Сады, которые мы выжгли

А потом староста шепнула про то, что отпустят в 11:30. И в голове, ещё до того, как я это осознала, созрел дерзкий, безумный план. Мы знакомы сутки. Но что, если…

Я набрала сообщение, стирая и переписывая, пытаясь звучать не как одержимая, а как человек, у которого просто выдался свободный день.

Ника: Кстати, а во сколько ты сегодня с работы?

Он ответил почти сразу, будто ждал вопроса:

Дима: В идеале к 12:30, но если завал, то к часу.

У меня было время с 11:30. Я успевала доехать до центра. Сердце заколотилось в висках. Я закрыла глаза и на ощупь отправила подготовленную вторую фразу:

Ника: Меня тоже пораньше отпустили. Если освободишься и будет настроение, могу в центре быть. Погуляем, если хочешь.

Я ждала, что он сбавит обороты. Скажет «давай как-нибудь в другой раз» или «рано ещё». Всё-таки всего сутки. Какая встреча?

Но его ответ прилетел, отрезая все пути к отступлению.

Дима: Давай. Встретимся у ТЦ. Буду в 13:00.

И всё. Просто давай. Без колебаний. Без лишних слов. Такой же стремительный, как и наше знакомство. Он не боялся скорости. И в этот момент я поняла – а значит, и мне нельзя было бояться.

Я сразу написала подруге на 15:00. Страховка. Если всё пойдёт не так, у меня будет алиби и способ сбежать. «Всего пара часов, – твердила я себе. – Просто посмотреть в глаза человеку, с которым вчера говорила до ночи».

-–

День был таким тёплым и солнечным, что казалось – лето решило нагрянуть в гости посреди мая. Я стояла у входа в торговый центр, чувствуя себя немного нелепо в своих чёрных брюках, лёгкой кофте и с кожаной курткой в руках. Небольшой рюкзак и удобные кроссовки завершали образ «студентки, у которой просто выдался свободный день».

И тут я увидела его. Узнала мгновенно, ещё издалека. Он не просто выделялся – он разрезал собой праздную толпу, но не стоял на месте. Он шёл, чуть быстрее остальных, его взгляд скользил по лицам, выискивая знакомые черты. Высокий, почти на голову выше большинства прохожих. Тёмные, растрёпанные волосы. Даже на расстоянии были видны густые брови и резкие черты лица. Он был одет в серую спортивную кофту на молнии, расстёгнутую, под ней простая футболка, чёрные джинсы, те самые длинные белые носки и чёрные кроссовки. Чёрный рюкзак за спиной довершал картину.

Его взгляд на секунду зацепился за меня, проскользил мимо, а потом вернулся. И в ту же секунду его шаги изменили направление. Он шёл прямо ко мне. В его движении была та же спокойная уверенность, что и в его сообщениях.

Когда между нами осталось несколько метров, я увидела то, чего не могло быть на фотографии. Он слегка улыбался. Уголки губ дрогнули, будто против его воли, выдавая то же самое напряжение, что клокотало у меня внутри. Это была улыбка соучастника.

– Привет, – сказал он. Голос оказался ниже, чем я представляла, и в нём, сквозь привычную хрипотцу, проскальзывала едкая, едва уловимая дрожь. Он не просто констатировал факт. Он выдохнул это слово.

Вот он – этот парадокс, который я потом буду разгадывать годами. Взрослый, почти грубоватый с виду. Но в глазах – вопрос, а в голосе – та же робость, что и у меня. Он искал не игру. Он искал опору.

– Привет, – наконец выдавила я, и моё лицо расплылось в улыбке, уже неподдельной.

Мы пошли, не зная, куда. И очень скоро я поняла, что говорить буду в основном я. Слова вырывались наружу потоком – про колледж, про детей на практике, про дурацкого преподавателя. Он шёл рядом, слушал, изредка кивая или бросая короткую реплику. Он не был разговорчив. Но в его молчании не было скуки. Было внимание. Глубокое, сосредоточенное, от которого хотелось говорить ещё больше, раскрываться.

Через час я украдкой посмотрела на телефон. Было без пятнадцати три. Подруга отправила уже три сообщения. Я, не раздумывая, одной рукой набрала: «Извини, сорвалось, не смогу». И выключила звук. Запасной аэродром был закрыт. Я выбрала полёт вслепую.

