Хранитель Баланса

Ещё шаг. Трава под его ногами почернела, превратилась в пепел.

– И я пришёл увидеть, кто ты такая, что смогла сломить Хранителя.

Нэтали медленно поставила стаканчик на скамейку. Руки дрожали. Сердце колотилось так яростно, что грозило вырваться из груди. Но она заставила себя встать. Посмотреть ему в глаза.

– Я не ломала его.

Голос дрожал, но она сказала.

– Нет? – Асторон наклонил голову. – Тогда почему он впервые за тысячелетия пропустил созыв Совета?

Шаг ближе.

– Почему равновесие дрожит?

Ещё шаг.

– Почему миры начинают рушиться, смертная?

– Я… не знаю, о чём вы.

– Ложь.

Слово ударило, как пощёчина. Нэтали отшатнулась, спина уперлась в скамейку.

Асторон возвышался над ней – не просто высокий мужчина, а первозданная сила в человеческой форме. Воздух вокруг него сгустился, стал вязким, давящим. Каждый вдох давался с усилием.

– Ты знаешь, кто он. Что он. Ты видела его тьму. Его силу.

Он склонился ближе, и Нэтали почувствовала холод – не обычный, а абсолютный. Температуру, при которой останавливается всё.

– И всё равно ты прикоснулась к нему. Позволила ему связать себя с тобой.

Серебряные глаза заглянули в душу.

– Знаешь ли ты, смертная, какую цену платит вселенная за каждое его отклонение от долга?

Нэтали попыталась отступить. Некуда бежать.

– Я не хотела…

– Но сделала. – Голос стал жёстче стали. – Твоё присутствие в его жизни – трещина в основе мироздания. Слабость. Разлом.

Он выпрямился. Воздух ослаб, но ненамного.

– И если не убрать эту трещину, всё рухнет.

– Что вы хотите?

Асторон смотрел долго. Потом протянул руку.

В воздухе вспыхнуло видение.

Планета. Огромная, красивая – голубая с белыми завитками облаков. Океаны. Континенты. Города, сияющие огнями.

И вдруг – трещина. Тонкая, как волос. Но она росла. Расползалась паутиной, покрывая поверхность. Планета дрожала. Раскалывалась. Континенты раздвигались. Океаны вскипали. Города превращались в пыль.

И люди.

Миллиарды огней – жизни, души, истории – гасли. Один за другим.

Нэтали закрыла рот рукой, к горлу подкатила тошнота.

– Вот что произойдёт, если Омен продолжит выбирать тебя вместо долга, – произнёс Асторон. – Миры погибнут. Не один. Десятки. Сотни.

Видение погасло. Но образ остался – выжжен в сознании.

– Из-за одной смертной женщины, которая не понимает, с чем играет.

Асторон опустил руку.

Нэтали стояла бледная, дрожащая. Слёзы навернулись на глаза, жгли, размывали мир. Но она не позволила им упасть. Сжала кулаки. Вдохнула – резко, болезненно.

– Вы хотите, чтобы я бросила его.

– Я хочу, чтобы ты спасла миры. Включая свой.

Асторон смотрел на неё сверху вниз, ожидая. Она должна сломаться. Заплакать. Упасть на колени. Согласиться. Так поступают смертные. Они слабы. Они всегда выбирают жизнь. Свою жизнь.

Но Нэтали не заплакала.

Она медленно выпрямилась. И посмотрела ему прямо в серебряные глаза.

– Нет.

Асторон замер.

– Что?

– Нет, – повторила Нэтали твёрже. – Я не уйду.

– Ты не понимаешь…

– Я понимаю, – перебила она.

В её голосе впервые прозвучала сталь. Тонкая, но нерушимая.

– Вы говорите о мирах. О балансе. О долге. – Она шагнула вперёд – крошечный шаг, но для неё равнозначный прыжку с обрыва. – Но знаете, что я вижу?

Асторон молчал. На его лице мелькнуло что-то похожее на изумление.

– Я вижу, что вы боитесь.

– Я не боюсь ничего.

– Боитесь. – Ещё шаг. Руки дрожали, но она сжала их в кулаки. – Вы боитесь, что Омен выберет жить вместо того, чтобы существовать. Что он почувствует себя не оружием, а человеком.

Она подняла подбородок.

– И если он это сделает, что это скажет о вас? О вашем Совете? О том, сколько тысячелетий вы провели, запирая себя в долге, не позволяя себе чувствовать? Любить?

