Сады, которые мы выжгли

Рина Мистрова

Сады, которые мы выжгли

Глава 1. Версия до "Нас"

°°°Оглядываясь назад, я понимаю: мы не нашли друг друга. Мы просто одновременно заблудились и приняли эту общую потерянность за любовь°°°

Мою жизнь в семнадцать лет можно было описать одним словом: «почти». Это слово висело на мне, как слегка великоватое, но привычное пальто. Я была почти отличницей– четвёрки в зачётке соседствовали с пятёрками, но всегда находилась та самая «почти-пара», где я, задыхаясь от волнения, мямлила у доски, чувствуя, как предательский румянец заливает щёки и шею. Почти уверенной в себе– на сцене, в окружении таких же активистов, я могла организовать хоть космический полёт, но в тишине собственной комнаты меня часто грызла мысль, что всё это – просто хорошо отрепетированная роль. И почти взрослой– с папкой конспектов, ответственностью за младшие группы в лагере и умением варить макароны на всю семью, но с тщательно спрятанным под подушкой потрёпанным плюшевым зайцем, которого не выбросила только потому, что его уши до сих пор пахли детством и безопасностью.

Меня звали Ника. Русая чёлка вечно лезла в глаза, и я собирала волосы в небрежный, низкий хвост – практично и не приходилось думать. А вот глаза, по словам бабушки, я спрятать не могла. ««Голубые, как незабудки», – говорила она, покалывая спицами. – И такие же честные. Все твои глупые мысли в них, как на ладони». Я училась в педагогическом колледже и заканчивала второй курс. Моим личным министром обороны и главным источником тихого ужаса была Маргарита Павловна, преподаватель педагогики. Её взгляд не просто пригвождал к месту. Он, казалось, видел насквозь: твою невыученную тему, оправдание, которое ты только что придумал, и даже ту самую «почти»-уверенность, которую ты так старательно изображал. Она не кричала. Она могла минут пять молча смотреть на опоздавшего, пока в аудитории не становилось тихо настолько, что слышно было, как гудит лампа дневного света. Её принцип был железным и простым: опоздал – стоишь в дверях. Не в коридоре, а именно в дверном проёме, на виду у всех, как немой укор самому себе и живое пособие по пунктуальности для остальных. Ты становился частью интерьера – «памятником нерасторопности», как она любила повторять. И ты стоял там, глотая пыльный воздух коридора и чувствуя, как жжёт кожу под взглядами одногруппников, пока она не отпустит тебя кивком, холодным, как февральский ветер.

В тот четверг я выиграла у судьбы ровно тридцать секунд. Влетев в аудиторию за мгновение до её появления, я успела шмыгнуть на своё обычное место – за последнюю парту, рядом с Дашей. Моё сердце колотилось так, будто я пробежала марафон, а не два квартала от автобусной остановки. Я слышала, как по коридору цокают её каблуки – размеренно и неумолимо, как шаги палача.

– Чуть не попала, – прошипела Даша, не отрывая глаз от экрана, где мелькали сторис её Славы. – Сейчас она устроит разнос Колесову за несданный конспект. Расслабься.

Даша была моей полярной противоположностью, мой личный торнадо. Она щёлкала тройки, как семечки, целыми днями сидела в телефоне и встречалась со Славой, после которого у неё в глазах стояла странная, осколочная пустота. «Он просто ревнует, Ник, – отмахивалась она, когда я осторожно спрашивала о синяке на запястье. – Это значит любит». Я не понимала этой логики, но и спорить не решалась. Её характер был острее бритвы.

И пока Маргарита Павловна буравила Колесова взглядом, как и предсказывала Даша, мои пальцы нащупали в кармане телефон. Не от скуки. От нервной привычки. От желания проверить, не случилось ли чего в том призрачном мире, который я сама, от тоски, создала у себя на телефоне неделю назад. Приложение для знакомств. Я скачала его на досуге, в один из тех вечеров, когда тишина в комнате начинала давить на виски, а будущее виделось бесконечным коридором одинаковых дверей. Просто чтобы отвлечься. Просто чтобы посмотреть, какие бывают люди «вне».

И вот оно. На еще не погасшем экране горело уведомление. Не от подруги, не от мамы. Из той самой цифровой кроличьей норы.

ВАША АНКЕТА ПОНРАВИЛАСЬ: ДМИТРИЙ, 18 ЛЕТ, ГОРОД N.