Мы свернули в парк, нашли скамейку. И тут, в паузе между моими историями, меня осенило.

– А когда у тебя день рождения? – спросила я.

Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнула искорка азарта.

– А ты попробуй угадать.

– Нечестно! Дай хоть подсказку, месяц назови.

– Май, – наконец выдохнул он.

В голове пронеслось: «Конец весны. Тёплый. Как он»

– Двадцать пятое?

Он замер. Потом медленно кивнул.

– С первого раза. Везучая.

Я расхохоталась от неожиданности.

– Ого! А у меня 28 июля! Лев!

Он хмыкнул, и в этот раз его смех прозвучал чётче – короткий, звонкий, но резко оборвавшийся.

– Ну, поздравляю. Царь зверей, значит.

– А ты – Близнецы. Говорят, они не очень совместимы.

Он посмотрел на меня сомнительно, я бы сказала, слегка подозрительно.

– Ты в это веришь? В эти… гороскопы?

В его голосе не было насмешки. Было чистое непонимание. Человека, который живёт в мире фактов. И этот его практичный взгляд был для меня новым и завораживающим. Он не играл в мою игру. Он оставался собой.

-–

Солнце висело низко и рыжее. На часах было около шести.

– Ладно, пора по домам, – сказал он.

Мы зашагали к остановке, и наше общение не прервалось ни на секунду. Мы говорили обо всём и ни о чём одновременно. В какой-то момент, на ходу, я вставила:

– Меня, кстати, мама тут заберёт, она недалеко.

Он кивнул, не прерывая свою историю.

Мы пришли. Я была уверена, что стою, провожая его. А он стоял рядом, продолжая спор. Шли минуты. Мы просто продолжали разговаривать, стоя под розовеющим небом.

И только когда он спросил: «А мама-то твоя скоро? Уже полчаса прошло», – у меня в голове что-то заклинило.

– Ты чего всё не едешь? – выпалила я.

Он нахмурился.

– Я жду, пока тебя заберут. Не оставлять же тебя одну.

Мы уставились друг на друга. Потом я медленно произнесла:

– А я… я думала, я тебя провожаю, пока твой автобус не придёт…

На его лице отразилось полное непонимание, потом – озарение, и он разразился тем самым смехом. Звонким, но тут же резко оборванным.

– Получается мы полчаса болтаем, и оба думаем, что провожаем другого. Гении.

В этот самый момент к обочине притормозила мамина машина.

– Ну вот и твоя карета, – он сделал шаг назад, и в его глазах искрились загадочные огоньки – До встречи!

– До встречи, – кивнула я, залезая в салон с лицом, пылающим от смеха.

Машина тронулась. Я откинулась на сиденье, и всё тело наполнила приятная, сладкая усталость. В кармане тихо вибрировал телефон.

Дима: Спасибо за прогулку. Было здорово. Буду ждать новой встречи.

Я замерла, перечитала. «Буду ждать».

Таких сообщений я никогда не получала. Пацаны писали «норм погуляли». А это… Это было спокойно. Это было уверенно. Это звучало не как вопрос, а как констатация факта: встреча была, и следующая – будет.

Я прижала телефон к груди и уткнулась в темное стекло окна, чтобы мама не увидела дурацкую, неподконтрольную улыбку, которая расплылась по моему лицу.

Было здорово.

И он будет ждать.

Я ещё не знала, что это ощущение – сладкое, щемящее, полное предвкушения – и есть тот самый якорь, который он только что бросил в глубины моего сознания. Якорь, который будет держать меня возле него, несмотря ни на что.

Глава о первом шаге в реальность закончилась. Но в воздухе уже висел не вопрос, а обещание следующего.

Глава 5. Свой с чужого двора

°°°Он жил в двух шагах от её детства. А она искала его на краю света°°°

Машина мягко остановилась у знакомой пятиэтажки – бабушкиной квартиры. Мать обернулась на пассажирское сиденье, её доброе, мягкое лицо было слегка озабоченно.

– Доченька, ты точно не хочешь со мной к тёте Оле? Ей будет приятно тебя видеть.

– Мам, я уже обещала Вере помочь с.…с конспектами, – соврала Ника, перебирая прядь волос. Ей нужно было выговориться, а Вера была единственной, кому она могла доверить этот взрывающий её изнутри восторг. Идти к маминой подруге и сидеть там, изображая благополучную дочь, было выше её сил.