– Замолчи, – сказал Асторон, сдвинув брови.

Но в голосе впервые прозвучало что-то, кроме холода. Трещина.

– Нет. – Нэтали смотрела на него, не отводя взгляда. – Вы пришли сюда запугать меня. Сломить. Заставить уйти. Показали мне умирающие миры, чтобы я почувствовала себя виноватой. Чтобы я поверила, что моя любовь – это преступление.

Слёзы снова навернулись, но теперь они были другими. Не от страха. От ярости.

– Но знаете что?.. Я люблю его.

Она сглотнула, чувствуя, как пересохло горло.

– И даже если вы можете стереть меня в пыль… это ничего не изменит. Я всё равно скажу «нет».

Шагнула ещё ближе – безумно близко.

– И если мир рухнет из-за этого, то пусть. Потому что мир, в котором нельзя любить, не стоит спасения.

Тишина.

Асторон смотрел на неё – и в серебряных глазах блеснуло то, чего не было тысячу лет. Удивление. А затем – нечто ещё более редкое. Уважение.

Некоторое время он молчал. Просто стоял, глядя на эту хрупкую, дрожащую смертную женщину, бросившую вызов богу. Потом медленно отступил на шаг.

Давление в воздухе ослабло. Дышать стало легче. Трава под его ногами перестала чернеть.

– Ты смертная. Ничто для вселенной.

– Может быть, – согласилась Нэтали.

Голос дрожал, но не ломался.

– Но я его. И он мой.

Она с трудом выдержала его взгляд.

– Вы можете уничтожить меня. Но это ничего не изменит.

Асторон изучал её по-новому. Не как помеху. Не как угрозу. Как равную.

Потом медленно – очень медленно – его губы дрогнули. Почти улыбка.

– Ты либо безумна, либо храбрее большинства воинов, что я знал за все эти тысячелетия.

– Может, и то, и другое, – выдохнула Нэтали.

И теперь уголок его рта точно изогнулся – мимолётная улыбка. Тень улыбки. Но она была.

– Омен выбрал хорошо. Лучше, чем я думал.

Нэтали моргнула:

– Что?..

Асторон шагнул назад, и тьма вокруг него начала рассеиваться.

– Я пришёл увидеть, кто ты. Испытать тебя. Понять, достойна ли того, что Омен поставил на карту.

Он наклонил голову в знак уважения – древний жест, которым боги приветствовали равных.

– Немногие смертные выдержали бы взгляд Совета. Ещё меньше осмелились бы сказать «нет».

– Вы… испытывали меня?

– Да. – Фигура истаивала, как туман под солнцем. – И ты прошла, Нэтали Гейл.

Он почти исчез, но голос всё ещё звучал:

– Скажи Омену, что Асторон не его враг. Я стою на его стороне. Как всегда стоял.

Последние слова долетели эхом:

– Но Совет расколот. И Мордаг не остановится. Он придёт за тобой. И в отличие от меня, он будет безжалостен.

Пауза.

– Будь осторожна, Нэтали Гейл. Ты вступила в войну, которая старше твоего мира. И эта война только начинается.

И он исчез.

Полностью.

Мир ожил. Давление пропало. Утки на пруду снова заплавали. Облака поплыли по небу. Листья зашуршали под ногами прохожих.

Нэтали рухнула на скамейку, тяжело дыша. Руки дрожали так сильно, что она едва могла их контролировать. Сердце колотилось. Во рту пересохло.

Я только что спорила с богом. Я сказала «нет» существу, которое могло стереть меня одним взглядом.

И самое страшное – она не жалела. Потому что каждое слово было правдой. Она любила Омена. И не откажется от него. Даже если мир рухнет. Даже если придёт этот Мордаг. Даже если придётся умереть.

Я не отступлю.

Нэтали медленно подняла стаканчик с остывшим кофе и сделала глоток. Горький. Холодный. Но в этой горечи было что-то успокаивающее. Что-то реальное.

И, кажется, пути назад уже нет.

Вечером, когда Омен пришёл, она рассказала всё. Каждое слово.

Он слушал молча, стоя у окна её квартиры. Лицо становилось всё более каменным. Челюсть сжималась.

Когда она закончила, он закрыл глаза и медленно выдохнул.

– Асторон, – прошептал он, и в голосе прозвучало столько оттенков. Облегчение. Благодарность. Страх. – Я не думал, что он придёт так быстро.

– Он сказал, что на твоей стороне.

Омен открыл глаза, повернулся к ней. В его взгляде плясали тени – древние, глубокие.