Просто факты. Возраст, имя, город. Ничего личного. Но оттого, что за сухой строчкой стояло красивое, твёрдое имя «Дмитрий», что-то ёкнуло внутри. Я нажала на уведомление.

Его профиль был поразительно скуп на детали. Ни списка увлечений, ни цитат, ни музыки. Но та единственная фотография говорила громче любой анкеты.

Он стоял, прислонившись к шершавой бетонной стене какого-то гаража или подъезда. Поза была небрежной, расслабленной, но в каждом мускуле читалась уверенность – не наигранная, а идущая изнутри. Высокий. Плечи широкие даже под объёмной чёрной толстовкой. Очень красивый, но не той гладкой, модельной красотой, а какой-то… резкой, почти грубоватой. Тёмные волосы, растрёпанные ветром или просто пальцами, падали на лоб, почти касаясь бровей. Он не смотрел в камеру. Его взгляд был устремлён куда-то в сторону, за пределы кадра, и в нём читалась не отстранённость, а сосредоточенность. Будто его застали в момент размышления о чём-то важном, и он даже не заметил, что его снимают.

На нём была простая чёрная толстовка, спортивные шорты, нелепо длинные, абсолютно белые носки и потрёпанные чёрные кроссовки. В этом нарочитом пренебрежении к «понтам» и дресс-коду была какая-то взрослая, не пацанячья уверенность. Он не пытался понравиться. Не улыбался, не «строил глазки». Он просто был. Существовал в кадре таким, какой есть. И от этого выглядел… настояще. Как человек, а не как образ. А потом мой взгляд скользнул ниже, к строчке «О себе». Там стояла одна-единственная фраза, от которой по спине пробежал холодок, смешанный с острым, щекочущим любопытством:

«Во мне десять типов, и каждого нужно лечить».

Тогда, в ту секунду, это не звучало для меня ни диагнозом, ни криком о помощи. Это звучало загадкой. Загадкой, которую задаёт красивый, серьёзный парень. Мне даже в голову не пришла мысль о том, что его нужно «лечить» – это было слишком громко, слишком по-взрослому. Мне просто дико захотелось разгадать, что за этими словами стоит. Понять, что он имеет в виду. Поговорить с ним. Это было чистое, не отягощённое психологией любопытство, смешанное с глупым, юношеским волнением: «Он красивый. И он лайкнул мой профиль».

Я подняла глаза и встретилась со взглядом Даши. Она уже смотрела на меня, прищурившись. Её палец показательно постучал по её собственному телефону. Она всё поняла без слов. Её ухмылка говорила яснее ясного: «Ну что, подселa?»

Тогдамне хотелось засмеяться и отшутиться. Теперья знаю, что в тот миг я уже проиграла. Не потому что хотела его спасти, а потому что позволила самой обычной, девчачьей мысли – «какой красивый» – открыть дверь для всего остального. Я ещё не знала, что за этой дверью не стоит загадочный принц. Там стоял лабиринт, из которого мне придётся выбиваться годами. Но в тот четверг всё, что я чувствовала, был сладкий, запретный трепет.

Звонок с пары прозвенел, как выстрел стартера. В коридоре, у окна, залитого слепящим светом, Даша выхватила у меня телефон.

– Ну-ка, покажи, – потребовала она, листая профиль. – Дмитрий… – она протянула имя с едкой усмешкой. – О, глянь-ка, проект. «Десять типов». Прямо заявка на реанимацию. Ты что, собралась в медсестры?

– Даш, отдай, – я попыталась выхватить, но она была проворнее.

– Ты хочешь написать? – она смерила меня взглядом, в котором читалась знакомая усталость от собственных ошибок. – Ну напиши. Раз уж начала эту игру. Но запомни: те, кто кричат о своих ранах в анкете, обычно хотят не лечения, а зрителей для своего цирка.

Она швырнула мне телефон обратно. Я поймала его и почувствовала, как он обжигает ладонь. Внизу экрана мигало поле для сообщения. Пустое. Белое. Бездонное.

Я обернулась к окну. По ту сторону стекла кипела обычная жизнь: студенты смеялись, кто-то курил, кто-то спешил на автобус. А я стояла на пороге. С одной стороны – моя старая, скучная, безопасная жизнь «почти». С другой – этот небрежный тёмный силуэт на фотографии и тишина, которая звала её нарушить.

Мой палец дрогнул. Я выдохнула. И написала то самое, роковое слово, которое разделило всё на «до» и «после».

