Хранитель Баланса

– Это осколок рассвета, – сказал он просто, беря украшение и застёгивая ей на шее, пальцы задержались на мгновение на её коже. – Чтобы у тебя было утро, даже если ночь затянется.

– Ты неисправим.

– Твой диагноз, – он улыбнулся, и улыбка была такой мягкой, что у неё защемило сердце.

Она наклонилась, целуя его – медленно, нежно, вкладывая в поцелуй всё то, что не могла выразить словами. Он ответил, притягивая её ближе, и мир сузился до них двоих, до тепла их тел, до биения сердец в унисон.

Поцелуй углубился, стал жарче, настойчивее, требовательнее. Его пальцы скользнули в её волосы, распуская растрёпанный пучок, и тёмные локоны рассыпались по плечам водопадом. Он провёл по ним ладонью, словно прикасался к чему-то драгоценному и хрупкому.

Нэтали выдохнула ему в губы, внутри разгоралось что-то жаркое и неудержимое, что-то, что требовало большего. Её руки скользнули под его рубашку, по горячей коже, ощущая напряжение мышц под пальцами.

Он хрипло прошептал ее имя, отстраняясь на мгновение. В его глазах плясали тени – тёмные, глубокие, полные едва сдерживаемого желания.

– Не останавливайся, – чуть слышно произнесла она, притягивая его обратно.

Он провёл губами по её шее, задерживаясь на пульсирующей точке у основания горла, и она почувствовала, как по телу пробежала дрожь. Камень на цепочке между ними вспыхнул ярче, отзываясь на биение их сердец – два ритма, сливающихся в один.

Город за окном стал размытым морем огней, расфокусированным и далёким. Время замедлилось, превратившись в череду мгновений – его дыхание на её коже, её смех, приглушённый поцелуем, переплетение пальцев, шёпот имени.

Он был осторожен, невероятно нежен, как будто боялся разбить её одним неверным движением.

– Я не из стекла, – прошептала она, глядя ему в глаза.

– Для меня – да, – ответил он, проводя большим пальцем по её нижней губе. – Самое хрупкое чудо, которое мне довелось держать в руках.

Одежда исчезала медленно – между поцелуями и паузами, наполненными взглядами, в которых можно было утонуть. Каждое прикосновение становилось обещанием, каждый вздох – признанием в том, что не поддавалось словам.

Он целовал каждый её изгиб, каждую родинку, словно составлял карту её тела – чтобы найти дорогу назад, даже если вселенная разделит их на тысячелетия и световые годы.

Его сила ощущалась даже сквозь сдержанность – под кожей дремлело что-то древнее, могущественное, способное разрушить вселенные, – но в этот момент он был просто мужчиной. Её мужчиной.

Волны накатывали одна за другой – медленные, глубокие, захлёстывающие с головой. Они двигались в унисон, как прилив и отлив, как дыхание самого мира, как вращение планет вокруг звезды.

Где-то между вздохом и стоном, в шёпоте имён, граница между ними стёрлась окончательно. Осколок рассвета на её шее пылал, отбрасывая золотистые блики на потолок – словно внутри квартиры взошло собственное маленькое солнце. Кульминация пришла как цунами, смывающее всё – мысли, страхи, границы. Они замерли, прижавшись друг к другу, дыша в унисон, два тела, слившиеся в одно.

– Я люблю тебя, – прошептал он в тишину, и голос прозвучал надломлено, уязвимо.

Она почувствовала, как слёзы жгут глаза, но это были слёзы счастья, переполняющего до краёв.

– Я знаю, – прошептала она. – Я тебя тоже.

Они лежали, укрытые пледом, сплетённые в объятиях так тесно, что невозможно было понять, где заканчивается один и начинается другой. За окном жизнь продолжалась – машины гудели, люди спешили куда-то, мир вращался, – но для них время остановилось.

– Не хочу, чтобы этот вечер заканчивался, – призналась она, утыкаясь лицом в его грудь.

– Тогда не будем заканчивать, – ответил он, целуя её в висок. – Пусть длится вечно.

Но вечность, как всегда, оказалась слишком короткой, слишком хрупкой, слишком человеческой. В этот момент в его сознании вспыхнул знак – холодный, как осколок льда, принесённого из другого мира. Руны мерцали, пульсировали настойчиво, требовательно.

Она почувствовала, как его тело напряглось, и поняла это ещё до того, как он заговорил.

Прижавшись лбом к его груди, прошептала:

– Нет… не сейчас.

