, его недуг не так страшен. Может, просто сразила простуда из-за скверной погоды.

– Похвальная смелость! Но думаю, что чумная зараза не страшит вас лишь оттого, что не видели вы ее вблизи.

Действительно, Матьяс не мог помнить прошлое нашествие черной смерти. Его семья переехала в этот город позже, в годы его повторного заселения. Несмотря на добросовестное изучение медицины, о многих болезнях он знал лишь по книгам.

– Так пусть я увижу врага в лицо!

Доктор поднял руку в настораживающем жесте.

– Вы убедитесь, что лики его многообразны. Он являет дьявольские метаморфозы, каждый раз поражая чем-то новым. Сейчас предстоит важный урок без книг и кафедры. Пусть он усвоится в полной мере.

Раздался полуденный звон колоколов собора. Солдаты взялись за тяжелый засов и сняли его с ворот. Панели из дубовых досок повернулись на петлях, издав протяжный скрип.

Юноша вглядывался в привычную сеть улиц Иеронимова квартала и не мог заметить чего-либо необычного, кроме отсутствия прохожих. Защитив нижнюю часть лица шарфом, подняв капюшон куртки и мысленно призвав на помощь Господа, он направился вслед за неспешно ступающими врачами.

Когда отряд проходил мимо костров, пылающих и чадящих перед воротами, доктор Мейриг проворчал:

– И что толку небо коптить, лучше бы воду перекипячивали! А зимой потом будут ломать заборы на дрова.

Когда Матьяс ступил под арку ворот, его самообладание все же дрогнуло. То, что издалека представлялось любопытным, теперь вызывало отторжение. Зловещей казалась тишина, царящая на улицах опустевшего квартала. В памяти кружились фразы из учебных руководств, живописующие картины чумного недуга. Сердце усилило биение, дыхание стеснилось в груди. Он постарался держать себя в руках, но ставшая нетвердой походка выдала замешательство. Доктор Мейриг склонился к нему и проговорил:

– Надеюсь, что владеет вами страх, но не ужас.

– В чем же разница, мэтр? – вопросил ученик. – И то и другое постыдно.

– Вовсе нет. Что бы делали мы без страха? Он продлевает наши дни. Страх Божий и страх смерти ведут нас по жизни. Только совсем иное явление – ужас. Тот не послужит во спасение. Ужас парализует там, где надо бежать, лишает сил во время борьбы, замыкает уста, когда надо кричать. Он ранит нас прежде стрел и убивает раньше чумы. Так дайте же волю страху, но храни вас Господь от мертвящего ужаса.

– Пусть я был слишком самонадеян, но отступать все же не собираюсь.

– Прежде чем поселиться в крови, болезнь отравляет душу. Только в ваших силах сделать ее неуязвимой. И о защите тела не забывайте. Не дотрагиваетесь до всего, с чем могли соприкасаться больные.

Оглядевшись, Матьяс несколько успокоился. Полуденное солнце так же мягко светило сквозь легкую пелену облаков, бледно-зеленая трава прорастала сквозь щели в мостовой. Как и всегда, тихо плескались мутные воды в отведенных от реки каналах, доносился шум птичьих голосов. Так что же изменилось здесь в природе, где затаился незримый враг?

На перекрестке у здания оружейного склада протянулась небольшая вереница горожан, держащих корзины с пожитками. Они стояли в очереди, ожидая отметки у писца, расположившего грамоты на ящике, как на импровизированном столе. Это здоровые жители покидали зараженный квартал. На двери их домов возлагались сургучные печати, которыми ныне занимался еще один чиновник.

Доктор Мейриг рассказал, что по его настоянию все вышедшие из зараженного квартала обязаны некоторое время жить в закрытом районе, для чего отведены бывшие склады на окраине. Только городские власти не позволили продлить срок их ограждения дольше семи дней. К тому же многие жители не желали расставаться со своими домами, надеясь, что мор обойдет их стороной.

Врачи разбрелись по улицам, заходя в дома, отмеченные угольной надписью в виде буквы «P». Рядом с некоторыми из литер был начертан крест или даже несколько крестов – по количеству жертв болезни.

В сопровождении наставника Матьяс приблизился к дому, в котором ожидал найти своего родственника. Обнаружилось, что дверь жилища распахнута, а окна – выбиты. Внутри не было ни души, на полу посреди разбитой посуды лежал опрокинутый стол. На стенах виднелись неровно нацарапанные поверх штукатурки кресты и полуграмотные отрывки молитв.