«Привет…»

Глава 2. Выбор без выбора

°°° «Решай» – самое одинокое слово в мире. Оно означает, что ты осталась одна на краю пропасти, а тот, кто её вырыл, отошёл в сторонку и ждёт°°°

*Полгода спустя*

Февраль выдался долгим и беспросветным. Вечера были самыми тяжёлыми: после колледжа и практики в школе голова гудела от усталости, а на столе громоздилась стопка конспектов для завтрашних уроков. В эти часы тишина в моей комнате казалась особенно громкой. Она была наполнена незримым присутствием Димы – его обиженными паузами в разговорах, его короткими «ладно» в ответ на моё «я не могу говорить, я готовлюсь», его молчанием, которое давило сильнее любых слов.

Я сидела, уставившись в учебник, но буквы расплывались перед глазами. Внутри назревало что-то тёмное и тяжёлое, как ком. Ощущение, что я разрываюсь на части и ни одну из них не могу отдать полностью. Что я плохая дочь, потому что мало помогаю дома. Плохая студентка, потому что мысли витают где-то далеко. И самое главное – плохая девушка, потому что не могу подарить любимому человеку то безраздельное внимание, которого он, казалось, заслуживал.

Этот внутренний разлад копился неделями. А в тот вечер, когда за окном метель закрутила снежные вихри, а я в сотый раз отложила телефон с чувством вины, он переполнил чашу. Я больше не могла молча носить это в себе. Мне нужно было выдохнуть, надеясь, что он поймёт. Что он увидит не моё равнодушие, а моё отчаяние.

Руки дрожали, когда я взяла телефон. Я долго смотрела на его имя в списке контактов, на нашу последнюю милую переписку, которая казалась теперь такой далёкой. Потом, зажмурившись, как перед прыжком в ледяную воду, я начала печатать. Слова выходили рваными, неуклюжими, но это была чистая правда, выстраданная каждой бессонной ночью и каждой невыполненной из-за учёбы просьбой.

Ника: Дима, мне нужно сказать то, что давно меня душит. Я ужасно устала. Не от тебя. Никогда от тебя. Я устала разрываться. У меня колледж, практика каждый день, уроки для детей, к которым надо готовиться… Я ложусь спать за полночь и встаю с ощущением, что уже проиграла день. И в этой гонке мне так не хватает… просто тишины. Не чтобы ты молчал. А чтобы ты был рядом и мне не приходилось оправдываться за каждую минуту, которую я не могу тебе подарить. Я боюсь, что ты видишь во мне только вечно занятую, вечно виноватую… а не ту, которая любит тебя больше всего на свете, но просто сейчас тонет.

Отправила. И сразу же почувствовала, как по телу разливается ледяной жар – смесь облегчения и животного страха. Сердце заколотилось, выстукивая тревожную дробь по рёбрам. Я уставилась в экран, затаив дыхание. Время растянулось. Две минуты. Пять. Десять. Он печатал. Потом перестал. Снова печатал. Каждая смена статуса «печатает…» была пыткой.

И вот оно. Ответ. Не взрыв, не поток боли, который я, может быть, подсознательно ждала. А что-то гораздо худшее. Холодное, отточенное, смертоносное.

Дима: «Тонет». Сильное слово. И ты думаешь, мне легко это читать? Я тут, я жду тебя каждый день. Я живу мыслями о нас. А ты… ты тонешь. Рядом со мной.

Ника: Не рядом с тобой! Со всей этой жизнью! Я не виню тебя! Я прошу понять! Мне нужна… пауза. Чтобы всё устаканилось. Чтобы я могла перевести дух.

Слово «пауза» повисло в воздухе, как красная тряпка. Ответ пришёл почти мгновенно.

Дима: Пауза. Понятно. То есть ты хочешь поставить меня, нас, на паузу. Как фильм. Остановить, а потом, когда будет удобно, нажать «продолжить».

Ника: Нет! Не так! Чтобы разобраться в себе! Чтобы не причинять тебе боль своей вечной занятостью!

Дима: Ты уже причиняешь. А эта твоя «пауза» причинит в сто раз больше. Знаешь что? Так не бывает. Или ты со мной, или нет. Паузы – для слабаков, которые не уверены. Я уверен. В нас. А ты – нет. И если ты сейчас уйдёшь, чтобы «подумать» – назад дороги не будет. Я не начну всё сначала. Я не приму тебя обратно после того, как ты решишь, что «подумала». Это унизительно. Так что решай. Сейчас. Остаёмся мы вместе и работаем над этим, или ты уходишь. Навсегда.

