Чернеев бор

Великое испытание

Февраль в лесах близ реки Цны выдался лютым. Снега навалило столько, что келья Михаила почти полностью скрылась под белым саваном, лишь тонкая струйка дыма из волокового оконца выдавала присутствие живой души. Морозы стояли такие, что птицы падали на лету, а стволы вековых сосен лопались с пушечным громом, разрывая ночную тишину.

Михайло жил теперь в полузабытьи. Запасы его подошли к концу. Последняя горсть сушеной черники была съедена три дня назад. Он пробовал варить сосновую хвою и грызть размоченную березовую кору, но желудок, привыкший к сытной казачьей пище, сворачивался в тугой узел от спазмов. Слабость навалилась свинцовой тяжестью: руки дрожали, когда он пытался подбросить дров в очаг, а в глазах то и дело вспыхивали яркие искры.

В один из таких вечеров, когда силы почти оставили его, Михайло сидел на чурбаке, прислонившись спиной к шершавым бревнам стены. Холод пробирался под ребра, вытесняя последнее тепло.

– Ну что, Михайло, – прошептал он пересохшими губами, – вот и пришла твоя истинная воля. В степи-то легко было быть смелым, когда за спиной сотня сабель и в сумке шмат сала. А здесь ты – один перед Богом. Без прикрас. Без званий. Просто прах земной.

Он закрыл глаза, и перед ним, как живые, поплыли картины прошлого. Видел он Дон, сверкающий под солнцем, слышал ржание своего верного коня, запах жареного мяса у походного костра… Искушение было велико. Враг шептал: «Встань, иди назад к людям. В Шацке тебя накормят, дадут тепло, признают за своего. Зачем тебе этот холодный гроб в лесу? Бог и в миру тебя услышит…»

– Прочь от меня, лукавый, – хрипло выдохнул он. – Не за сытостью я сюда шел. Коли судил Господь здесь кости сложить – Его воля. А вспять не поворочу.Михаил встряхнул головой, отгоняя наваждение.

Он поднялся, шатаясь, и встал на молитву. В ту ночь он не ложился. Он бил поклоны, пока пот не залил глаза, несмотря на холод в келье. Он читал Псалтирь по памяти, слово за словом, вгрызаясь в каждый стих, как в спасительный канат.

– «Из глубины воззвах к Тебе, Господи, Господи, услыши глас мой…»– его голос крепчал, наполняясь не физической, а какой-то иной, внутренней силой.

И в этой молитве случилось маленькое чудо, доступное лишь отшельникам. На рассвете, когда он совсем обессилел, в дверь-шкуру кто-то тихо поскребся. Михаил, думая, что это зверь, осторожно отодвинул край завесы. На снегу, прямо у порога, лежала тушка крупного зайца, еще теплая. Рядом на снегу были видны широкие следы мордовских лыж, подбитых мехом.

Михаил поднял добычу, прижал её к груди и заплакал. Он понял, что те самые язычники, которых он так опасался, теперь потихоньку кормили его, как вороны пророка Илию. Они видели его подвиг, его тишину и невольно проникались уважением к этому странному «русскому богу», который давал человеку силы жить там, где другие умирали.

С этого дня началось его медленное «ученичество». Когда морозы чуть отпустили и солнце стало пригревать сильнее, к его келье стали приходить те двое охотников, что видели его зимой. Они приносили то кусок вяленого лосиного мяса, то сушеную рыбу. Они не заходили внутрь, садились поодаль на бревнах и молча наблюдали за Михаилом.

Михайло, понимая, что Слово Божье нельзя проповедовать без слов человеческих, стал жестами и мимикой выведывать у них названия вещей. Он указывал на дерево, на воду, на огонь.

– Ведь… – вторил Михаил.– Тол(огонь), – говорил охотник, указывая на очаг. – Тол… – повторял Михаил, пробуя слово на вкус. Оно было коротким и жарким, как сама искра. – Ведь(вода), – продолжал мордвин, указывая на реку.