Он закрыл глаза, выдохнув так, словно ему было физически больно.

– Нарушение Баланса, – сказал он тихо. – Третье измерение. Что-то прорвалось.

– Но…

– Баланс не ждёт. – Он взял её лицо в ладони, заставляя посмотреть на себя. – Прости.

Она сжала его руки сильнее, впиваясь пальцами в кожу:

– Сколько на этот раз?

– Не знаю. Может, день. Может, месяц. – Он поцеловал её в лоб, в веки, в кончик носа. – Время там течёт иначе.

– Я буду ждать, – сказала она твёрдо, хотя внутри всё сжималось от страха.

– Знаю. – Он коснулся губами её губ – коротко, но вкладывая в этот поцелуй всё, для чего у человеческого языка просто не существовало слов.

Он коснулся камня на её шее:

– Пока он светится, я жив.

Она кивнула, не в силах говорить, боясь, что голос сорвётся.

Он встал, и тени начали сгущаться вокруг него, ползти по полу, обвивать его тело, как живые существа, зовущие домой.

– Омен, – позвала она, и голос прозвучал отчаянно.

Он обернулся, и в глазах плескалась боль.

– Вернись.

Он улыбнулся – грустно, но тепло, с обещанием, которое не нуждалось в словах. Шагнул в темноту, и воздух вокруг содрогнулся, словно сама реальность сопротивлялась его уходу. Стекло покрылось инеем на мгновение, потом растаяло, оставив мокрые следы.

За окном рассвет только начинал пробиваться сквозь ночь – не зная, что его частицу одна земная женщина держит в ладони. Город просыпался, а Нэтали всё сидела на диване, не отрывая взгляда от пустоты рядом.

Любить бога значило ждать. Привыкать к расставаниям. Верить в возвращения – и бояться их отсутствия.

Но камень светился. А значит, где-то там, в другом измерении, между мирами, за пределами её реальностями, он был жив. Сражался. Защищал. И помнил о ней.

И этого, думала она, сжимая камень сильнее, должно быть достаточно. Должно.

Глава 16

Совет Семи

«Малейшее колебание способно породить волны, что дойдут до самых краёв мира».

Храм Совета покоился в складке бытия, над которой время не имело власти. Среди висящих в вечности гор, под светом семи солнц, он возвышался – вырезанный из самой ткани космоса, из материи, которая существовала до всего.

Купол из зеркального камня отражал небо, которого не было. Или небо, которое было везде одновременно – бесконечность, свёрнутая в точку. Пол из чёрного оникса, отполированного до невозможного совершенства, хранил следы миллионов эпох. Если приглядеться, в его глубине можно было найти отражения давно погибших миров.

В центре зала возвышался круглый стол, выкованный из метеоритного железа – осколка первой звезды, погасшей при рождении вселенной. На его поверхности неустанно струились руны, живые и пульсирующие, как дыхание миров. Они меняли форму, цвет, смысл – записывая судьбу каждого мгновения, каждого выбора, каждой смерти.

Семь кресел.

Семь голосов.

Семь воплощений воли мироздания.

Но одно кресло пустовало.

– Уже три круга солнц, – голос Мордага прозвучал как удар молота по наковальне, заставляя факелы вздрагивать. – Три полных оборота светил, и наш Хранитель не явился на Совет.

Он выплюнул последнее слово, будто яд.

– Где он, Асторон? – Мордаг медленно обвёл взглядом стол, задерживаясь на каждом. – Где твой друг, твой богоподобный брат по оружию? Утонул в своих человеческих слабостях? Или, может, он нашёл нечто более важное, чем клятва, связывающая нас тысячелетиями?

Пламя факелов качнулось, будто от дыхания гнева.

Мордаг стоял, опершись костяшками о край стола – массивный, широкоплечий, излучающий первобытную силу. Его доспех из тёмной стали, испещрённой шрамами тысячи битв, поглощал свет. Лицо – грубо вытесанное, как будто создатель устал на полпути и оставил черты наполовину завершёнными. Но при этом опасно красив. Челюсть – квадратная, упрямая. Глаза – чёрные с прожилками красного, как угли в пепле – горели так, что казалось, они прожигают сам воздух.

Это были глаза того, кто видел рождение и смерть империй. И наслаждался обоими.

Асторон молчал.

Он сидел прямо, не сутулясь – воплощение древней силы, которой не нужно кричать о себе. Его броня из белого металла, неизвестного даже большинству миров, отливала серебром в полумраке Храма. Длинные волосы цвета пепла – цвета первого дыма – спадали на плечи, обрамляя лицо, в котором время будто застыло.

