Чернеев бор

– Берите, люди добрые. Это земля Божия дала. Нам на пользу, Ему во славу.

В сентябре, в день Рождества Богородицы, Кутла первым из своего рода попросил крещения. За ним последовала Виряваи дети. Матфей приготовил купель в водах Цны. Он крестил их медленно, с великим благоговением, давая новые имена. Кутла стал Киприаном, Вирява— Варварой, а деток нарекли именами Иоанн и Мария.

Когда они вышли из воды, облаченные в белоснежные рубахи, всё лесное поселение словно осветилось. Это были первые христиане в мордовских дебрях, первые живые камни будущего монастыря.

– Он околдовал землю! – кричал Пякша, бросая в костер змеиную кожу. – Он крадет наш урожай себе в огород! Если мы не сожжем его дом до зимы, духи леса нашлют на нас мор и голод!Но пока они радовались сбору урожая и духовному рождению, шаман Пякша в своем селении совершал страшный обряд. Он видел, что «чернец Матфей» забирает его людей не силой, а хлебом и словом.

Пякша подговаривал молодежь, чьи сердца были еще горячи и полны суеверий. Он знал: скоро пойдут осенние дожди, пути размокнут, и обитель Матфея окажется отрезанной от крепости Шацк. Это будет время для мести.

Матфей же, убирая последние ульи в омшаник, сушил и вялил на зиму овощи, чувствуя приближение бури. Но теперь он уже не был просто отшельником. Он был пастырем малого стада, и ответственность за этих людей давала ему такую силу, какой он не знал даже в самые жаркие казачьи битвы.

Огненное искушение и роса благодати

Октябрь в мордовских лесах выдался сухим и ветреным. Лес стоял багряный, настороженный, словно предчувствуя беду. Матфей, окончив дневные труды на пасеке, затворил омшаник – теплое бревенчатое строение, куда он вместе с Киприаном (бывшим Кутлой) бережно перенес все десять колод с пчелами на зимовье.

– Спите, божьи труженицы, – тихо шептал инок, крестя запертую дверь. – Даст Бог, весной снова загудите во славу Божью.

– Видите этот огонь? – шаман указывал на костер. – Так должен сгореть пришелец и всё его колдовство. Он запер лесных духов в свои деревянные ящики, и они плачут там, отдавая ему сладкий сок. Если не сожжем – духи проклянут ваш род!Он не знал, что в ту самую минуту в глубоком овраге за рекой Пякша поил хмельным медом пятерых молодых парней, чьи взоры были мутны от ненависти и суеверий.

Глубокой ночью, когда луна скрылась за тяжелыми тучами, тени скользнули к обители. Матфей спал чутко, по-казачьи, да и не лежа, как обычно, а полусидя. Он старался не ложиться, чтобы таким образом не давать телу полного покоя, а всегда быть готовым на молитву. Его разбудил не крик, а странный, зловещий треск и запах гари, который не спутать ни с чем.

Выбежав из кельи, он замер: омшаник пылал. Сухое дерево, пропитанное воском и прополисом, занялось мгновенно. Язычники стояли поодаль, подбрасывая в огонь бересту, и в свете пламени их лица казались масками демонов.

– Господи, помилуй! – воскликнул Матфей, бросаясь к огню, но жар был такой силы, что подойти было невозможно.

Внутри слышался жуткий, предсмертный гул сотни пчел. В этом гуле Матфею почудился стон самой природы. За несколько минут всё, что он с таким трудом созидал вместе с Кутлой, превратилось в груду углей. Пасека, дававшая воск для свечей и утешение в виде сладкого меда, погибла.

Окрыленные успехом, поджигатели с диким криком бросились к деревянному храму Николая Чудотворца. Они несли факелы, готовые вонзить их в пазы сухих сосновых бревен.

– Жги капище чужого Бога! – вопил Пякша из темноты.

– Святителю отче Николае, защити дом Божий! Не ради меня, но ради малых сих, к свету идущих!Один из молодых парней, самый ярый, подбежал к стене алтаря и замахнулся факелом. Матфей упал на колени прямо в дорожную пыль, раскинув руки крестом.

Случилось невообразимое. Парень ткнул факелом в сухой мох между бревнами, но пламя, коснувшись стены, вдруг… померкло. Словно невидимая ледяная рука сжала огонь. Он пробовал снова и снова, искры летели на дерево, но оно оставалось холодным, как речной камень.

Другие поджигатели бросились с разных сторон. Они обкладывали углы храма сухой соломой, раздували пламя, но огонь гас, едва приблизившись к Церкви. Воздух вокруг храма стал плотным и тихим, и в этой тишине было слышно лишь мерное чтение молитвы Матфея.

Страх, древний и безотчетный, сковал молодых язычников. Они бросали факелы и отступали. Пякша, видя, что его колдовство бессильно, завыл и скрылся в чаще, бросив своих соплеменников.

Прошло три дня. Выпал первый, робкий снег, прикрыв пепелище омшаника чистой белой ризой. Матфей сидел на обугленном бревне, молясь о погибших пчелах и о заблудших душах.

Скрип снега заставил его поднять голову. Из леса вышли те самые пятеро парней. Они шли медленно, без оружия, с непокрытыми головами. Впереди шел тот, кто первым занес огонь над алтарем. Они подошли и все, как один, пали ниц перед иноком.

– Мы видели чудо, старец, – прошептал вожак, не смея поднять глаз. – Твой Бог сильнее огня. Твой Бог живой, а наши идолы – прах. Мы сожгли твоих пчел, мы виноваты перед тобой и перед небом. Убей нас или прогони, но мы не можем больше служить Пякше.