Так, день за днем, он начал складывать в своей голове слова этого сурового народа. Он записывал их угольком на гладких дощечках, чтобы не забыть. Он видел, что мордовские охотники – люди прямые, суровые, но честные. Их «зверонравие», о котором говорили в Шацке, было лишь коркой, за которой скрывались простые человеческие нужды и страхи перед грозными силами леса.

Однажды старый охотник, которого звали Кутла (Михаил наконец узнал его имя), привел с собой маленького сына. Мальчик сильно кашлял, его бил озноб. Кутла смотрел на Михаила с надеждой и страхом, указывая на ребенка.

Михайло понял: его просят о помощи. Он не был лекарем, но он знал силу молитвы и простого человеческого тепла. Он завел мальчика в келью – там уже было натоплено, пахло ладаном и сухими травами. Он уложил его на свою лежанку из сосновых веток, накрыл старым чекменем.

– Отче Николае, – молился он так просто, как говорят с близким отцом. – Помоги дитяти. Не ради меня, грешного, а ради отца его, чтобы увидел он свет Господень. Исцели его, чудотворче святый!Михаил встал на колени перед иконой святителя Николая.

Он повернялся, перекрестился и перекрестил лоб мальчика. Потом долго поил его отваром из липового цвета и малинового листа, который заготовил еще осенью. Ребенок уснул. Кутла сидел у порога, не сводя глаз с сына.

Ночь прошла в тишине. А наутро мальчик открыл глаза, улыбнулся и попросил пить. Лихорадка ушла. Кутла, увидев это, пал на колени перед Михаилом и попытался поцеловать его руку. Михаил быстро отстранился, поднял охотника и указал на небо.

– Бог… – сказал он на русском. И добавил на мордовском то, что уже успел выучить: – Шкай(Бог). Шкайсделал.

Кутла долго смотрел на икону в углу. Для него это было новым откровением: Бог этого человека не требовал кровавых жертв, Он исцелял детей через молитву и доброту.

Когда сошел снег и по Цне пошли первые льдины, Михаил почувствовал, что он здесь уже не чужак. Лес принял его, а люди леса стали заглядывать к нему не с рогатинами, а с миром. Но он знал, что это лишь начало. Великая пахота на ниве Божьей только предстояла, и земля эта, заросшая сорняками язычества, требовала еще много пота и слез.

Михаил вышел на берег реки, вдыхая запах пробуждающейся земли. Он взял топор (тот самый, что Кутла вернул ему весной, выловив из полыни) и ударил по сухостойному дереву. Работа началась снова. Он строил уже не просто келью – он строил Дом Божий, Церковь во имя Святителя и Чудотворца Николая.

Собеседник из вечности

Весна входила в мордовские леса тяжело, словно борясь с вековой дремотой чащи. Цна уже взломала лед, и теперь её рокот, полный ярости и жизни, доносился до самой кельи. Михаил стоял на косогоре, прикрыв глаза рукой от яркого, негреющего солнца. Силы его были на исходе – зимовка выпила из него жизнь до капли, оставив лишь прозрачную оболочку, в которой едва теплился дух.

Именно в этот миг, когда тишина леса казалась абсолютной, он услышал шелест шагов. Это не был осторожный шаг зверя или крадущаяся поступь мордовского охотника. Шаги были мерными, тяжелыми и… какими-то мирными.

Из-за поворота тропы вышел старик. На нём была серая, выцветшая от солнца и дождей ряса, подбитая ветхим мехом. В руках он держал длинный посох, а на спине – холщовую суму. Это был иеромонах Пафнутий.

Михаил замер, не веря своим глазам. В этих глухих местах увидеть человека в священном сане было всё равно что увидеть ангела. Старец подошел ближе, остановился и, тяжело дыша, перекрестился на восток.