Доктор молча указал на стоящее в углу блюдо с молоком и опилками – среди горожан было популярно такое средство для очистки воздуха от чумных миазмов, хотя сам он не верил в действенность этого метода. Обойдя разгромленное жилище и не зная, что же предпринять дальше, Матьяс решил осмотреть соседние дома.

На улице он услышал крик: «Вот он, пройдоха!» – и увидел, как двое докторов гонятся за низкорослым сутулым человеком с котомкой за спиной.

– Говорили же тебе, не попадайся на глаза! – выпалил один из настигающих его врачевателей.

Догнав беглеца, напарники бросились на него, как хищные птицы, сорвали с плеч котомку и стали вытряхивать ее содержимое. По мостовой со звоном рассыпались склянки и жестяные коробочки. Тем временем хозяин сумы забился в щель между соседними домами, закрыл лицо руками и стал призывать на помощь всех святых.

– Что у тебя тут – жабья кровь, мох с могилы? – негодовал один из врачей.

– Или еще что-то похлеще? – вторил другой. – На последние гроши больных!

– Помилуйте, мы же собратья по ремеслу! – дрожащим голосом отвечал из убежища маленький человек.

– С каких это пор коробейники подались в медицину? – крикнул доктор Мейриг, так что его стало слышно на другом конце улицы, и неспешно подошел к напарнику. Тот выбрасывал в канал содержимое мешка, приговаривая:

– Неплохо бы и самого прохвоста искупать.

– Оставьте его, пусть проваливает восвояси… Только предупреждаю последний раз, – доктор обернулся к трясущемуся торговцу. – Если продолжите мнить себя аптекарем, магистрат найдет более подобающую работу – например, в погребальной службе.

Когда инцидент был исчерпан, врачи продолжили обход. Доктор Мейриг обратился к ученику, растеряно бродящему по улице:

– Если кто-то обещает безотказное средство, будьте уверены, он негодяй. Нет у нас панацеи, не владеем мы чудесным эликсиром, который вмиг очистил бы кровь от чумного яда. Можем только облегчить страдания больных и укрепить их, уповая, что природные силы организма победят.

Затем глава отряда и его ученик вошли в очередной дом, дверь которого была подозрительно приоткрыта. С самого порога стало ясно, что на фасаде пора рисовать черный знак. Прямо на полу лежал человек, охваченный сильнейшей лихорадкой, его руки судорожно цеплялись за одежду, а голова металась из стороны в сторону. На лице проступили синяки, иссохшие губы потрескались, а красные глаза казались уже незрячими.

Поборов боязнь, Матьяс подошел к больному и склонился над ним, опустившись на колени. Тот, едва оторвав голову от пола, тихо прохрипел:

– Святой отец… Примите исповедь…

Напрасно Матьяс объяснял, что не является священником, больной не слышал и бессвязно твердил о своих грехах.

Отстранив ученика, врачи подняли пациента и переложили его на постель, помазали его губы и веки охлаждающим бальзамом и, приподняв голову, влили ему в рот немного воды, проследив, чтобы жидкость не попала в дыхательные пути. Затем доктор Мейриг разрезал одежду и приступил к всестороннему осмотру. Матьяс впервые увидел достоверные знаки болезни: на шее, в паху и в подмышках чернели вздувшиеся бубоны.

– Не пойму, как пропустили мы этот дом? – проворчал доктор. – Хозяин болен уже не менее шести дней.

– И никто не звал врачей? Зачем скрывают свой недуг? – растеряно спросил ученик.

– Как правило, чтобы семью не держали долго в ограждении. И хоть бы кто подумал об остальных горожанах.

Выйдя на улицу, доктор подозвал коллег и поручил им провести сечение бубонов у только что осмотренного пациента. Он признавал, что шансов на успешный исход немного, и все же стоило испытать последнее средство.

Оставив больного, они вышли на улицу. Матьяс прислонился к стене, так как ноги его подкашивались. Но ему было неприятно ощущать твердь за спиной, не хотелось дотрагиваться ни до чего из окружающего – казалось, все вокруг источает заразу. Скрестив руки на груди, он пытался успокоить сбившееся дыхание. Тем временем доктор вслух рассуждал:

– Как мы видим, основное проявление – febris continua4. Неуемный жар ускоряет обращение гумор. Кровопускания бесполезны, организм и без того теряет влагу. Природа чумы – сродни элементу огня, если говорить по Галеновым заветам. Казалось бы, лечение холодом и влагой должно облегчить муки, да не так все просто на деле. Холодные компрессы не усмиряют лихорадку. Камфора действует недолго. Остается только надежда на потогонные травяные отвары. И пока кожа не покрылась сплошь темной сыпью, можно разрезать бубоны, очистив тело от скопившегося в них яда.