– Асторон всегда был на моей стороне. Даже когда не должен был. – Он подошёл, сел рядом.

Он взял её руку, переплёл их пальцы.

– Если он сказал, что ты прошла испытание, значит, он видит в тебе то, что вижу я.

– А что ты видишь?

Омен посмотрел ей в глаза – и в его взгляде была вся нежность мира.

– Свет.

Он поцеловал её руку нежно.

– Но он сказал правду, Нэтали. Совет расколот. И Мордаг…

Голос оборвался.

– Кто он?

Омен молчал долго. Потом встал, прошёлся по комнате.

– Мордаг – это воплощение войны. Амбиций. Разрушения. Один из сильнейших.

Он остановился, глядя в окно на ночной город.

– Он всегда считал, что моё место должно принадлежать ему.

– И теперь он видит шанс, – закончила Нэтали.

Храм Совета. Та же ночь.

Мордаг стоял в опустевшем зале, глядя на пустое кресло Омена. Факелы отбрасывали длинные тени на стены, заставляя руны на столе пульсировать тревожным красным светом.

– Асторон защитил её, – произнёс он вслух, обращаясь вникуда. – Назвал достойной.

Он усмехнулся – звук, от которого, казалось, содрогнулись даже камни.

– Тогда пусть увидит, что бывает, когда смертная решает стать равной богам.

Мордаг поднял руку, и тьма в зале сгустилась – живая, извивающаяся, голодная. Из теней начали проступать фигуры. Закованные в чёрные доспехи, без лиц, без имён – живое оружие.

– Готовьтесь, – произнёс Мордаг, и голос прогремел ядовитым торжеством. – Мы идём на Землю.

Охота началась.

Глава 18

Второй

«Зависть – это не эмоция.

Это огонь, который пожирает изнутри, пока не останется ничего, кроме пепла и ярости.

Это яд, что превращает величие в безумие.

Это тень, что следует за каждым, кто ей поддаётся».

Мир Семи Солнц. Покои Мордага.

Он стоял перед зеркалом из чёрного обсидиана – не просто камня, а застывшего крика вселенной, в котором отражалась не его внешность, а бесконечная тьма между мирами.

Высокий. Широкоплечий, словно сама гора обрела плоть. Кожа цвета обожжённой бронзы – каждый шрам был историей павшей цивилизации. Волосы – длинные, чёрные с красными прожилками, словно пропитанные кровью забытых богов. Глаза горели алым пламенем, в котором плясали тени тысячелетних войн и отражались лица тех, кто посмел встать на его пути.

Мордаг – Воплощение Войны, Разрушения и Ярости.

Один из Семи Хранителей.

Сильнейший воин во всех измерениях.

Но всегда – второй.

Всегда в тени его.

Воздух в покоях был тяжёлым, раскалённым, пропитанным яростью хозяина. Мордаг провёл ладонью по зеркалу, и его пальцы оставили светящиеся борозды. Поверхность зарябила, затрещала, и из глубины хлынули воспоминания – острые, как осколки разбитого стекла.

Тысяча лет назад. Мир Огненных Цепей.

Два воина стояли на поле битвы среди сотен тысяч павших врагов.

Земля дымилась. Небо было разорвано в клочья – сквозь трещины в реальности просачивался первозданный хаос, и воздух горел от одного прикосновения. Тела Теневых Титанов лежали горами – существа ростом с небоскрёбы, каждое из которых могло расколоть континент одним ударом. Их чёрная кровь растекалась озёрами, шипела, выжигая землю.

Мордаг стоял в эпицентре резни.

Весь в крови – своей и чужой. С разбитым щитом, который всё ещё дымился от последнего удара. Тяжело дышащий, каждый вдох отдавался болью в рёбрах. Он только что уничтожил армию в одиночку. Один против легиона.

Он победил.

Это должно было стать его триумфом. Его величайшим часом. Моментом, когда весь Совет признает: Мордаг – сильнейший.

Но рядом стоял Омен Саар.

Не запыхавшийся. Не раненый. Даже не вспотевший. Чистый, словно не сражался вовсе, а просто материализовался из воздуха. Безупречен. В руке – меч из чистого света, не покрытый кровью, потому что его враги не умирали. Они просто переставали существовать.

Стирались из реальности, как ошибка, исправленная рукой бога.

– Хорошая работа, Мордаг, – сказал Омен, глядя на поле. Голос спокойный, почти тёплый. – Ты спас этот мир.

