Чума на престоле

Чума на престоле

Вячеслав Осинский

Зло в вас самих гнездится, как чума.

Мстить некому, в себя же попадете.

Да, знаем мы, что этот мир – тюрьма,

Смиренье и добро здесь не в почете.

Франсуаз Вийон

© Вячеслав Осинский, 2026

ISBN 978-5-0069-1619-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

I. Пролог

В середине лета горожане стали свидетелями явлений, вызывающих беспокойство. Ученые мужи с тревогой считали градусы между сближающимися планетами. Но более всего настораживало появление новой звезды с зеленоватым хвостом.

Июнь и июль выдались жаркими, а в преддверии августа начались затяжные ливни с ураганным ветром. После недели дождей над затопленным городом и окрестностями нависла пелена невиданно густого тумана.

В один из таких дней сквозь толпу, заполонившую городскую площадь, торопливо пробиралась высокая девушка, облаченная в темно-синий плащ поверх светлого платья.

Ее окружали силуэты горожан, внезапно появляющиеся из пелены и исчезающие через несколько шагов, над их головами плыли оранжевые пятна факелов. Туманом не преминули воспользоваться карманники, и в очередной раз над площадью разнеслись возмущенные крики ограбленного. Вокруг засуетились оказавшиеся бессильными патрульные солдаты.

Минув статую Девы Марии, в белизне мрамора потерявшуюся среди влажной пелены, девушка поднялась на ступени, ведущие в ратушу. Едва не споткнувшись, она добралась до створок окованных железом дверей, покрытых отсыревшей тканью вымпелов с эмблемой в виде цветка клевера.

В окнах второго этажа ратуши горел теплый свет. За обширным столом крестообразной формы велось заседание градоправления, возглавляемое бургомистром. Очередной докладчик поднялся с места, отодвинув тяжелое кресло. Но не успел он промолвить и слова, как с нижнего этажа послышались крики и шум борьбы.

В распахнувшиеся двери зала заседаний, выскользнув из рук привратников, вбежала девушка. С ее потемневшего плаща стекала влага. Резким жестом она откинула капюшон, обнажив белые волосы, собранные в бесхитростную прическу. Бургомистр поймал на себе гневный взгляд ее беспокойных глаз изумрудного цвета.

– Что за чудесное явление? – произнес он, оглядывая советников. – Мэтр де Йонг, не ваша ли это дочь?

– Простите, господа, – ответил советник Христиан де Йонг, поднявшись и отвесив поклон. – Это моя непутевая падчерица. Опять она не в своем уме!

Бургомистр защитил глаза от пронзительного взгляда при помощи укрепленных на вилке стекол для чтения, размывавших все дальше вытянутой руки. Так ему стало гораздо комфортнее.

– Что же вы, юная Леонора, изволили заблудиться в тумане?

– Я просила аудиенции, но меня никто не хочет слушать! Вы все глухи и слепы! Или влага небес затуманила ваш разум? Неужели не видите, что город в опасности?

– Что же страшного в том, что дожди затянулись? Последние полвека не жалуют нас благодатной погодой, – с нарочитым безразличием проговорил бургомистр.

– А на улицах все больше мертвых мышей и крыс!

– И слава Господу! Не зря в прошлом месяце был отслужен молебен. Дождь залил норы вредителей, теперь урожай будет сбережен.

– Но от крестьян я слышала, что окрест вымирают не только полевки, но с ними – хорьки и лисицы. Что же, по-вашему, это означает?

– Значит лишь то, что напрасно вы пятнаете себя общением с темными простолюдинами!

– В городе появились совы и филины. А ведь они не любят шум и обычно не приближаются к большим селениям.

– Вот до чего доводит безделье, мать всякого греха. Во времена былые считали ворон, вы же занялись совами!

Присутствующие удобнее устроились в креслах – завязавшийся спор представлялся весьма забавным. Невесело было только двум участникам заседания. Отчим Леоноры покраснел, затем побледнел, у него дрожали руки. Тем временем советник по санитарным делам, доктор Мейриг, напоминавший обликом монаха-аскета, сделался еще мрачнее обычного.

Леонора повысила голос, и если раньше его тембр имел бархатный оттенок, то теперь он звучал резко и надрывно:

– А что вы скажете о новой звезде?