– Мир дому сему, коли есть в нём мир, – тихо произнес он, и голос его, старческий, но звонкий, пронзил Михаила до самого сердца.

– Отче… Как? Откуда?Михайло пал в ноги старцу.

– Из Волока на Ламе я, чадо. Слыхал небось, о Иосифовом монастыре? Долго шел сюда. Промысл Божий – он ведь идеже хочет водит. Приснилось мне Великим постом, что в Черном лесу, что за Рязанщиной, искра горит, да ветром её задувает. Вот и пошел на свет.

Они сидели у кельи Михаила до самого заката. Монах Пафнутий оказался человеком великой души и простого нрава. Он не стал сразу поучать, а первым делом развязал свою суму. Там, помимо Креста и Евангелия, оказались сухари, немного меда и – о радость! – горсть соли.

– Ешь, Михайло. Плоть-то у тебя совсем прозрачная стала. Богу работник нужен живой, а не привидение.

Весь вечер и последующие дни прошли в беседах. Это были не просто разговоры, а настоящая школа духа. Пафнутий, видя ревность Михаила, стал укреплять его в основах иноческой жизни.

– Ты, Михайло, казак, привык нахрапом брать, – наставлял старец, пока они вместе ладили новую дверь для кельи. – В степи оно, может, и гоже. А здесь враг другой. Он не саблей бьет, он унынием и гордыней берет. Ты думаешь – вот, я один, я подвиг вершу. А ты не один. Ты – малая частица в теле Христовом.

Пафнутий помогал Михаилу во всём. Своими сухими, жилистыми руками он таскал бревна, учил Михаила правильно ставить стропила, чтобы крыша не текла под весенними ливнями. Но главное – он готовил его душу.

Вечерами, при свете лучины, они читали Евангелие. Михаил слушал, и многие вещи, которые он раньше понимал лишь умом, теперь открывались ему в самой сердцевине. Пафнутий подробно исповедовал Михаила. Это длилось не один час. Михаил выложил всё – от детских обид до смертных, тяжких грехов.

– Тяжел твой груз, Михайло, – вздыхал отец Пафнутий. – Но и милость Божия безбрежна. Твое бегство в лес – это ведь не от страха перед людьми, это бегство к Отцу. Помнишь притчу о блудном сыне? Вот ты и есть тот самый сын.

В субботу вечером, после долгого покаянного плача, Пафнутий совершил то, о чем Михаил мечтал всё это долгое, страшное время. Он причастил его запасными Святыми Дарами. Когда частица Тела и Крови Христовой коснулась губ отшельника, Михаил почувствовал, как по телу прошла теплая волна, и та самая «теснота в груди», что мучила его на Дону, исчезла бесследно.

– Постриг иноческий – дело не простое, – говорил монах, когда они сидели под тем самым дубом на следующее утро. – Это обручение Невесте-Церкви. Это смерть для мира. Ты пока не спеши, Михайло. Побудь еще в послушании у Бога. Изучи язык местных, завоюй их сердца. Постригу я тебя, когда почувствую, что ты не просто отшельник, а пастырь.

Старец прожил с Михаилом две недели. За это время келья преобразилась: они укрепили стены, сложили из речных камней и глины более надежный очаг. Пафнутий учил Михаила не только молитве, но и «умному деланию» – чтобы имя Иисусово вращалось в сердце постоянно, как мельничный жернов, перетирая в муку любые помыслы.

– На кого оставляешь, отче?Когда пришло время расставаться, Михаил плакал как ребенок.

– На Бога и на Николу-Чудотворца, – улыбнулся Пафнутий. – Я еще вернусь, Михайло. А ты – трудись. К тебе скоро люди потянутся. Видел я, как мордва в кустах прячется, на нас смотрит. Они не за хлебом придут, они за светом придут. Не погаси его в себе.

Старец ушел, оставив Михаилу благословение и Евангелие. Михаил вернулся к своим трудам, но теперь он не был одинок. В его келье незримо присутствовала та соборность, о которой говорил отец Пафнутий.