Матьяс пытался внимать словам доктора, но ученая премудрость никак не укладывалась в голове. Да и все, что было изведано под сводами лекционных залов и за столами библиотек, теперь казалось малополезным. Тем временем из дома неслись надрывные крики – молодые врачи делали операцию.

Вскоре в квартале появились могильщики. Они были одеты в серые балахоны из грубой ткани, нижнюю часть лиц закрывали грязные лоскуты. Их набирали из числа заключенных, предоставляя возможность искупить вину опасной работой. Студент увидел одного из них, везущего на грубо сколоченной телеге два тела, едва накрытых простынями. Вместе с умершими для сожжения вывозилась их постель и одежда. Другие выходцы из тюрьмы разносили по улицам дрова и хворост для поддержания очистительных костров. Тем временем доктор продолжал монолог:

– Проклятый недуг превыше всякого понимания. Судороги – как при эпилепсии, жар – словно от болотной лихорадки, язвы хуже оспенных, а голова болит, словно образовалась водянка. Воистину, чума – квинтэссенция прочих недугов. Силы дьявольские свели воедино все злейшее и мучительное, породив на свет эту царицу болезней. Радовался Сатана, видя наше бессилие. Слышите, господин Новак? Чума долгое время не поддавалась ухищрениям врачебного искусства. Иные из древних даже запрещали ее лечить, говоря, что она из числа morbi sacri5. И все же мы научились вносить хоть малую толику помощи в исцеление. Значит, не безупречно это дьяволово оружие!

Неожиданно улицу огласил еще более громкий вопль, из-за угла выбежал пожилой человек с полоумным видом. Описывая зигзаги, он помчался по мостовой. Бросившийся навстречу доктор Мейриг схватил его за плечи и уложил на камни. Матьяс увидел, что лицо беснующегося имеет ярко-красный цвет, глаза его налились кровью, под ними лежат темные синяки. Он судорожно открывал рот, как рыба, выброшенная на берег. Словами и жестами доктор призывал его успокоиться, затем покрыл лицо холодящей мазью. На некоторое время больной затих, тяжело дыша.

– Это не демон в него вселился! Смотрите, друг мой, и запоминайте, – обратился доктор к ученику. – Бедняга просто очумел.

– Боже милостивый, неужели так и начинается болезнь?

– Не у всех, к счастью. Но очень сильны могут быть головные боли в первые дни, и подверженные по темпераменту порой обезумевают.

На помощь подоспел один из младших врачей, освободившийся после ассистирования в скоротечной операции. Вдвоем они подхватили больного и понесли в родное жилище.

– Так что же, господин студент, не кажется ли вам слишком тяжким наше ремесло? – бесстрастным тоном вопросил вернувшийся доктор Мейриг, отряхивая пыль с плаща.

Не находя слов для ответа, Матьяс лишь перекрестился. Врач пристально посмотрел на него – несмотря на то что платок скрывал большую часть лица, было видно, как юноша побледнел.

– Одно дело – читать трактаты о недугах, другое – лечить их своими руками. Скорбя о страждущих, вы разделяете их боль. Сможете ли ее вместить? В помыслах не будет места земным радостям. Вместо красоты перед глазами – одно телесное уродство. Но рано или поздно пылких чувств не останется. Придет холодное рассудочное понимание: так быть не должно! И столь же бесстрастно вы будете исправлять пороки природы.

Матьяс вновь погрузился в свои мысли, тем временем его коллеги непринужденно беседовали, пробираясь по сужающейся улице:

– Не перестает радовать взор наше зодчество. Глядишь на эти коморки, и диву даешься – какие же гномы их нагородили? Право, у крестьян коровники – и те выглядят получше.

– Что же ты, дружище, забыл? Это земля милостиво дарована скитальцам.

Сейчас они оказались в районе, куда обычно старались не приводить высокопоставленных гостей, и, вообще, городские власти всячески открещивались от этой части квартала, перекладывая попечение на главу местной общины.

Эта земля заселялась полвека назад беженцами, искавшими спасения от войны, охватившей родной край. Сперва их не хотели пускать в город, оставляя в ближайших деревнях, но затем чиновники все же решили, что не лишними будут несколько сотен жителей, готовых на тяжелый труд за гроши. Тогда им было дозволено поселиться на обширном пустыре у края Иеронимова квартала.