Меня скрутило от его слов. В них не было места для компромисса, для моей усталости, для моей растерянности. Только жёсткая, беспощадная дилемма: сдаться полностью или потерять всё.

Ника: Это не выбор. Это ультиматум. Ты не оставляешь мне выбора.

Дима: Выбор есть. Остаться. Или уйти. Всё просто. Решай.

На этом всё и оборвалось. Не грохотом, а тихим щелчком, будто кто-то отключил звук в мире. Он не стал уговаривать, не стал добивать. Он просто удалился. Оставив меня одну в звенящей тишине, с его ультиматумом, который теперь висел в воздухе моей комнаты, как невидимая, отравленная гирлянда. Его молчание было тактикой – и самой изощрённой. Он предоставил мне самой изводить себя вопросами, страхами и этой невозможной дилеммой. Он знал, что тишина будет добивать меня лучше любых его слов.

Две недели.

Четырнадцать дней этой странной, выморочной жизни. Мы продолжали писать. «Как ты?» – «Нормально. Устала.» – «Понятно. Отдыхай». Новости, обрывки фраз, сухие отчёты о прожитом дне. Мы скользили по поверхности, как по тонкому, уже треснувшему льду, боясь провалиться в ледяную воду главного разговора. Каждое его «как дела» было шифром, который я расшифровывала как «ты уже сдалась?». Каждое моё «нормально» было трусливой ложью, за которой скрывалась паника. Это была пытка вежливостью. Пытка ожиданием приговора, который уже был вынесен, но ещё не оглашён.

Дима: Приезжай на набережную. В 15:00. Я буду ждать.

Просто. Без «давай поговорим» и «нужно встретиться». Как приказ, от которого не отказаться. Или как последнюю милость.

День был обманчивым творением мартовского неба – ясным, прозрачным и бесконечно холодным. Солнце висело низко, ослепительно-белое, но его свет был лишён тепла, словно отполированный кусок льда. Оно не грело, а лишь слепило, безжалостно отражаясь от двух монолитов: слепящего снега, укрывавшего набережную, и сизого, потрескавшегося панциря реки. Река спала непробудным, каменным сном. Лёд, толщиной в полметра, был испещрён чёрными трещинами, похожими на шрамы. Он не таял, а лишь глухо гудел где-то в глубине, напоминая, что под этой бело-сизой коркой всё ещё течёт невидимая, холодная жизнь. Воздух был хрустальным, звонким и таким резким, что каждый вдох обжигал лёгкие. Это была не уютная зимняя стужа, а чистый, беспримесный холод застывшего времени – идеальные декорации для конца.

Он ждал у перил, как и обещал. Высокий, поднятый капюшон чёрной куртки скрывал лицо. Чёрные джинсы, чёрные кроссовки. Он стоял ко всему спиной – к ветру, к городу, ко мне – и смотрел на лёд.

Я подошла, неловко поправляя лямку рюкзака на плече. Того самого бежевого спортивного рюкзака с чёрными швами и широкими лямками, который он вручил мне прошлым летом на день рождения, пробормотав что-то про то, что «в сумке всё мнётся». Теперь он был набит под завязку планами уроков и детскими поделками. Моя тёмно-синяя куртка казалась ярким, неуместным пятном в этой монохромной сцене его ожидания. Весенние ботинки мягко хрустели на утоптанном снегу.

Услышав хруст снега, он обернулся. Резким движением скинул капюшон. Тёмные волосы взъерошил ветер, и он даже не попытался их пригладить. Взгляд был спокойным, но в нём не было и намёка на приветливость. Просто кивок. Точка отсчёта.

Мы двинулись вдоль ограды, над замёрзшей, неподвижной рекой. Между нами зияла дистанция – не метр и не два, а целая пропасть из невысказанных обид и ультиматумов. Мы говорили. О том, что лёд уже посинел и скоро пойдёт. О том, как у меня идёт практика в школе, о вечных тетрадях, которые нужно проверять. Слова были пустыми скорлупками, сухими и легковесными. Они отскакивали друг от друга, не задевая главного, лишь подчёркивая ту самую, огромную тяжесть молчания, что нависла между нами. Мы оба знали, зачем здесь.