Однако, как и предупреждал старец, за светом пришла и тень. Шаман Пякша, наблюдавший за приходом «старого черного человека», был в ярости. Он видел, как Михаил и Пафнутий трудились вместе, как они пели, и этот звук казался ему опаснее любого оружия. Пякша начал обходить дома, шепча: «Двое русских колдунов затевают недоброе. Скоро лес перестанет давать зверя, если мы не выгоним того, кто живет под дубом».

Узлы созидания

После ухода старца Пафнутия в лесу воцарилась иная тишина – не гнетущая, а благодатная, словно старый монах освятил своим присутствием каждый куст и каждую тропинку. Михаил чувствовал в себе небывалый прилив сил. Теперь он не просто выживал, он созидал место, которое в его мечтах уже виделось святой обителью.

– Ну, Михайло, за дело, – приговаривал он, выходя на рассвете из кельи. – Бог помощник, а Никола – заступник.

Первым делом он решил расширить свою делянку. Земля под вековыми дубами была тяжелой, перемешанной с корнями, но жирной и черной. Михаил корчевал пни, обливаясь потом, и бережно высаживал семена, которые оставил ему Пафнутий: репу, капусту и немного гороха. Этот крохотный огородик стал для него живым календарем – по первым всходам он мерил приход настоящего лета.

Вскоре на поляне стал всё чаще появляться Кутла. Сначала он просто приносил рыбу, но, видя, как споро и умело работает отшельник, стал предлагать свою помощь. Михаил учил Кутлу обращаться с топором по-русски, а Кутла взамен открывал Михайле тайны мордовского леса.

Однажды Кутла привел Михаила к высокому, надтреснутому молнией дубу, вокруг которого стоял густой, золотистый гул.

– Мекш(пчелы), – прошептал Кутла, указывая на дупло.

Вместе они бережно перенесли рой в первую самодельную колоду – выдолбленное изнутри липовое бревно, которое Михаил устроил на опушке. К середине лета у кельи стояло уже три таких улья. Пчелы, эти божьи труженицы, стали для Михаила примером послушания. Но радость была не только в меду.

– Гляди, Кутла, – Михаил показывал другу куски желтого, пахучего воска. – Это не просто еда. Это свет. Из этого мы свечи ладить будем, чтобы Богу в храме горели.

Воск был для него сокровищем – теперь он мог не бояться ночной тьмы, читая Псалтирь и Евангелие.

Кутла также учил Михаила ловить рыбу «по-мордовски». Они плели из ивовых прутьев хитрые ловушки – морды, и ставили их в закоряженных заводях Цны. Михаил удивлялся терпению охотника: Кутла мог часами неподвижно стоять с острогой, высматривая крупную щуку в камышах. Михаил в ответ рассказывал ему о «ловцах человеков», переводя евангельские притчи на простой лесной язык.

– Понимаешь, Кутла, – говорил Михаил, когда они сидели у костра на берегу, – душа человеческая – как рыба в мутной воде. Мечется, выхода не видит. А Бог закидывает сеть любви Своей. Кто в неё попадет – тот в свет выходит.

Но пока Михаил и Кутла строили мир, в лесных чащах копилась злоба. Пякша, старый шаман, не мог простить «русскому духу» того, что самый уважаемый охотник перестал приносить жертвы старым идолам.

Испытание пришло в жаркий июльский полдень. Михаил и Кутла работали над первыми венцами будущей маленькой церкви – Михайло решил, что пора возводить дом Господень, пусть и совсем крохотный.

Вдруг из чащи вышло человек десять мордовских воинов во главе с Пякшей. Шаман был в своем ритуальном облачении: шкуры, костяные подвески, в руках – бубен. Лицо его было раскрашено сажей.

– Остановитесь! – закричал Пякша, и голос его сорвался на визг. – Вы рубите священные деревья! Духи леса стонут! Если вы поставите здесь этот дом, небо закроется, и наступит вечная тьма!