– Разве вы не слышали проповедь отца ван Деккера? Сия комета предвещает скорое благоденствие.

– А между тем, в квартале Иеронима нашли тело бродяги. Пытавшиеся его обобрать убежали, увидев страшные язвы.

– И что с того? Мало ли пройдох находят смерть на улицах? Стоит ли переживать, если кого-то доконала скверная болезнь от блуда?

Леонора на глазах уважаемой публики приходила в неистовство:

– Признайте же наконец! В тумане притаился наш враг. Чума! Она вновь зародилась в земле и вторглась в город!

Услышав имя страшной болезни, многие из присутствующих вскочили со своих мест, но тут же опустились в кресла, осаженные строгим взглядом бургомистра.

– Прелестная Леонора, неужели считаете вы себя столь сведущей в этих вопросах?

– Я помню нашествие чумы, которое отняло у меня родителей. Во что обратился тогда наш город? Тех, кто пережил мор, ждали голод и нищета. С каким трудом мы возвращались к прежней жизни! И вы не страшитесь поставить под удар все, что достигнуто такой ценой?

– Мне ли не знать цену благоденствию? – театрально вопросил бургомистр. – Слезами и кровью полит наш путь к возрождению! И этому труду я посвятил многие годы. А теперь в наши палаты врывается сумасшедшая девчонка и начинает сыпать упреками. Нет, этого я не потерплю!

«Слезами и кровью, да только не вашими», – помыслил Христиан де Йонг, но сказать ничего не решился. Меж тем его падчерица не унималась:

– Еще вспомните вы мои слова, когда над воротами завьется черный флаг и путники побегут прочь от наших стен!

– Глупые девичьи фантазии! Зачем вы смущаете людей, кличете беду на наши головы? Вам страшно? Так молитесь на ночь, дабы не грезились кошмары!

Бургомистр положил на стол зрительные стекла и пристально осмотрел лицо стоящей перед ним девушки. Ему показалось, что эта особа склонна к истерии. Тонкие губы, большие широко распахнутые глаза, высокий лоб – все свидетельствовало о беспокойном характере.

– Так что же вы желаете предпринять во избежание угрозы? – вкрадчиво спросил он Леонору.

– Если вы не прислушаетесь к моим словам, я выйду на площадь и повторю их во всеуслышание. Если продолжите держать людей в неведении, то на следующей мессе я столкну с кафедры настоятеля и стану на его место – пусть прихожане услышат о грядущей беде.

Дело принимало серьезный оборот. Бургомистр навис над столом, подавшись вперед всем телом, и гневно изрек:

– Паникерство страшнее бездействия!

– Туман неведения хуже скверного воздуха болот! – звонко ответила незваная посетительница.

Внезапно со своего места поднялся доктор Мейриг и, откашлявшись, проговорил резким голосом:

– Досточтимые господа, я уже обращал внимание на внезапный мор, постигший грызунов. Мне это явление также кажется недобрым знаком. И дело тут не только в дождях. А что касается бродяги, повторю – напрасно поспешили предать тело огню. Я должен был его осмотреть…

– Спасибо, господин доктор, можете присаживаться, – обратился к нему бургомистр. – Мы вас услышали и очень ценим ваше мнение. Но ведь вы, как и подобает члену градоправления, излагаете доводы в нашем кругу, а здесь какая-то выскочка грозится заразить страхом весь город. Как, по-вашему, это допустимо? Хотите, чтобы торговцы покинули наш порт, а на дорогах вокруг появились заставы?

– Я не настаиваю пока на крайних мерах, но нам стоит насторожиться. Ведь так было и в прошлый раз, – раздраженно ответил доктор, возвращаясь на свое место.

Леонора подбежала к столу и, отодвинув громоздившиеся свитки налоговых ведомостей, оказалась лицом к лицу со своим опекуном.

– Скажите теперь вы, не молчите! Вы же видели, как умершего везли на тюремное кладбище!

Доктор Мейриг молча посмотрел на Леонору с едва улавливаемой жалостью во взгляде. Казалось, он хотел ее предостеречь. Но тут, с трудом удерживая бесстрастное выражение лица, мэтр Христиан ударил по столу кулаком и принялся сетовать на подопечную:

– Сколько же бед и позора обрушила на наш дом эта негодница! Родилась она под Венерой в Стрельце, видать, оттого и выросла неуемной. Кровь ее закипает от малейшего потрясения. Пожалел я, на свою голову, дочь почивших родственников, призрел сироту. А теперь ее дерзость стала притчей во языцех.