Черты его были точёные, почти совершенные. Высокие скулы, прямой нос, плотно сжатые губы. Но это была красота мраморной статуи – холодная, отстранённая, лишённая живого тепла.

Только глаза выдавали. Серебряные, без зрачков, светящиеся внутренним светом – они смотрели сквозь время. Сквозь иллюзии. Сквозь ложь. И сейчас в них читалась боль. Глубокая. Старая. Та, что копилась веками.

– Ты судишь слишком поспешно, Мордаг, – произнёс Асторон спокойно, но каждое слово было пропитано силой, которая заставляла саму реальность прислушиваться. – Омен выполняет свой долг. Он на Земле.

Повисла тишина. Потом взорвалась.

– Земле?! – Варгон ударил кулаком по столу, и метеоритное железо зазвенело, как колокол. – Ты хочешь сказать – в мире смертных? Мы не ступали туда тысячелетия! Не с тех пор, как…

Он осёкся, но все знали, что он хотел сказать. С тех пор, как у смертных появился свой Бог.

Варгон был похож на гору. Огромный, монолитный, непоколебимый. Его доспех – из тёмного железа, покрытого руническими письменами – выглядел скорее как часть его тела, чем защита. Лицо – широкое, с тяжёлым подбородком и глубоко посаженными глазами цвета стали. Он был воином, для которого существовали только два состояния: война и подготовка к войне.

– Но… – голос Ксерона прозвучал неуверенно, почти по-юношески. – Что он ищет среди тех, кто живёт и умирает быстрее, чем горит свеча?

Ксерон был самым молодым из Семи – если понятие «молодой» вообще применимо к существам, пережившим рождение звёзд. Его фигура была стройной, почти хрупкой на фоне массивных собратьев. Волосы – короткие, цвета песчаных дюн – торчали в беспорядке, будто их трепал вечный ветер. Глаза переливались ртутью и молниями, меняя оттенки от серебра до ослепительно-белого.

Он сидел, подавшись вперёд, изучая лица старших братьев – ища ответы, пытаясь понять. Ксерон всегда был таким. Беспрекословно преданным. Выполняющим приказы без вопросов. Но сейчас в его глазах мелькало смятение.

Мордаг усмехнулся – звук, от которого даже тени дрогнули.

– Не что, юный Ксерон. Кого.

– Следи за языком, – тихо сказал Асторон, и температура в зале упала на несколько градусов.

– А если нет? – Мордаг шагнул ближе, обогнув стол. Каждый его шаг отдавался гулом. – Все мы видим, что с ним происходит. Он стал мягок. Он спасал людей. Вмешивался в судьбы. Нарушал баланс.

Остановился прямо напротив Асторона, склонился, упёршись руками в подлокотники его кресла.

– Ради одной смертной. Ради неё.

Безмолвие повисло в воздухе, подобно отточенному лезвию гильотины.

В дальнем конце стола, окутанный тенями настолько плотными, что его фигуру едва можно было разглядеть, сидел Нерак – Голос Пустоты. Он не двигался. Не говорил. Просто был – как провал в реальности, как дыра в ткани мира. Его лицо было скрыто капюшоном, но все чувствовали его взгляд – холодный, бесконечный.

Когда Нерак заговорил, его голос донёсся словно со дна колодца, уходящего в небытие:

– Её имя – Нэтали Гейл.

Слова эти упали в тишину, точно камни, брошенные в застоялую воду.

– Благодарю, Нерак, – процедил Мордаг, выпрямляясь. – Ты, как обычно, осведомлен лучше, чем готов признать.

Он снова повернулся к Асторону, и в его глазах плясало торжество.

– И если шепот моих теней не лжет, он связал свою суть с её душой.

– Это ложь, – отрезал Асторон, и голос его лязгнул сталью.

– Жаждешь доказательств?

Мордаг щелкнул пальцами, и над метеоритным железом расцвело видение. Вихрь мерцающей тьмы развернулся в воздухе причудливым цветком из дыма и затаенной боли; само пространство прогнулось под его весом.

Изображение дрожало, оно было размытым и зыбким, но детали проступали беспощадно чёко. Омен, склонившийся над темноволосой женщиной. Его рука – та самая десница, что сжимала клинки, созданные до начала времен, – заметно подрагивала, когда он касался её щеки. Свет вокруг них шел рябью, будто вселенная корчилась в муках, не в силах вынести подобного соприкосновения. А затем последовала вспышка энергии – ослепительная, разрывающая ткань пространства в клочья.