– Ну хорошо, – мать вздохнула, с лёгкой неохотой глядя на подъезд. Отношения со свекровью у неё были ровные, но прохладные, визиты давались ей нелегко. – Сиди у бабушки, не отвлекай Веру, она, наверное, учёбой занята. Я заеду за тобой к десяти.

Ника выскочила из машины и, едва мамина машина скрылась за углом, взлетела по ступенькам. Ей нужно было говорить. Сейчас.

Дверь открыла бабушка – невысокая, круглолицая, в больших очках в роговой оправе и с аккуратной сединой в тёмных волосах.

– Ну привет, кулёма! – радостно воскликнула она и, не дав Нике опомниться, обхватила её за плечи, притянула к себе и звонко чмокнула в щеку. Ника инстинктивно напряглась, её нос уткнулся в знакомый запах бабушкиных духов «Красная Москва» и домашних пирожков. – Заходи, заходи, голодная, наверное. Вера! Сестра приехала!

Из своей комнаты вышла Вера. Несмотря на то, что они были двоюродными сёстрами, разница между ними составляла чуть больше двух месяцев, а росли они практически как сёстры-погодки. Вера была высокой, почти модельного роста, с белоснежными волосами, собранными в небрежный пучок, и яркими голубыми глазами, которые всегда смотрели на мир с лёгкой, спокойной усталостью. Густые тёмные брови резко контрастировали с белизной её кожи и волос. На ней были простые спортивные штаны и старая футболка – та самая «непринимающая свою красоту» небрежность, которая всегда сводила с ума её однокурсников.

– Ник? Сюрприз, – улыбнулась она, оглядев сияющее, взволнованное лицо младшей сестры. В её улыбке всегда была лёгкая снисходительность «правильной» сестры, которая никогда не опаздывала, училась на одни пятёрки и с детства жила с бабушкой, зная чёткий распорядок и границы. – Что такое? Ты словно на тройном эспрессо.

– Так и есть, – загадочно ответила Ника, старательно вытирая щёку и стягивая куртку.

– Ну раз гостья нежданная, значит, садимся ужинать, – заключила бабушка, уже направляясь на кухню. – Гречка с котлетой осталась, сейчас всё разогрею.

За столом, под мерный перезвон ложек и бабушкины расспросы о здоровье папы, братьев Ника еле сдерживала себя. Она размазывала гречку по тарелке и отвечала односложно, вся её сущность была там, на скамейке в парке. Бабушка, между делом, бросила Вере одобрительный взгляд – «Вот как надо, всегда всё по плану» – и покачала головой в сторону Ники, которая вертела в руках вилку. Это был немой укор, привычное сравнение: примерная внучка, которую она вырастила в строгости и порядке, и Ника – эмоциональная, своенравная, воспитанная в атмосфере, которую бабушка считала слишком мягкой и попустительской. «Балую́т ребёнка», – часто говорила она. Для бабушки послушание и учёба были высшими добродетелями, а у Ники всегда находились более важные дела: то друзья, то творчество, а теперь, как она видела, и вовсе непонятные мечты, заставлявшие девочку сиять за столом, вместо того чтобы спокойно кушать и слушать старших.

Ника поймала на себе понимающий, чуть насмешливый взгляд Веры – «Расскажешь позже?» – и едва заметно кивнула.

Наконец, ужин закончился. Бабушка потянулась за тарелками, но Вера ловко опередила её.

– Бабуль, иди, отдохни, посмотри свой сериал, – мягко, но настойчиво сказала она, собирая посуду. – Мы с Никой сами всё помоем.

– Ой, да я быстренько…

– Не надо, я справлюсь. Иди, тебе надо ноги поднять, – Вера уже вела бабушку в зал, к большому креслу и телевизору. Та, покряхтывая, но явно довольная заботой, покорилась.

Через мгновение из зала раздался оглушительный звук телесериала. Бабушка всегда смотрела телевизор очень громко, «чтобы лучше слышать». Теперь у них на кухне было своё пространство.

Дверь на кухню прикрылась, заглушив диалоги и завывающую музыку из зала. Хлюпала вода в раковине. Вера взяла губку для мытья посуду и налила на нее средство.

– Ну, – выдохнула она, подавая Нике сухое полотенце. – Говори. Ты вся светишься, как новогодняя гирлянда. Что за чудо случилось?