В груди Мордага что-то сжалось.

– Мы оба спасли, – огрызнулся он, и кровь брызнула из губ.

– Ты сражался. Я завершил. – Омен повернулся к нему, и в глазах не было злобы. Не было триумфа. Только констатация факта, холодная, как смерть вселенной. – Так всегда было, Мордаг. Так всегда будет.

Мордаг почувствовал, как ярость поднимается из самой глубины его существа – не просто гнев, а нечто первозданное, рождённое вместе с первыми звёздами. Он сжал кулаки так, что кости заскрипели.

– Однажды я докажу, что я сильнее, – прорычал он, и голос был как раскат грома. – Сильнее тебя. Сильнее всех.

Омен посмотрел на него долго. Слишком долго. В этом взгляде было понимание, которое Мордаг ненавидел больше всего. Потом Омен тихо сказал:

– Сила – не в том, чтобы быть сильнейшим, брат. Сила – в том, чтобы знать, когда остановиться.

И ушёл.

Просто развернулся и пошёл сквозь поле трупов, не оглядываясь.

Оставив Мордага стоять среди гор поверженных врагов, сжимающим рукоять меча так яростно, что металл – выкованный в сердце нейтронной звезды – треснул, как гнилая ветка.

Зеркало дрогнуло. Изображение размылось, словно кто-то провёл по нему окровавленными пальцами. Потом показало другое воспоминание – ещё более болезненное.

Пятьсот лет назад. Совет Семи.

Голосование за Верховного Хранителя.

Зал Совета был огромным, окружённый стенами из застывшего времени. За круглым столом сидели Семь: величайшие существа мироздания, каждое из которых могло переписать законы физики усилием воли.

Мордаг стоял перед ними, уверенный в победе.

Он провёл три столетия, доказывая свою силу. Сокрушил больше врагов, чем все остальные Хранители вместе взятые. Спас больше миров. Погасил больше войн.

Он заслужил этот титул.

Он выстрадал его кровью, болью и яростью сражений.

– Все за Мордага? – спросил Асторон, его голос звучал, как эхо.

Три руки поднялись. Медленно. Неуверенно.

Тишина натянулась, как струна перед разрывом.

– Все за Омена?

Четыре.

Снова.

Каждый раз выбирают его.

Мордаг смотрел на поднятые руки, и в его груди что-то сломалось. Не метафорически – он почувствовал это физически. Треск. Словно внутри его сущности что-то раскололось пополам и больше никогда не срастётся.

– Почему? – выдохнул он, глядя на Асторона. Голос дрожал. – Почему он? Я сильнее. Я быстрее. Я уничтожил больше врагов, чем любой из вас видел за всю вечность!

– Потому что Омен понимает равновесие, – ответил Асторон спокойно, и в этом спокойствии была жестокость. – Ты понимаешь только силу.

– Сила – это всё! – взревел Мордаг, и воздух задрожал от мощи его голоса.

– Нет. – Омен встал, и всё успокоилось. – Сила – это инструмент. Равновесие – это цель. Ты путаешь одно с другим, Мордаг. Ты всегда путал.

Мордаг шагнул к нему, глаза полыхали красным пламенем:

– Я сильнее тебя. Я всегда был сильнее. В честном бою я разорву тебя на части!

– Может быть, – согласился Омен, и в голосе не было ни тени сомнения. – Но быть сильнейшим не значит быть правым.

– Однажды, – прошипел Мордаг, наклоняясь так близко, что их лица были в дюйме друг от друга, – ты пожалеешь об этих словах. Однажды я докажу, что твоё драгоценное равновесие – ложь. И Совет увидит, что я был прав.

Омен посмотрел на него долго. Потом на его лице появилось выражение, которое Мордаг возненавидел больше всего на свете.

Жалость.

Не презрение. Не гнев. Не страх.

Жалость.

Словно Мордаг был ребёнком, который не понимает, как устроен мир.

И это было хуже любого оскорбления. Хуже любой раны. Хуже тысячи поражений.

Зеркало потемнело, образ растворился. Мордаг отвернулся, сжав челюсти так, что зубы заскрипели. По венам текла лава. Мышцы напряглись, готовые разорвать всё вокруг.

Всегда второй. Всегда в тени.

Сильнейший воин Совета – но не Верховный.

Потому что Омен «понимает равновесие». Потому что Омен «знает, когда остановиться». Потому что Омен – идеален.