С высоты своего кресла бургомистр бросил уничижительный взгляд на советника.

– Как собираетесь вы в дальнейшем управлять городом, когда не можете совладать с этой девчонкой?

– Поверьте, это не повторится…

Голос бургомистра перешел в крик:

– Как посмела она отнять у нас драгоценное время?! И это уже не баловство, вы правы, мэтр де Йонг, это душевный недуг. Только знаете ли вы достойное лекарство?

После краткого замешательства Христиан собрался с духом и вынес вердикт:

– Уверен, что у господина судьи найдутся средства, дабы остудить пыл горячки. Забирайте ее, лечите, как заблагорассудится – отныне я ей не заступник.

По залу пронесся шум, собравшиеся господа принялись высказывать одобрение решимости советника. Только доктор Мейриг сидел молча, не переменившись в лице. Опыт подсказывал ему, что теперь никто не сможет заступиться за эту девушку. Лишь когда охрана под руки выводила Леонору из зала, в глазах его вспыхнул гнев, а губы сжались и побледнели. Но он промолчал, затаив ненависть, и вскоре заседание продолжилось.

II. Танец марионеток

Все более настойчивыми становились слухи о распространении болезни, но истинное положение дел оставалось неведомо большинству горожан, только множились домыслы и кривотолки.

Опасениями насчет приближающейся беды терзался и юноша по имени Дан Вейн. Последние полгода он праздно жил в этом не родном для него городе по поручению отца, командующего походом в северных странах. Прибежищем ему служила скромная комната в одном из домов квартала святого Иеронима, а его обязанности состояли в том, чтобы своевременно пересылать отцу последние известия из аристократических кругов, в которых приходилось вращаться вопреки природной необщительности. Да порой еще доводилось передавать различным господам просьбы и поручения от своего славного родителя.

Дан тяготился таким времяпрепровождением, он хотел с отцом наравне участвовать в походной жизни. Но все, кому довелось свести с ним близкое знакомство, советовали ему не связываться с ратным делом. Мало того, что он не отличался физической силой, так еще имел весьма ранимую душу. Темперамент наделял его особой тревожностью и яркой фантазией. Он увлекался поэзией – как классической, так и куртуазной, много времени уделял музицированию. И при этом ему грезились доблестные подвиги в духе рыцарских баллад. Сомневающимся в его способности к службе он любил возражать: «Перо разит не хуже шпаги!» Однажды, услышав такую отповедь, отец действительно решил вооружить его пером и отправить в стан союзников, подальше от полярных ночей.

Когда до юноши дошли вести о появлении болезни в его квартале, он принялся расспрашивать соседей и окрестных торговцев, но в ответ получил лишь противоречивые сплетни. Одни говорили о большом количестве умерших, чьи тела якобы втайне сжигаются вместе с мусором. Другие отрицали сам факт возвращения страшного недуга, ссылаясь на то, что не видели больных воочию. Самые недоверчивые твердили, что все эти пересуды запущены усилиями церковников или аптекарей – ведь спрос на реликвии и медикаменты резко возрос.

Некоторые шептались, что правители города вознамерились уморить жителей, чтобы избавиться от лишних ртов в преддверии скудного урожая. «Но с кого же тогда будут собирать подать?» – возразил один рассудительный горожанин.

Знакомый лавочник поведал, что в их квартале задержано двое отравителей воды, которые заразили колодец с помощью яда гадюк вкупе с черной магией – это якобы и послужило причиной болезни. После ареста дома этих одиноких жильцов были разграблены с такой скоростью, что замешкавшимся приставам оказалось практически нечего из них изымать.

Обойдя ближайшие улицы, Дан обнаружил, что пара домов действительно выглядит в спешке покинутыми и опустошенными, еще в нескольких жилищах оказались заколочены снаружи двери. Не получив иных сведений, он отправился в центр города, надеясь, что там ему повезет больше.

