«Три кашалота». Хищное око Обскура. Детектив-фэнтези. Книга 28

Изельбеков объявил о собственной восьмой женитьбе. Он организовал гуляние и пиршество. И был великодушен.

У огромной, безупречно стройной, как купол городской мечети, юрты, выложенной из белого верблюжьего войлока, было так же, как и всюду, оживленно и шумно. Степенно переходили от одного дома к другому замужние женщины, одетые красиво, но не слишком броско. То и дело пересекали путь, может, с целью броситься в глаза лихим джигитам, красивые, ярко разодетые девушки с накрашенными раскосыми и круглыми глазами, на любой вкус, и неизменно напомаженными губами. Юноши были разодеты, как на маскараде, в пух и перья, но было видно, что каждый вкладывал в свой костюм особый смысл и приложил для этого немалое старание.

Саламат, он же Юлбарыс, то есть барс, сопровождавший Ивана Провича с отрядом к своему хозяину Изельбекову, честно поведал, что хан поспешил с распоряжением на счет свадьбы, едва лишь узнал о внезапной кончине своего вельможного соседа Абдулкаримова. Но юноша объявил это спокойно, без неприязни, и Иван Прович понял, что за этой спешкой со свадьбой кроется не желание досадить соседу и его роду, празднуя в тяжелые для последнего дни, а будто следуя какому-то неведомому ритуалу, тайну которого могли знать только самые избранные из этих двух соседних племен, родов и народов.

Один из близких предков Саламата, как оказалось, был из рода Абдулкаримова, в свою очередь связанного с кыргыз-кайсацкими племенами, и сам он был отпрыском обоих ведущих колен этой долины, имел кровь чингизида, что в соседнем Казахстане дало бы ему право при обретении богатства и власти именоваться даже султаном. Правда, до сих пор представителей данного колена он всегда избегал, чтобы не быть слугой двух господ. Но сейчас он полюбил здешнюю девушку Элайду.

Но об этом, – делился печалью добродушный юноша, – никто не знает. И вот, к несчастью, он должен забыть о ней, потому что она должна стать восьмой женой бека, которому по закону разрешалось иметь четыре жены и четыре наложницы. Да, она, может, тоже полюбила своего юного Юлбарыса, как звали его в обоих улусах за храбрость, за то, что в одиночку он добыл снежного барса. Шкура его до сих пор висела в его доме, и он хранил ее, чтобы однажды подарить родственникам любимой. Но у него имелся и большой изумруд, найденный им в одной из глубоких расщелин скал. Об этом сейчас поведывал он, не по обыкновению не торопя своего коня.

– Но что поделаешь? Если когда-нибудь у меня будет много денег, я тоже возьму в жены несколько девушек.

«У тебя есть изумруд, – подумал Иван Прович, – и ты, видно, не думаешь с ним расставаться, хотя, продав его, мог бы стать богатым уже сейчас. Значит, этот камень также является сокровенным амулетом или ключом к разгадке какой-то тайны, которыми переполнены эти соседние горные долины. Ты молчишь, но ты должен мне поведать о ней, и я помогу тебе обрести твое богатство и счастье!»

VI

II

Завидя гостей и узнав среди них Саламата, к нему тут же подошли несколько парней навеселе и, схватив его, повели куда-то праздновать дальше. Он не сопротивлялся. С призывным взором простить его он обернулся на Ивана Провича, и тот пожал плечами, давая понять, что Саламат не обязан быть рядом с ним. В этот же момент из юрты вышел человек и, почтительно поздоровавшись, сказал:

– Хозяин даст вам толмача, а Юлбарыс из нашего рода, пусть он погуляет вместе со всеми.

Войдя, Иван Прович впервые за многие месяцы встретился с Изельбековым. Это был по-прежнему молодцеватый, внешне не старше тридцати пяти лет отроду человек. И телесно, судя по всему, он нисколько не стал менее здоровым. С красивыми чертами лица, глубоким взором, широкими гладкими бровями. Правда, с несколько великоватыми, слишком выпуклыми скулами, будто в них ходили желваки, и слишком уж черными усами, явно подсурмленными, загнутыми строго вниз и с острыми концами. Всем видом он подчеркивал свое возросшее влияние и власть. Рядом стоял его советник, он же толмач, высокий, сильный, с порывистыми нервными движениями и быстро бегающими, как пауки-письменосцы на поверхности воды, черными зрачками в целом довольно тяжелого и пронзительного взгляда. В круглых, выпуклых и, в отличие от зрачков, казалось, недвижно застывших глазницах его проявлялось столько усилий как бы пронзить чужого гостя насквозь, что казалось, будто на теле от его взора появлялись пузыри ожогов, живущих на лице и руках Ивана Провича, к счастью, недолго.

Дипломатические свойства Изельбекова предугадать было совершенно невозможно. Непредсказуемым, впрочем, в этом его мире было почти все.

По другую руку от хозяйского трона сидел на ковре поющий человек, йырлаусы, и тренькал на башкирской балалайке.

Изельбеков же, хотя и подчеркивал, что он теперь единственный хозяин долины, ответил на приветствие охотно и просто, предложив сесть напротив на невысокий стул с высокой золоченой гладкой спинкой без всякой резьбы. К удивлению Ивана Провича, в эту спинку были вделаны неправильной формы золотые и серебряные, начищенные до блеска, как зеркала, пластинки. Большое пятно из мозаики таких зеркал, квадратной формы, было и на полу, в пространстве между коврами, разделяющем хозяина и его гостя. Невольно Иван Прович поглядел наверх, увидел свисающую над зеркалом на длинной медной трубке люстру с подвесками из таких же золотистых и серебристых пластинок, слегка покачивающихся на небольшом сквозняке. Ее он осмотрел мельком, не давая хозяину повода думать, что ему известны чудесные свойства подобных зеркальных инсталляций. Но было очевидно, что вставший под эту люстру, несомненно, должен был быть подвергнут влиянию неведомой энергии. И каков мог быть истинный эффект этого влияния на гостей в столь таинственной юрте Изельбекова, также оставалось только гадать.

Лишь он занял место на стуле, пришло ощущение, что беседа их пойдет в русле, выгодном одному хозяину. Иван Прович сжал всю волю в кулак. Едва он об этом подумал, как Изельбеков, обернувшись к музыканту, махнул рукой, и поющий человек, поклонившись и прижимая инструмент к поясу, исчез.

– Зачем к тебе приезжал граф Томов, после того как он побывал у нас в гостях, и что тебе такого важного сказал напоследок Абдулкаримов? – спросил Изельбеков, осклабившись и показав два ряда чистейших белых, заточенных на долгую беседу зубов.

Иван Прович запустил руку в походную сумку и вынул свиток.

– Ну-ка, подайте мне эту бумагу! – приказал Изельбеков толмачу. Получив в руки свиток, он пробежался по тексту глазами, как по знакомым сурам Корана, при этом словно читая справа налево то, что и так, по-видимому, уже мог знать наизусть.