Он провёл рукой по столу, и на поверхности вспыхнули карты миров – десятки, сотни, тысячи мерцающих точек. Все под защитой Совета. Все под властью Омена. Каждая – напоминание о том, кто главный.

– Но теперь, – прошептал Мордаг, и в голосе была ядовитая, торжествующая радость, – у тебя есть слабость.

Он щёлкнул пальцами, и в воздухе возникло изображение.

Нэтали Гейл. Идёт по улице с кофе в руках, телефон у уха. Смеётся над чем-то. Обычная. Смертная. Хрупкая, как бабочка под сапогом исполина.

Его слабость. Трещина в идеальной броне.

– Ты всегда был безупречен, Омен, – сказал Мордаг, обращаясь к пустоте. – Холоден. Рационален. Неуязвим. Поэтому Совет выбрал тебя. Поэтому ты всегда был сильнее меня.

Он наклонился к изображению, и огонь в глазах разгорелся еще ярче.

– Но теперь ты полюбил. И любовь – это цепь, которую я использую, чтобы ею же тебя задушить.

Улыбка растянула его губы – холодная, жестокая, полная тёмного восторга.

– И когда ты сломаешься, весь Совет увидит правду: ты не бог. Ты слаб. Как и все, кто позволяет себе любить.

Он прошептал её имя – и в этом шёпоте звучал приговор всему, чем Омен дорожил.

В улыбке Мордага не было радости – только холодная уверенность того, кто знает: сломать можно не тело, а веру.

Земля. Ночь. Квартира Нэтали.

Она спала, обнимая его подушку, пропитанную запахом сандала и грозы.

Омен ушёл час назад – стабилизация разлома, какие-то петли, рутина. Обещал вернуться к утру. Поцеловал в лоб, накрыл одеялом, сказал «жди меня». И она ждала – даже во сне.

Квартира была тихой. Только гул города за окном – машины, далёкие сирены, голоса пьяных студентов. Нормальная ночь. Безопасная.

Обманчиво.

Вдоруг воздух дрогнул, стал холоднее. Темнота сгустилась в углу комнаты – из неё вышли они. Двенадцать Теней. Бесшумные, как кошмар. Безжалостные, как смерть. Реальные, как боль.

Нэтали проснулась от холода – резкого, пронизывающего до костей. Того, что не имеет ничего общего с температурой. Холода отсутствия.

Открыла глаза и увидела их. Они стояли вокруг кровати кольцом. Красные глаза горят в темноте. Тела текут, дрожат, словно не до конца материализовались в этой реальности.

Нет. Это сон. Это должен быть сон.

Она попыталась пошевелиться. Крикнуть. Убежать. Но тело не слушалось.

Открыла рот, чтобы крикнуть…

Одна из Теней взмахнула рукой, и звук умер в горле. Просто исчез. Воздух сгустился, придавил её к кровати. Тело окаменело – руки, ноги, даже пальцы. Ничего не слушалось. Только сердце билось – бешено, отчаянно, как птица в клетке.

Ужас сжал горло.

Омен, – думала она, пытаясь дышать сквозь панику. – Помоги!

Но он был слишком далеко. В другом мире. В другом измерении.

Одна Тень наклонилась над ней – плавно, неестественно, словно у существа не было костей. Голос прозвучал не в ушах, а в голове – царапающий, ледяной:

«Наш господин хочет видеть тебя, смертная».

Нет, нет, нет.

Нэтали попыталась пошевелиться, кричать, бороться. Но тело было предательски каменным. Только слёзы текли по щекам – горячие, бессильные.

Омен

Тень коснулась её лба когтем – холодным, острым, как льдинка в сердце и мир погрузился во тьму.

А где-то в бездне между мирами Мордаг улыбнулся. Медленно. С тем особым выражением, в котором уже не было эмоции – только предвкушение неизбежного.

Глава 19

Мир временных петель

«Время – не река, а океан с разными глубинами. Одни тонут в секундах – другие проживают века в одном мгновении».

Есть места, где само время сходит с ума. Где прошлое не уходит, а повторяется, пока не истлеет в собственном пламени.

И даже боги там могут потеряться.

Мир временных петель был не местом – он был ошибкой. Фрагментом реальности, вывернутым наизнанку. Здесь время кружилось, как бешеное животное, рвущее собственный хвост в попытке освободиться от боли, которую само же и создавало.