Охотники, ведомые Пякшей, угрожающе подняли копья. Кутла инстинктивно схватился за нож, загородив собой Михаила.

– Не надо, Кутла, – Михаил положил руку на плечо друга.

Михайло спокойно вышел вперед, держа в руках плотницкий топор. Он не замахнулся им, а просто воткнул его в бревно и опустился на колени.

– Пякша, – сказал Михаил на мордовском языке, который давался ему всё лучше. – Твои духи живут в страхе. Мой Бог живет в любви. Если Он позволит тебе разрушить это место – значит, я не достоин Его. Но если Он защитит – ты увидишь Свет.

– Пусть же лесные сестры покарают тебя! – выкрикнул он и с силой ударил посохом по колоде с пчелами.Пякша, разъяренный спокойствием отшельника, подскочил к пасеке.

Улей пошатнулся и упал. Пчелы, потревоженные в самый разгар медосбора, тучей вылетели наружу. Охотники в ужасе отшатнулись – лесная пчела была лютой. Но случилось нечто странное. Разъяренный рой, вместо того чтобы наброситься на Михаила, стоящего на коленях, черным облаком облепил самого Пякшу и его спутников.

Лес наполнился криками боли и топотом бегущих ног. Пякша, бросив бубен, первым бросился в реку, спасаясь от жалящих насекомых.

Михаил поднялся, подошел к упавшему улью и, тихо шепча молитву, бережно поднял колоду. Пчелы ползали по его рукам, по лицу, но ни одна не ужалила его. Кутла, стоявший поодаль, смотрел на это, широко открыв глаза.

– Они знают тебя, – прошептал он. – И Шкай (Бог) знает тебя.

С того дня Пякша притаился, но слух о том, как пчелы защитили старца, разлетелся по всем окрестным селениям. К келье Михаила стали приходить люди – поначалу просто посмотреть на «пчелиного хозяина», а потом и за помощью. Так рядом с огородом и пасекой начал возвышаться небольшой, но все-таки храм Божий, во имя святителя и чудобвотрца Николая.

Михаил трудился с удвоенной силой, понимая: каждый день мира куплен Божьей милостью, и надо спешить, пока время благоволит.

Созидание храма и первые семена веры

К концу августа лес вокруг реки Цны налился багрянцем и золотом. Воздух стал прозрачным, как ключевая вода, и звонким от стука топоров. Церковь Святителя Николая росла ввысь медленно, но верно. Михаил, верный своему казачьему упорству, не пропускал ни одного дня: он тщательно прилаживал каждое бревно, прокладывая пазы свежим, пахучим мхом.

– Это не магия, Кутла. Это лад. Бог любит порядок. Видишь, как бревна держатся друг за друга? Так и люди должны.Кутла стал его тенью. Охотник, чьи руки привыкли к луку и ножу, теперь осваивал плотницкое ремесло. Он удивлялся тому, как из грубого дерева рождается стройная стена. Для него это было сродни магии, но Михаил объяснял:

Однажды, когда солнце уже клонилось к закату, Кутла пришел не один. За ним, робко ступая по примятой траве, шла женщина в длинной холщовой рубахе, расшитой красными узорами, и двое детей – мальчик, которого Михаил когда-то выходил, и маленькая девочка с любопытными глазами-бусинками.

– Мир дому вашему, – тихо сказал он, приветливо склонив голову.Михаил отложил тесло и вытер лоб краем рукава.

– Это Вирява, жена моя. Она видела, как сын ожил. Она видела, как пчелы не тронули тебя. Она хочет слушать про твоего Бога.Кутла выступил вперед, голос его звучал торжественно:

Михаил пригласил их к костру, где в котелке томилась похлебка из лесных грибов и репы с его огорода. Пасека гудела неподалеку, наполняя поляну запахом воска и тепла. Дети поначалу жались к матери, поглядывая на икону Николы Угодника, закрепленную на стене кельи, но спокойный взгляд Михаила и сладкий кусок сотового меда быстро растопили лед.