Теперь уже полдня он блуждал по улицам, пристально вслушиваясь в разговоры прохожих, подмечая изменения в повседневной жизни горожан. Туман давно рассеялся, город заливали яркие лучи летнего солнца, в синей выси протянулись тонкие ленты облаков, предвещающих ясную погоду. В напоминание о недавней череде ливней остались только лужи и шумящие потоки в сточных канавах.

Когда путь пролегал через мостовую, опоясывающую квартал святой Анны, взору юноши предстало странное зрелище. Вдоль стен валялось множество лохмотьев и пустых кружек для подаяния, не было только самих попрошаек.

«Этот народец всегда все знает, – подумал Дан. – Наверняка решили удрать всем табором». Но вскоре возник вопрос: почему же они не забрали свои убогие пожитки? А ведь здесь валялись даже костыли. Тут вспомнилась байка о том, как в стародавние времена из города изгнали прокаженных. Тогда их якобы отпели заживо, после чего свезли в лепрозорий, оборудованный в далекой глуши. И теперь юноша уже сомневался, что христарадники покинули место своего промысла по доброй воле.

Прокаженные действительно давно не встречались. Зато ватаги слепых, ведомые поводырями, парализованные на носилках и телегах, лишенные рук и ног от Антонова огня1, и прочий люд, выброшенный за борт достойной жизни, составляли изрядную долю населения, и тяготы его существования мало беспокоили магистрат.

Нищая братия удостаивалась внимания только во время рейдов по выявлению притворно больных, которых ловили для отправки на трудовой двор. Да еще монахи по праздникам раздавали еду в сопровождении проповедей. Когда же появлялась какая-либо прилипчивая болезнь, в ней винили бродяг и попрошаек, народ требовал, чтобы те убирались из города подальше.

В просвете улицы появилась широкоплечая фигура – какой-то здоровяк шел по мостовой шатающейся походкой и горланил песню на воровском арго. Столкнувшийся с ним прохожий отряхнул свою одежду, словно от грязи, и выпалил упрек:

– Что же ты глаза залил с самого утра? Завтра кнут не удержишь!

Пьяница грозного вида не медлил с ответом:

– Пусть сам дьявол за меня потрудится!

Вообще было заметно, что количество пьяных на улицах резко возросло, несмотря на то что лавочники и трактирщики донельзя подняли цены на вино и пиво, в плане угрозы заражения считающиеся более безопасными напитками.

На следующей улице раздавался звонкий стук молотков – заколачивали двери общественной бани, которая и без того не пользовалась большим спросом. Самые благочестивые горожане обходили стороной это ветхое покосившееся сооружение, считая его пристанищем блуда.

Ближе к центру стало встречаться как никогда много священников и монахов разных орденов. В пределах одной улицы можно было увидеть фигуры в серых, черных и черно-белых рясах, пестрели сиреневые и красные сутаны духовенства, заставляющие задуматься о том, какой же праздник нынче грядет.

Один пожилой монах вручал домовладельцам пучки высушенного чертополоха, утверждая, что это растение обращает в бегство демонов, блуждающих по ночным улицам. Но идущий по его следам священник бранил и осмеивал суеверность.

Пара дородных монахов, расположившись на краю площади за прилавком, громогласно зазывали купить грамоты с благословением самого епископа, освященные статуэтки и орудия, напоминающие о страстях мучеников: гвозди, наконечники копий и стрел. Дан смотрел на этих «торговцев благодатью», добродушно посмеиваясь.

На широком перекрестке еще двое иноков горячо спорили друг с другом, собрав вокруг зевак:

– Черная смерть – особое наказание, – степенно разглагольствовал пожилой монах. – Не она ли была той напастью, что поразила филистимлян, укравших Ковчег Завета?

Младший собрат возражал ему тонким голосом:

– А мне сдается, что чумой были поражены потомки того рода, что Христа распял. Тогда она и возникла. И преследует теперь богоотступников.

К двум спорщикам присоединился третий, церковный чтец:

– Постойте, слыхал я, что чума пришла из стран полуденных, а занесли ее генуэзские мореплаватели в век Карла Люксембургского.

– Так не мудрено! – молодой монах всплеснул руками. – Жили там неверные, поклонялись демонам и пожирали плоть человеческую. Вот и замыслил Господь их покарать!