Это была не прогулка. Это была последняя инстанция.

Глава 3. Семь вечера

°°°Первые дни – они как сладкий яд. Ты пьёшь, наслаждаясь вкусом, не веря в отраву°°°

*Настоящее время*

Его ответ пришёл ровно в семь. Я уже сто раз передумала: выйти из приложения, удалить аккаунт, забыть этот нелепый порыв. Каждая минута молчания после моего «Привет…» казалась приговором.

И в семь часов телефон тихо пропищал.

Дима: Привет. Как дела?

Просто. Без эмодзи. Без намёка на то, что задержка в несколько часов что-то значит. От этой простоты стало легче. Это был не вызов, а начало. Обычное начало.

Ника: Нормально, готовлюсь к завтрашним парам. Скоро сессия, а я даже не начала повторять педагогику. А ты?

Дима: Работал. Только освободился. Сессия – это геморрой. У меня в прошлом году так натянули, что думал, не сдам. Какой у тебя профиль?

Так начался наш первый, робкий разговор. Он оказался на год старше, учился в колледже на третьем курсе, но уже вовсю трудился на заводе. Я, жалуясь на предстоящие экзамены, неожиданно получила не насмешку, а понимание. Он рассказал, как его «натягивали» в прошлом году, и от этого моя тревога стала меньше – будто кто-то взял и поделил её пополам.

Мы болтали ни о чём и обо всём сразу. Заговорили о музыке. Я с гордостью назвала своих любимых исполнителей – русский рэп, немного регги, хип-хоп. Я была меломаном и слушала всё подряд, мне казалось, это круто.

Дима: Интересно. У меня вкус попроще. Минимал-трэп, иногда рок, панк. А твой рэп – это, прости, кальянщина. Для фона в баре.

Меня слегка кольнуло. «Кальянщина». Мои любимые треки, под которые я делала уроки и ехала в автобусе. Но я тут же отмахнулась – ну и что? У всех разный вкус. Он взрослый, он на заводе работает, у него, наверное, и правда слух посерьёзнее.

Мы говорили о простом, но для нас это было важно. Он рассказал, что всё свободное время пропадает на футбольном поле в своём районе. Не в какой-то секции, а просто с пацанами – гоняли мяч до темноты. А потом, когда становилось совсем темно, уходили ближе к подъездам, просто болтали, смеялись. Но ложился он всегда рано, часов в одиннадцать – в шесть утра уже нужно было вставать на работу.

Я в ответ поделилась своей вечной суетой: я была той самой активисткой, которую знал весь колледж. Танцевала на каждом концерте, организовывала «огоньки» и конкурсы, обожала, когда вокруг кипела жизнь, которую я сама и создавала. Летом работала вожатой в лагере, ставила детям танцы и выдумывала квесты. Моя жизнь была шумной, яркой, порой до трёх ночи.

Дима: Ого. То есть ты прям звезда колледжа.

Ника: Нет, что ты) Просто мне нравится этим заниматься. А тебе не скучно просто мяч гонять?

Дима: Нет. Там всё просто. Есть мяч, есть ворота, есть ребята. Никакой мишуры. Честно.

В его ответе не было насмешки над моей «мишурой». Было спокойное объяснение, как устроен его мир. И в этом была своя притягательность – в этой честности, простоте, в которой не нужно было ничего из себя строить. Он казался таким… настоящим. И ответственным. Восемнадцатилетний парень, который сам встаёт в шесть утра на работу. Рядом с пацанами из моего колледжа, списывавшими домашки и гулявшими до утра, он выглядел взрослым мужчиной.

Каждое его сообщение я разбирала по буквам, ища скрытый смысл, намёк, искру. Её там не было. Была просто спокойная, немного усталая уверенность человека, который знает, чего хочет. И это завораживало. В его словах не было панибратства. Не было наскока. Было ровное, почти вежливое любопытство. И эта самая вежливость делала его незнакомым, взрослым, другим. Тем, кого хочется разгадывать.

Около половины двенадцатого он написал:

Дима: Ладно, я отбой. Доброй ночи, завтра рано вставать.