Омен Саар стоял на краю скалы из чёрного базальта, глядя в бездну, где кипела лава. Но текла она неправильно – то вспыхивала ярче, будто кто-то прибавил контрастность в самой картинке реальности, то тускнела до тлеющих углей, то и вовсе текла вспять, поднимаясь по склонам против всех законов физики. Это было похоже на плёнку, которую перематывают туда-сюда, не в силах найти нужный кадр, застревая в одном и том же мгновении снова и снова.

С каждым повтором пейзаж менялся едва заметно, но менялся: камень раскалывался в другом месте, дым поворачивал против ветра, эхо задерживалось на долю секунды дольше или короче, звёзды в небе мигали, гасли, загорались снова в другой конфигурации. Омен чувствовал, как сама ткань времени дрожит под ногами – не физически, а на том уровне, где материя встречается с концепцией, где законы перестают быть законами и становятся лишь предположениями.

Мир дышал рваными вдохами, не зная, когда наступит конец фразы, не помня, где был её начало.

Омен закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на единственном, что ещё держало его в здравом уме. Он чувствовал Нэтали где-то далеко – слабый, тёплый пульс на самой границе восприятия, как далёкий маяк в шторм. «Я вернусь», – обещал он пустоте, зная, что она не услышит, но надеясь, что сама мысль как-то дотянется через миры.

Пустота не отвечала. Только шипение лавы – повторяющееся, зацикленное, как заевшая пластинка. И гул вечности, что пел одну и ту же ноту миллион лет подряд, не зная усталости и покоя.

Омен открыл глаза и шагнул в петлю.

Под ногами треснула порода, и из трещины вырвался жар – не просто горячий, а древний, обжигающий даже кожу Хранителя, того, кто выдерживал температуры умирающих солнц. Запах серы бил в нос так сильно, что глаза слезились. Дым поднимался спиралями, скручивался в идеальные кольца, похожие на символ бесконечности, и исчезал в никуда.

Перед ним поднималась башня – не построенная руками или магией, а выросшая из самой земли, как гигантский окаменевший крик боли. Вся в трещинах, из которых сочилась лава, как кровь из свежих ран, вся опутанная тропами света, что пробегали по её поверхности снизу вверх и сверху вниз одновременно, создавая головокружительную иллюзию движения, которая не двигалась. На вершине башни пульсировала петля – клубок света и тьмы размером с небольшое солнце, где прошлое, настоящее и будущее переплетались в безумии, не в силах разделиться, не помня, как это делается.

Омен поднял руку, и пространство вокруг него затянулось рябью, как воздух над костром в жаркий полдень. В этой ряби он увидел себя – десятки, сотни, тысячи версий самого себя, каждая в своём моменте времени, каждая в своей вариации реальности. Один Омен стоял по колено в пепле, глядя на мёртвое небо с выражением абсолютного поражения. Другой падал в лаву, крича беззвучно, руки протянуты к небу, что не могло его спасти. Третий держал в руках что-то тёмное и пульсирующее – сердце мира или проклятие, он не мог понять. Четвёртый уходил прочь, сломленный, плечи опущены, не справившись с задачей. Пятый стоял на вершине башни и смотрел вниз на собственное мёртвое тело с любопытством, лишённым всякого ужаса.

Это были все ошибки, которые уже были совершены в других временных линиях, и те, что ещё будут совершены, если он не сделает всё правильно именно сейчас. Мир петель показывал не просто время – он показывал все исходы одновременно, где Омен Саар приходил сюда, и почти во всех них он проигрывал. Почти во всех он становился ещё одной тенью, застрявшей в этом проклятом месте навечно.

Омен сжал кулаки, чувствуя, как по венам течёт холод решимости. Он не мог позволить себе стать ещё одной неудачной версией. Слишком многое было на кону. Слишком многие зависели от него. Она зависела от него.

Он шагнул к башне, и мир вокруг содрогнулся, будто сама реальность пыталась оттолкнуть его, предупредить, что дальше будет только хуже. Но Омен не остановился. Потому что где-то там, за пределами этого безумного мира, Нэтали ждала его возвращения. И он не мог, не имел права её подвести.

Башня встретила его гулом, который был не столько звуком, сколько давлением на барабанные перепонки, на сознание, на саму душу. Каждая ступень отзывалась эхом, которое не исчезало, как положено, а множилось в геометрической прогрессии. Один шаг – одно эхо. Второй шаг – десять эхо. Третий – сотня. К тому моменту, как он поднялся на десятую ступень, звук стал оглушительным, будто тысячи Оменов шагали за ним по пятам – армия призраков, созданная самим временем из его же собственных движений.