Но старший собрат сокрушенно возразил:

– А нас – с ними заодно? Коль чума – стрелы небес, то мы безнадежно заблудились на путях к Господу. Ведь я отлично помню, как в прошлый раз она обрушилась на нашу обитель. Если уж твердыня веры обратилась в хоспис, то чем мы в глазах божьих лучше язычников?

– Умирай от сего недуга одни закоренелые грешники, жили бы мы во благе – праведные среди праведных, – поддержал его чтец. – Но с чего вы решили, что мор являет справедливое наказание? Быть может, это козни дьявола, которые разят всех без разбора?

– А почему тогда врагу рода людского дозволено творить это зло? – стал возмущаться третий спорщик. – Ничто не случается без Божьего попущения. Премудр Господь, он всех рассудит. А наше дело – молиться и уповать на милость его…

Оставив позади не сбавляющую жар дискуссию, Дан продолжил путь, пробираясь сквозь шумную толпу на рынке, занимавшем изрядную часть площади. Ее оглашали крики торговцев, возвещающие, что чума нападает только на скупых и жадных. От суетливого мелькания человеческих фигур и режущей слух разноголосицы у юноши закружилось голова. Покинув торговые ряды, он зашел в благодатную тень рощицы из тополей, протянувшейся вдоль ограждения примыкающего квартала.

Окруженный крепостными стенами, город стал очень тесным. Так в прошедшие времена было легче оборонять его от посягательств многочисленных врагов, но он оказался плохо приспособлен для мирной жизни. Найдя прибежище за его мощными стенами, горожане словно заточили себя в каменной темнице.

Со временем с улиц исчезла всякая зелень, кроме придорожного бурьяна. Но три десятка лет тому назад магистрат распорядился засадить деревцами несколько участков, оставшихся на месте снесенных ветхих зданий. Защищать эту рощицу от топоров горожан пришлось с помощью угроз сурового наказания. Ведь окрестные леса значительно поредели, их остатки были отведены для охоты вельмож и находились под неусыпной охраной. А дров вечно не хватало, печи топили хворостом и торфом, источающим удушливый дым. Зимними ночами в домах было трудно уснуть от стужи. Чтобы хоть как-то согреться в быстро остывающих комнатах, жители перегораживали их, превращая в тесные каморки.

Еще недавно Дан странствовал по северным королевствам, которые местные горожане воспринимали не иначе как «дикие края». Действительно, те были населены куда менее густо, и юноша тосковал по их раздолью. Пусть жилища северян выглядели неказисто, все же они были просторнее, уютнее. Во дворах оборудовались бани с большими очагами и плитами для насыщения воздуха водяным паром. Обо всем этом большинству жителей оплота цивилизации, в котором был вынужден гостить Дан, оставалось только мечтать.

От раздумий его отвлек шум встревоженной толпы. Он увидел скопление народа на углу улицы, примыкающей к тополиной аллее. Сперва показалось, что здесь устраивается шутовское представление. Но, приглядевшись к движущимся фигурам, он понял, что те едва ли похожи на циркачей. Две скромно одетые женщины в компании полуслепого старца распевали покаянный псалом, раскачиваясь из стороны в сторону и всплескивая руками. Дан прислушался, уловив знакомые слова.

…Cor meum fluctuabat dereliquit me fortitudo mea

et lux oculorum meorum etiam ipsa non est mecum.

Cari mei et amici mei quasi

contra lepram meam steterunt

et vicini mei longe steterunt…2

Однако весьма удивил мотив: вместо чинного, размеренного песнопения он слышал бойкий напев под стать плясовому. Заканчивая псалом, троица начинала его снова, повышая голос и переходя на истеричные интонации. Их стали плотно окружать ротозеи, из-за спин столпившегося народа юноша видел, как исполнители песнопения подпрыгивают над мостовой. Вскоре их движения приняли вид пляски – они выгибались через спину, запрокидывали головы, вскидывали вверх руки, падали на колени и приникали к земле.

Расстроившееся пение перешло в вопли, но его подхватил кто-то из окружающих, и вскоре горожане затянули чарующий псалом, нещадно коверкая священную латынь. Те, кто понимал суть его слов, растрогались до слез. Затем ближайшие зрители стали раскачиваться и подпрыгивать на месте, постепенно вовлекаясь в неуместный танец.