Я ответила сухо и аккуратно, как ставили подпись в важном документе: «Спокойной ночи». Никаких смайлов. Ни единого намёка на флирт. Ещё слишком рано было позволять себе такие вольности, да я и не умела. Его «отбой» прозвучал как команда, но не грубая – окончательная. Разговор, в котором мы только-только начали разгребать завалы незнания друг о друге, не закончился. Его прервали. Не потому, что стало скучно или нечего сказать, а потому, что наступило время. Его время. У него был режим, железное расписание, в которое я ещё не входила. Это было так непохоже на мои переписки с подругами, где мы могли заболтаться до трёх ночи, отправляя друг другу смешные видео.

И в этой его твёрдой, безоговорочной дисциплине было что-то… взрослое. Не та взрослость, что притворяется серьёзностью, а настоящая, изнутри. Та, что заставляет вставать в шесть утра и ложиться вовремя, даже если на другом конце провода только-только появился кто-то интересный. Меня это не обидело. Напротив – восхитило. Потому что в моём мире, где всё было зыбко и зависело от настроения, его правила казались островком непоколебимой, мужской уверенности. Скалой, о которую можно было опереться.

Подушка приняла голову, поглотив последние отблески экрана. Тишина в комнате, ещё час назад давившая на виски, теперь обволакивала, как тёплое одеяло. Тот самый привычный хаос в голове – рой мыслей об учёбе, нескончаемых списках дел, смутном страхе перед всем, что ждёт завтра, – куда-то отступил, улёгся на дно. Будто кто-то нажал на паузу.

Вместо них в голове звучали обрывки нашего разговора. «Честно». «Никакой мишуры». «Доброй ночи, завтра рано вставать». В этих простых словах была какая-то невероятная сила. Сила чего-то настоящего. Он был как глоток холодной воды после долгого дня – не сладкой газировки, а именно чистой, простой воды. Он не пытался произвести впечатление, не сыпал комплиментами, не строил из себя крутого парня. Он просто был. Работал, играл в футбол, ложился спать вовремя.

И в этой его «простоте» было больше загадки, чем во всех пафосных анкетах остальных. Что он думает на самом деле? Почему ему так важен этот режим? Что скрывается за фразой «десять типов»? Мне дико захотелось узнать ответы. Не с наскока, а постепенно, день за днём, как собирают сложный пазл.

Сегодня, всего за один вечер, он сделал то, чего не могли сделать ни подруги, ни моя собственная воля. Он заставил меня забыть о бесконечной гонке, о списках, о том, что я вечно что-то кому-то должна. Он принёс в мою загруженную, расписанную по минутам жизнь щемящее чувство… ожидания. Ожидания завтрашнего утра, когда он, встав на работу, может снова написать. Хотя бы короткое «доброе утро».

Я заснула с лёгкой улыбкой. В темноте за закрытыми веками ещё танцевали обрывки его фраз, а в груди тепло расходилось странное, новое чувство – не просто ожидание, а предвкушение. Острое, щекочущее нервы предвкушение того, что завтрашнее утро принесёт не просто новый день, а продолжение. Продолжение этого тихого, захватывающего диалога с незнакомцем, который вдруг стал самым интересным, что было в её жизни.

Я ещё не знала, что это чувство – не облегчение. Это была первая, самая сладкая доза. И я уже не могла дождаться следующей.

Глава 4. Шаг в реальность

°°°Первый шаг всегда кажется самым лёгким. Потому что ты ещё не чувствуешь веса всех последующих°°°

Мы познакомились вчера. Всего сутки назад я отправила то робкое «Привет...» в цифровую пустоту. А сегодняшнее утро началось с того, что я проснулась ровно в семь – от внутреннего толчка, будто организм уже знал, что теперь есть новый, важный пункт в расписании: ожидание.

Я пролежала с открытыми глазами, слушая, как тикают часы, и думала лишь об одном: напишет ли он? Вчерашний разговор длился пять часов и оборвался на его деловом «Доброй ночи, завтра рано вставать». Казалось, между нами пролетела искра, но я боялась поверить. А что, если вчера было просто вежливостью? Если сегодня он одумается?

Сообщение пришло не в семь, и не в восемь. Оно пришло в начале первой пары, ближе к девяти, когда я уже почти потеряла надежду.

Дима: Доброе утро. Уже на учебе?

Просто. Обыденно. Будто проверял, жива ли я после нашего ночного марафона. Не «выжила ли», а просто – «уже на учебе?». В этой бытовой заботе было что-то тёплое и устойчивое. Я ответила, что да, на парах, спросила, как он. Его ответы были краткими, с паузами – он был на заводе, в цеху. Но даже эти обрывистые реплики грели. Он не забыл. Он написал. Существую.