Весь вечер Михаил рассказывал им о сотворении мира, о первом человеке и о великой Любви, которая не требует жертв, кроме чистого сердца. Он говорил медленно, подбирая мордовские слова, которые теперь ложились на душу Вирявы, как зерна в пашню.

– Твои боги в лесу злые, Вирява, – говорил Михаил. – Они просят крови, они пугают громом. А мой Бог сам пролил кровь за нас. Он как Отец – может наказать, но всегда ждет назад с любовью.

Виряваслушала, затаив дыхание. Женское сердце, привыкшее к суровым законам племени, почуяло в этих словах надежду, которой не давали заклинания Пякши.

– Я хочу, чтобы мои дети росли под взглядом твоего Бога, – сказала она наконец, указывая на строящийся храм. – Когда этот дом будет готов, мы придем сюда навсегда.

Это было рождение первой общины. Вслед за семьей Кутлы стали приходить и другие. Сначала – из любопытства, потом – за исцелением или советом. Михаил никого не прогонял. Он делился всем: медом с пасеки, овощами с огорода, рыбой, пойманной вместе с Кутлой. Но главным его даром было Слово Божье к этим темным людям.

Рядом с кельей Михаила стали появляться другие постройки. Двое молодых мордовских парней, не пожелавших больше служить Пякше, срубили себе небольшую хижину поодаль. Они помогали Михаилу на огороде и на постройке церкви. Жизнь отшельника постепенно превращалась в жизнь игумена, хотя Михаил всё еще считал себя лишь простым грешником, ищущим спасения.

Хозяйство крепло. Пасека теперь насчитывала десять колод. Михаил научился сам вытапливать воск и делать первые свечи. Когда он возжег сосновую смолу на угольке и впервые зажег такую свечу перед иконой в сумерках, Кутла и его семья замерли в благоговении.

– Это свет Христов, – прошептал Михаил. – Он светит во тьме, и тьма не может его объять.

К осени храм был подведен под крышу. Михаил сам вырезал из дуба небольшой крест и укрепил его на главке. Когда первый луч солнца отразился на этом кресте, вся лесная округа словно преобразилась.

Пякша наблюдал за этим издалека, с другого берега Цны. Он видел, как к «русскому человеку» тянутся его соплеменники. Он видел, что страх уходит из их сердец, замещаясь чем-то тихим и радостным. Шаман понимал: время его власти тает, как весенний снег. Но он не собирался сдаваться без боя. В его голове уже созревал план, как очернить Михаила перед воеводами в Шацке и настроить старейшин на разорение обители.

Но Михаил, вознося ночные молитвы в недостроенном алтаре, чувствовал лишь одно: Дух Святой уже здесь, в этих дебрях. И какая бы буря ни поднялась, сие место место уже стало твердыней, которую не сокрушить земным силам.

Успенская жатва и рождение Матфея

Август 15… года выдался на редкость тихим и медовым. Леса стояли неподвижно, напитанные зноем, а над Цной по утрам стелились такие густые туманы, что казалось, само небо спустилось на землю, чтобы укрыть строящуюся обитель. Начался Успенский пост – время короткое, но строгое, пахнущее первыми яблоками и свежим воском.

Михаил в эти дни почти не разговаривал. Он чувствовал: время его мирской жизни истекает. В душе наступила та особенная тишина, какая бывает перед большим громом или великим ливнем. Он усилил и без того строгий пост, довольствуясь лишь горстью сушеных ягод на закате, и всё чаще уходил в недостроенный храм, где среди свежеструганных сосновых бревен пахло вечностью.