Видение погасло. Совет загудел – негромко, но от этого гула стены Храма затряслись.

– Он нарушил Закон Единства, – холодно произнёс Нерак, его голос заполнил каждый угол зала. – Связь с живым миром создаёт разлом. Трещину. Слабость в ткани реальности.

– Трещину, которую уже чувствуют миры, – добавил Рогул.

Рогул сидел неподвижно, почти сливаясь с тенью. Его доспех был чёрным, как крыло ворона, а лицо – скрыто за маской без прорезей для глаз. Но все знали, что он видит. Всё. Особенно страх. Он питался страхом.

– В пространстве Эйларис зафиксированы отклонения, – продолжил Рогул, его голос был странно мягким, обволакивающим – как шёпот перед ударом ножа. – Временные петли. Разрывы в причинности. Существа, которые не должны были родиться, приходят в мир. А те, кто должен был жить – гаснут.

– И это только начало, – добавил Мордаг, распрямляясь во весь рост. Он обвёл взглядом Совет, и в его глазах плясал огонь амбиций. – Я требую смещения Омена Саара с места Верховного Хранителя.

Тишина. Абсолютная. Даже дыхание замерло.

– Это кощунство, – тихо произнёс Варгон, его голос гремел, как удар молота о сталь.

– Это реальность, – отрезал Мордаг. – Он утратил право вершить судьбы. Его место займёт тот, кто не поддаётся человеческим слабостям. Тот, кто готов делать то, что необходимо.

– Ты говоришь о себе, – с холодной усмешкой произнёс Асторон.

– Я говорю – о равновесии! – взревел Мордаг.

Его глаза полыхнули пламенем, и от этого даже тени дрогнули, съёжившись в углах зала.

– Он позволил смертной изменить ход мира! Если мы не остановим её, эта женщина разрушит всё, что мы хранили! Миры рухнут! Реальность треснет! И всё – из-за того, что наш Хранитель Баланса решил, что одна человеческая жизнь важнее судьбы вселенной!

– Смерть одной смертной не спасёт равновесие, – спокойно ответил Асторон. Его голос был тих. Но в нём звучала сила, которая заставляла слушать. – Ты стал слишком похож на тех, кого взялся судить, Мордаг. Ты дышишь ненавистью. Быть может, это ты заражен слабостью? Быть может, мне стоит поднять вопрос о твоем пребывании в Совете?

– Попробуй, – прошипел Мордаг, склоняясь так близко, что их лица разделяли считанные дюймы.

– Нет, – ответил Асторон, не отводя взгляда. – Я лишь помню, что у любого равновесия есть цена. Но иногда ее не должно оплачивать кровью невинных.

Он поднялся – медленно, величаво, как восходит луна над затихшим миром. Пространство в зале ощутимо дрогнуло. Факелы вспыхнули нестерпимо ярко, озаряя его лик, и впервые за бессчетные века в серебряных глазах проступило нечто иное, кроме отстраненности.

Гнев. Древний, тихий и абсолютный.

– Если Омен пал, я удостоверюсь в этом лично, – произнес он, обводя Совет тяжелым взглядом. – Если он переменился – я объявлю ему об этом в лицо. Но если он прав…

Он выдержал паузу, позволяя словам обрести вес.

– …тогда пусть Совет сам решает, кто из нас забыл, что значит быть Хранителем.

Ответа не последовало. Ксерон первым отвел взгляд, судорожно сжав подлокотники. Варгон угрюмо уставился в столешницу. Рогул остался неподвижной тенью. Нерак хранил молчание . Лишь Мордаг не отвёл взора – в его глазах ярость мешалась с чем-то неуловимо горьким. Пониманием того, что в этой схватке воль он проиграл. По крайней мере, сейчас.

– Куда ты направишься? – спросил Ксерон, когда Асторон уже шел к выходу, и его шаги гулко отдавались в тишине ониксового зала.

– Туда, где берет начало его путь.

– На Землю? – усмехнулся Мордаг, но в усмешке не было веселья. – Опустишься к людям? Будешь ходить среди мух-однодневок?

– Нет, – ответил Асторон, не оборачиваясь. Он остановился на пороге, где свет семи солнц пробивался сквозь зеркальный купол. – Поднимусь к нему.