И тут Нику прорвало. Слова полились водопадом, сбивчивые, восторженные.

– Вера, ты не представляешь… Я познакомилась. С мальчиком. Не так – с парнем! Он… Он такой другой. У него взгляд взрослый, понимаешь? И голос… низкий, спокойный. Мы сегодня гуляли, в центре, а потом в парке. И он говорит так, будто каждое слово взвешивает. И смотрит прямо в душу!

Вера мыла тарелку, улыбаясь уголком рта.

– В интернете нашла своего принца? Ну надо же. А как зовут-то счастливчика?

– Дима, – с гордостью выдохнула Ника, и имя прозвучало как магическое заклинание. – Дмитрий. Держи, я даже фото… – она, вытерла руки о полотенце, лихорадочно стала доставать телефон.

Вера смыла мыльную пену и, вытерев руки о полотенце, взяла протянутый телефон. На экране был тот самый снимок: парень стоял, прислонившись к шершавой бетонной стене какого-то гаража или подъезда. Его поза была небрежной, расслабленной, но в каждом мускуле читалась уверенность. Высокий. Тёмные растрёпанные волосы падали на лоб, почти касаясь густых бровей. Он не смотрел в камеру. Его взгляд был устремлён куда-то в сторону, за пределы кадра, и в нём читалась не отстранённость, а глубокая сосредоточенность. На нём была простая чёрная толстовка и спортивные шорты.

Вера замерла. Её улыбка сползла с лица, глаза расширились.

– Ника… – прошептала она, и в её голосе прозвучало нечто среднее между шоком и смехом. – Да ты что… Это же Димка Соколов.

– Ты… ты его знаешь? – у Ники ёкнуло сердце.

– Да я… – Вера засмеялась коротким, нервным смешком, тыча пальцем в экран. – Он же с нашего района! Учился со мной в школе, на класс старше. Мы с Ленкой, помнишь, я тебе рассказывала про свою подругу? Мы часто у футбольного поля тусовались, где они с пацанами мяч гоняли. Он там… ну, звезда местная. Ленка на него засматривалась постоянно, пока мы гуляли, как на икону. А он её вроде как в принципе не замечал этого. Вот это да, какие совпадениябывают!

Ника почувствовала, как камень с души свалился, но одновременно её сияющий мыльный пузырь слегка сдулся. Её загадочный незнакомец, человек из таинственного цифрового пространства, оказался… просто парнем. Из соседнего двора. Которого её сестра и какая-то Ленка видели почти каждый день.

– Правда? – растерянно протянула она. – Я и не знала…

– Да уж, мир тесен, – Вера с улыбкой вернула телефон. – Ну что, нашла парня прямо под боком. Только смотри, Ленка обзавидуется, когда узнает. Мы же с ней все детство у футбольного поля торчали, смотрели, как они гоняют мяч. Она на него, бывало, смотреть могла часами.

В её голосе не было ни тревоги, ни предостережения – только лёгкая, дружеская ирония и удивление от совпадения.

Ника прислонилась к кухонному столу, чувствуя, как внутри всё перевернулось.

– Так ты с ним не общалась? Не знаешь, где точно живет? – спросила она, пытаясь сориентироваться.

– Ну, где-то дальше в районе, – пожала плечами Вера. – Не в нашем дворе, это точно. Все знали, что он где-то тут, но не в нашем квартале. Так что можешь не волноваться, я мимо его окон гулять не буду, – подмигнула она.

Ника улыбнулась, чувствуя, как странное напряжение наконец растворяется, сменяясь теплой иронией.

– Знаешь, я уже даже план придумала, – призналась она, подбирая слова. – Теперь буду почаще приезжать к тебе и бабушке. Проводить время с сестрой, гулять по району… Всё такое благообразное.

Вера фыркнула, поставив тарелку на сушилку.

– Ага, знаем мы, как ты теперь хочешь «проводить время с сестрой», – сказала она с лёгким, добрым сарказмом. – Уж точно не для моих светлых глаз.

– Ну, а что? Две цели одним визитом, – не сдавалась Ника, и они снова рассмеялись, уже по-сестрински, понимающе.