Дан не верил своим глазам – казалась, что среди бела дня вершится колдовской ритуал. Выйдя из тени деревьев, он подобрался ближе к танцующим. У него на глазах в резких движениях изгибались тела мужчин и женщин всех возрастов, причем пожилые проявляли неожиданную резвость. Напуганный и зачарованный этим зрелищем, юноша не заметил, как вздрогнули мышцы на его предплечьях. Ему захотелось раскачиваться из стороны в сторону, стоять на месте показалось невыносимым. Казалось, еще секунда, и он начнет повторять движения пляски.

– Сгинь, чертово наваждение! – крикнул он, собирая всю силу воли. Удалось отшатнуться, он ударился спиной о массивный ствол и остановился, обхватив его одной рукой.

Трудно было сказать, сколько продолжались сумасбродное пение и танцы – Дан утратил счет времени и все не мог оторваться от завораживающего зрелища. Внезапно из-за угла вырвались гвардейские всадники, вооруженные плетьми, огласив улицу криками:

– Что за беснование?!

– А ну, разошлись!

Тяжелые удары обрушились на спины кривляющихся горожан. Падая, они машинально продолжали совершать движения, превратившиеся в корчи. Но последующие удары все же привели многих в чувство – те поднялись и бросились бежать, только ослабевшие ноги подводили их.

Началась жуткая давка. Оказавшись среди мятущейся толпы, Дан ощутил, как боль жгучей полосой промчалась по спине. Он попытался пробраться к широкой улице, но попал в самую гущу бесчинства. Воля дрогнула, он принялся беспорядочно метаться из стороны в сторону, тщетно стремясь вырваться из побоища.

Конница завязла в толпе, всадники спешились и принялись растаскивать ополоумевших в разные концы улицы. Дан почти выбрался из сутолоки, когда кто-то толкнул его в грудь с такой силой, что он повалился на мостовую. Рискуя быть затоптанным, юноша пополз к просвету и, наконец, оказался в стороне от безумного действа.

Запасы его сил были полностью истощены. Тело покрылось ссадинами и ушибами, сердце билось с такой силой, словно желало вырваться из груди. Однажды ему довелось участвовать в турнире, но даже с трудом давшиеся испытания на силу и ловкость не извели его так, как сегодняшнее злоключение. Не в состоянии двигаться дальше, он остался лежать посреди улицы, но вскоре почувствовал, что его тащат за плечи.

Его расположили на обочине, прислонив спиной к облупившейся штукатурке ближайшего дома. К нему обратился один из гвардейцев:

– Эй, юнец, ты меня слышишь?

Дан утвердительно кивнул. К его губам поднесли флягу с винным спиртом. Он сделал несколько глотков, жидкость обожгла горло и наполнила грудь теплом. Он закашлялся и покраснел, стал глубоко дышать.

– С этим все в порядке, крови с него не натекло. Пусть поваляется здесь, да в себя придет, – сказал солдат сослуживцу. Тот, оглядевшись, задумчиво протянул:

– И что за шабаш они устроили?

– Дурачье, что с них взять! Один начнет, другие подхватывают. Как дети малые, ей-богу! – ответил, махнув рукой, напарник.

Прошло еще некоторое время, уличная жизнь вернулась в обычное русло, а Дан все оставался на прежнем месте. Его душа еще недавно была напряжена, как стянутая пружина, и вдруг витки неожиданно распрямились. Теперь ощущалось лишь спокойное безразличие. Через некоторое время силы восстановились в достаточной степени для того, чтобы встать и пойти домой, но по странной прихоти ему не хотелось покидать это место, хотя он и сидел у стены, как нищий. Разум его заполнил наплыв спутанных мыслей, в воображении развернулись яркие картины.

Он вспомнил марионеточные представления, которые доводилось видеть на ярмарках. Бесхитростным мастерством актеры оживляли деревянных кукол.

«Но что сказать о людях, глазеющих на эти кривлянья? – думал он, рассредоточив взгляд. – Чем они лучше марионеток, если в их жизни не больше свободы?

Их действиями помыкает страх перед голодом и стужей. Жизнь всецело зависит от капризов стихий. Кроме того, ею движут руки вышестоящих господ. Кого можно счесть кукловодом, как не землевладельца, собирающего с деревни оброк? Но и этот господин также не полновластен – им помыкают вышестоящие. От королевского трона тянутся сотни и тысячи нитей власти.