С этими словами он шагнул в свет. Из пола поднялся столб сияния – не огонь, не молния, а чистая, первозданная энергия. Белая. Ослепительная. Из тех времён, когда вселенная ещё не знала тьмы. Тело Асторона растворилось в нём, будто никогда и не существовало.

Зал вновь окутали сумерки. Мордаг медленно вернулся к своему престолу и сел, сжав металл подлокотников с такой силой, что тот жалобно застонал.

– Он выгораживает его, – прорычал он. – Асторон покрывает предателя.

– Омен не предатель, – тихо возразил Ксерон. – Он просто…

– Просто что? – Мордаг вскинулся, и юный воин невольно отпрянул. – Просто поддался чарам? Просто решил, что одна смертная жизнь стоит гибели неисчислимых миров?

Ксерон не нашел слов для ответа.

– Мы все приносили клятву, – продолжал Мордаг, глядя в пустоту перед собой. – Отречься от своего «я» во имя долга. Стать клинком. Стать щитом. Мы выжигали в себе привязанности и слабости – всё, что могло сделать нас уязвимыми.

Он сжал кулак, и в воздухе с треском рассыпались искры.

– А он осквернил это обет.

– Может, он просто устал, – тихо произнёс Варгон.

Взоры всех присутствующих обратились к нему. Великан не поднимал головы, созерцая свои ладони – огромные, изборожденные шрамами и памятью о битвах.

– Сколько веков мы ведем эту войну? – спросил он, и голос его походил на рокот обвала. – Сколько миров мы «спасли», и сколько цивилизаций стерли в пыль во имя этого великого Равновесия? Тысячи лет. Миллионы смертей.

Он медленно поднял на них глаза.

– Может быть, Омен просто нашел причину, чтобы наконец остановиться.

Мордаг вскочил так резко, что тяжелое кресло с грохотом отлетело назад.

– Если и ты склоняешься на его сторону…

– Я не выбираю сторон, – оборвал его Варгон, и голос его загремел под сводами. – Я верен Совету. Был и остаюсь. Но это не лишает меня способности понимать Омена.

Он поднялся, возвышаясь над столом – несокрушимая гора плоти и стали.

– Ты хочешь его судить? Суди. Хочешь занять его место? Попробуй. Но не питай иллюзий, что мы все слепо последуем за тобой.

Мордаг долго и пристально вглядывался в его лицо. Затем его губы тронула усмешка, пропитанная таким ядом, который мог бы отравить бессмертного.

– Хорошо, – произнёс он тихо. – Пусть Асторон идёт к нему. Пусть судит. Пусть смотрит в глаза Омену и решает, кто он теперь – брат или враг.

Он повернулся к остальным.

– А я найду эту женщину.

– Нэтали Гейл? – переспросил Ксерон.

– Да. – Мордаг осклабился, и эта улыбка была страшнее любого объявления войны. – Если вырвать корень, древо неизбежно засохнет. Если Омен так дорожит ею, пусть узрит, какова участь смертной, посмевшей встать вровень с богами.

– Ты намерен убить её, – это не было вопросом. Нерак констатировал факт.

– Нет, – бросил Мордаг, направляясь к выходу. В дверях он обернулся через плечо. – Я сотру её из самого бытия. Так, словно её никогда не существовало. Каждое воспоминание о ней, каждый оставленный след, каждое касание. Всё.

– Это повлечет за собой нарушение Закона Памяти, – предостерег Нерак.

– Законы! – Мордаг пренебрежительно фыркнул. – Они созданы для того, чтобы беречь Равновесие. А если сама эта женщина и есть брешь в Равновесии, то какой из законов весомее?

Никто не ответил.

– Именно.

С этими словами он исчез – не растворился в свете, как Асторон. Просто перестал быть там. Будто его вырезали из реальности.

Зал опустел. Остались лишь четверо: Варгон, Ксерон, Рогул и Нерак. Минуты текли в тягучем безмолвии.

– Как нам поступить? – едва слышно спросил Ксерон.

– Ждать, – отозвался Нерак. – Наблюдать. И выносить приговор.

– А если Мордаг совершит задуманное?

– Тогда Омен уничтожит Мордага, – без тени сомнения ответил Варгон.

– И начнётся война.

– Война между нами? – ужаснулся Ксерон.

– Война, которая разорвёт вселенную на части, – добавил Рогул. Он встал, его фигура растворилась в тени. – Я пойду готовиться. Советую и вам.