Разговор плавно перетёк на другие темы – на последние новости из колледжа, на сплетни про общих знакомых, на планы на лето. Они болтали, как всегда легко и беззаботно, стоя на кухне среди запаха моющего средства и приглушённого гула телевизора из зала. Но где-то на задворках сознания Ники теперь жила обновлённая карта этого района – еёстарого района, где прошло её детство. Она знала эти улицы, этот запах сирени весной и жжёной листвы осенью, эти гаражи и пустыри, где они с Верой гоняли на велосипедах. Только теперь на эту карту легла новая, пока что размытая точка: где-то дальше, в той стороне, куда они, дети, редко забирались, жил он. Это знание делало всё вокруг иным – не чужим, а наоборот, слишком своим, пропитанным личной историей. Её сказка вернулась на ту самую землю, где она выросла.

Через некоторое время раздался звонок в дверь – приехала мама. Бабушка, оторвавшись от экрана, проводила Нику до прихожей и, как всегда, крепко обняла («Приезжай чаще, кулёма!»). Вера, стоя в дверном проёме кухни, помахала ей рукой:

– Привет Ленке передавать не будем, договорились?

– Договорились, – с ухмылкой ответила Ника.

В машине мама спросила:

– Ну как, помогла Вере с конспектами?

– Да, – ответила Ника, глядя в тёмное окно на мелькающие знакомые улицы, хранившие отголоски её самого раннего детства и беззаботного отрочества. – И…ещё кое-что интересное вспомнила.

– А что?

– Что самые интересные истории иногда начинаются не в новом месте, а в самом старом, – улыбнулась Ника про себя, чувствуя странное сплетение ностальгии и щемящего предвкушения.

Она достала телефон. Новых сообщений не было. Но теперь его отсутствие не тревожило. Теперь она знала: она писала не загадочному незнакомцу из ниоткуда. Она писала Диме Соколову. Парню из её самого первого, почти мифического мира. Парню с чужого, но такого родного, по-детски знакомого двора. И это делало ожидание не тревожным, а каким-то тёплым, почти волшебным– будто судьба играла с ней в игру, правила которой она только начинала угадывать.

Я выбрала совпадение, приняв его за знак судьбы. И этим первым, почти невинным «да» подписала приговор всем будущим «нет», которые уже не смогу сказать.

Глава 6. Тринадцатое мая

°°°Три дня – достаточный срок, чтобы влюбиться. И слишком короткий, чтобы понять, во что именно ты влюбляешься°°°

Суббота началась не с будильника, а с тяжёлого, липкого чувства незавершённости. Я проснулась рано и сразу решила – сегодня будет генеральная атака на хаос. Солнце било в окно, но в комнате царил беспорядок, который копился неделями.

Первым делом я набросилась на гардероб. Вывалила всё на кровать: старые футболки, джинсы, которые уже не налезали, платья, в которых не была годами. Я сортировала, складывала, откладывала на выброс. Это была механическая работа, которая не требовала мыслей, и поэтому в голову лезли они – мысли о нём. Каждую сложенную вещь я мысленно комментировала: «Это надеть, если мы пойдём в кино… А это слишком детское, он не поймёт…»

Потом был стол. Гора конспектов, разрозненных листков, ручек, закладок. Я создавала стопки: «срочно», «на потом», «выбросить». Бумага шуршала, а в ушах стоял эхо-звук его вчерашнего смеха – того самого, резко оборванного.

Полки и шкафы стали следующим рубежом. Я переставляла книги, сдувала пыль с сувениров из детства, протирала поверхности. Пыль поднималась столбом в солнечных лучах, и мне казалось, что я стираю не её, а слой своей старой, до – Диминой жизни. С каждым движением тряпки я чувствовала, как становлюсь чуть чище, чуть лучше, чуть больше достойной того серьёзного взгляда, которым он меня проводил.

И только после этого, когда весь видимый мир в комнате был приведён в порядок, я взялась за пылесос. Его гул окончательно заглушил внутренний диалог. Я водила трубкой по ковру, вычищая невидимый мусор, и думала об одном: когда же он напишет?Уборка, которая началась как способ взять контроль, превратилась в томительное ожидание, растянутое на часы. Каждая минута, прожитая в этой вымытой, перебранной, стерильной реальности, казалась подготовкой к чему-то. К его сообщению. К его появлению. К продолжению вчерашнего чуда.

Я мыла пол в прихожей, когда наконец, ближе к часу дня, в идеальной, выстраданной тишине убранного дома прозвучал тот самый, единственно важный звук – вибрация телефона.