В середине поста, как раз под праздник Преображения Господня, лес снова расступился. Из чащи вышел старец Пафнутий. Он шел медленнее, чем весной, опираясь на два посоха, но глаза его светились неизменной радостью. За плечами у него была тяжёлая сума – в ней он нёс монашеское облачение и всё необходимое для таинства.

– Дождался ты меня, чадо, – прохрипел старец, опускаясь на траву у кельи. —Слава Богу! А я уж боялся, что ноги не донесут. Вижу, храм-то поднял… Славное дело. Николушка святитель теперь здесь хозяин.

Три дня Михаил и старец Пафнутий провели в затворе. Михаил исповедовался за всю свою жизнь – от первых детских шалостей до последнего помысла гордыни. Старец слушал, закрыв глаза, и иногда по его щекам катились слезы.

– Крепкий ты человек, Михайло, – говорил он. – Много в тебе силы было, да вся на себя тратилась. Теперь Господь эту силу в другое русло повернет. Будешь не мечом людей разить, а молитвой мир связывать.

Постриг совершился ночью, под праздник Успения Пресвятой Богородицы. В маленькой келье, освещенной лишь парой восковых свечей с новой пасеки, было тесно и торжественно. Кутла, по просьбе Михаила, стоял снаружи, охраняя покой, не понимая до конца, что происходит, но чувствуя великую тайну.

– Что пришел еси, брате, припадая ко святому жертвеннику и ко святей дружине сей?– раздался в ночном лесу голос Пафнутия.

– Желая жития постническаго, честный отче, – отвечал он, и голос его не дрожал.Михаил лежал на земляном полу, распростершись крестообразно.

– Брат наш Матфей постригает власы главы своея…Когда старец взял ножницы и состриг первые пряди черных с проседью волос, в лесу на мгновение всё затихло.

Имя Матфей, означающее «Божий человек» или «Дар Божий», легло на его душу как печать. Когда старец облачил его в хитон (подрясник), параман и рясу, Михаил почувствовал, что он теперь действительно другой. Старый казак Михайло умер под этим вековым дубом, а родился инок Матфей.

Наутро старец Пафнутий причастил новопостриженного монаха. После службы они вышли из кельи. Кутла, увидев друга в черном одеянии, с глубоким, ясным взглядом, невольно отступил на шаг.

– Матфей теперь, Кутла, – тихо сказал старец Пафнутий, улыбаясь. – Отныне он ваш молитвенник.

Через день Пафнутий ушел обратно, оставив Матфею кое-что из церковной утвари и свои намоленные четки. И с этого дня жизнь в на месте сем обрела новый ритм.

Отец Матфей стал собирать Кутлу, Вирявуи их детей на совместные беседы. Он усаживал их на бревна у входа в храм и, открывая Священное Писание, начинал читать, переводя на мордовский язык.

– Смотрите, – говорил он, указывая на буквы. – Это не просто знаки. Это застывший голос Бога. Через эти буквы Он говорит с нами, даже когда мы молчим.

– Кутла, ты великий охотник. Ты знаешь закон леса: не убивай лишнего, бери только то, что нужно для жизни. А Бог дает закон сердца: не делай другому того, что себе не хочешь. Если в сердце живет злоба – никакая дичь впрок не пойдет.Он учил их первой грамоте, выводя палочкой на песке имена апостолов. Но больше всего он говорил о заповедях и о любви.

– Ты, Матфей, сам как сеятель, – сказала она однажды. – Мы были как эта лесная земля, заросшая терновником. А ты пришел и стал его выкорчевывать. Тяжело это, больно, но зато теперь в нас что-то доброе растет.Виряваслушала, как он объясняет притчу о сеятеле, и смотрела на их огород, где к осени налились тяжелые головы репы и пожелтели тыквы.

Наступила осень – время сбора первого урожая. Мордва из соседних деревень приходила посмотреть на чудо: на огороде «чужака» овощи выросли крупнее и слаще, чем в их лесных лощинах. Матфей делился всем. Каждую репу, каждую связку гороха он отдавал с благословением.