Один за другим они покидали чертог. Последним остался Нерак – Голос Пустоты. Он сидел неподвижно, укутанный вуалью теней, не сводя незримого взора с пустующего кресла Омена.

– Выбирай мудро, брат, – прошептал он в гулкую пустоту. – Ибо твоё решение определит судьбу не только миров. Оно решит, останутся ли боги богами…

Его голос растворился в тишине. А Храм Совета погрузился в ожидание.

Глава 17

Испытание

«Истинная сила не в том, чтобы побеждать, а в том, чтобы не отступить, когда победа невозможна».

Земля. Два дня спустя.

Нэтали сидела в парке, обхватив замёрзшими пальцами бумажный стаканчик с кофе. Утро застряло между сезонами – лето уже ушло, зима ещё медлила, и мир завис в этой неопределённости. Листья устилали дорожки толстым ковром – золотые, багряные, медные. Солнце пробивалось сквозь рваные облака, рисуя пятна света на скамейках.

Она приехала сюда просто чтобы подумать.

О статье, которую никак не могла дописать – слова будто растворялись, едва она пыталась их поймать.

О редакторе с его неудобными вопросами: «Нэтали, у тебя всё в порядке? Ты в последнее время какая-то рассеянная».

О том, что её жизнь за месяц перевернулась настолько резко, что она до сих пор не могла поверить в реальность происходящего.

О нём.

Омен был странным последние дни. Не холодным. Не отстранённым. Он по-прежнему обнимал её, целовал, смотрел так, будто она – единственное, что имеет значение во вселенной. Но под этим жило что-то ещё. Напряжение. Струна, натянутая до предела. Будто он ждал удара. Или боялся его.

Поздно ночью, когда он думал, что она спит, Нэтали чувствовала, как он встаёт и подходит к окну. Просто стоит там, глядя в темноту. Она пыталась спросить. Он только целовал её лоб: «Всё в порядке, любимая».

Но она чувствовала – ничего не в порядке.

Нэтали отпила глоток ещё тёплого напитка, наблюдая за утками на пруду – равнодушными к человеческим драмам, космическим тайнам, богам и судьбам. Они просто плавали, ныряли за хлебом, который бросала пожилая женщина на другом берегу.

Просто жили.

Как бы я хотела снова быть такой простой.

И тогда она это почувствовала.

Присутствие.

Тяжёлое. Давящее. Воздух вокруг сгустился, стал почти осязаемым – трудно дышать, трудно двигаться. Она медленно подняла голову.

И замерла.

Напротив, в нескольких шагах, стоял мужчина.

Будто был там всегда, а она только сейчас обрела способность его увидеть.

Высокий – выше любого человека, которого она встречала. Длинный чёрный плащ развевался на ветру, которого не было. Листья вокруг него лежали неподвижно. Утки на пруду замерли. Даже облака остановились в небе.

Всё застыло. Кроме него.

Волосы цвета пепла – не седые, а именно пепельные, как остатки сгоревшего мира – спадали на плечи, обрамляя лицо. Красивое. И пугающее. Потому что в этой красоте не было ничего живого.

Но глаза.

Серебряные. Не серые. Не голубые с оттенком снега. Серебряные. Без зрачков. Без радужки. Светящиеся изнутри, как расплавленный металл. И они смотрели на неё так, будто видели насквозь. Каждую мысль. Каждый страх. Каждую тайну.

Стаканчик с кофе дрогнул в её руках, расплескав несколько капель на джинсы. Она не заметила.

– Нэтали Гейл, – произнёс он.

Голос был низким, густым, почти материальным. Он оседал внутри, как давление, от которого невозможно увернуться. Слова не исчезали – они оставались в груди, тяжёлые и неподвижные.

Он шагнул ближе. Земля под его ногой потемнела. Листья, недавно сорвавшиеся с ветвей, в которых ещё хранилась пульсация лета, свернулись и пожухли – его присутствие высасывало жизнь.

Нэтали попыталась встать. Ноги не слушались.

– Меня зовут Асторон. Старейший из Братьев Совета Семи. Хранитель Клятв…

Он сделал паузу. Серебряные глаза сверлили её.

Воздух стал ещё тяжелее.

– Я – брат по оружию Омена Саара.

Омен. Имя прозвучало, как удар молнии.

– Вы… вы его знаете.

– Знаю? – Уголок губ Асторона дрогнул – почти усмешка, но без тепла. – Я сражался рядом с ним задолго до того, как в твоём мире появились первые письмена. Я был рядом, когда он давал клятву.