Я замерла, поставив ведро с тряпкой. Руки в резиновых перчатках были липкими от моющего средства. Я сорвала их, едва не порвав, и бросилась к телефону на тумбочке в гостиной. На экране горело его имя.

Дима: Выходи. Хочу тебя видеть. Буду ждать в парке, на нашей скамейке.

Слово «нашей» ударило, как током. Прошло всего сутки, а у скамейки уже появилось притяжательное местоимение. Оно звучало как присвоение. Как метка.

Я перечитала сообщение три раза. В нём не было: «Если ты свободна», «Не хочешь ли…»,«Как твои дела?». Была прямая, не терпящая возражений констатация. Хочу. Буду ждать. И самое пугающее – в его тоне не было сомнений, что я приду. Это была не просьба. Это был вызов на территорию, которую он уже считал своей.

Сердце заколотилось, смешивая восторг с лёгкой, щемящей тревогой. Так не писали пацаны из колледжа. Так писали взрослые,которые привыкли получать то, что хотят. И это сводило с ума.

Я не стала раздумывать. Не стала прикидывать, что домашку не доделала, а пол в прихожей ещё мокрый. Я сбросила домашние штаны, натянула первые попавшиеся джинсы и кофту, наспех поправила волосы перед зеркалом в прихожей – лицо было раскрасневшимся от уборки и волнения. Он ждал. Этого было достаточно.

Он сидел на скамейке, и в его позе была та же спокойная уверенность, что и вчера. Увидев меня, его лицо озарила улыбка – та самая, редкая, с ямочкой у губы. Она развеяла последние тени сомнений.

– Заждался? – спросила я, садясь рядом.

– Соскучился, – поправил он просто, и от этого слова стало тепло. – Как прошло твое утро?

Я рассказала про свой «день борьбы с хаосом», и он слушал, кивая, иногда вставляя короткие реплики. Его внимание было полным, безраздельным. Потом он встал и протянул руку.

– Пойдём. Мы слишком засиделись.

Мы ушли вглубь парка, а потом и за его пределы. Говорили обо всём: о книгах, которые он не читал, но понимал с полуслова; о музыке, где наши вкусы так и не сошлись, но это уже не имело значения; о будущем, которое он видел чётко, как чертёж. Я слушала и растворялась в этом чувстве – меня видят, меня слышат, мной интересуются. Он задавал вопросы не из вежливости, чтобы понять. И в этом «понять» было больше уважения, чем я когда-либо получала.

Шли часами. Я не чувствовала усталости, пока мы не оказались на знакомой улице, ведущей к моему дому. Только тогда ноги налились свинцом, а голова закружилась от переизбытка впечатлений. И тогда, не спрашивая, он взял мою руку. Крепко, выше запястья, как будто страховал. От этого жеста, одновременно властного и заботливого, сердце ёкнуло. Я шла, почти не чувствуя земли под ногами. А потом – специально– сделала шаг чуть медленнее. Он, не оборачиваясь, чуть сильнее потянул меня за собой, и его пальцы сомкнулись ещё плотнее. Внутри всё сладко сжалось: он понял. Он принял правила этой немой игры.

У калитки, в тени старой сирени, он остановился. Сумерки окрасили его профиль в синие тона.

– Ну вот и дома, – сказал он тихо.

– Да, – выдохнула я, не зная, что говорить дальше. Просто стояла и смотрела на него, чувствуя, как этот день, такой долгий и насыщенный, требует какого-то итога.

Он сделал шаг ближе. Не нарушая границ, но сокращая дистанцию до неприлично близкого расстояния.

– Слушай, Ник, – его голос прозвучал особенно низко и внятно. – Я сегодня много думал. Пока мы гуляли.

Я замерла.

– Я не из тех, кто любит неопределённость. И не люблю, когда что-то важное висит в воздухе. – Он посмотрел прямо на меня, и в его глазах горела та самая уверенность, что сводила с ума. – То, что между нами происходит… для меня это не просто прогулки. Это – начало. И я хочу, чтобы оно продолжилось. По-настоящему. Ты понимаешь, о чём я?

Он не спрашивал: «Давай встречаться?». Он констатировал факт начала и озвучил своё намерение его продолжить. Он спрашивал, понимаю ли я, и я понимала. Каждой клеткой.

– Я понимаю, – прошептала я. – И я… я тоже хочу.