Белые крылья гагары

–Я не о том.

–Знаю. Нежность, красота, доброта – не те качества, которые нужны избранному, который пойдет в одиночестве по Пустоте, —прорычал он. – Чтобы построить новое, сначала нужно разрушить старое. Для этого требуются сила и мужество. Холодная чистая ярость —вот то, что тебе требуется.

–Ты ее изучаешь.

–Она то, что есть я.

–Как тебя зовут?

–Мое имя переводится как Разящий.

–Очень символично. Хочешь научить меня ненавидеть?

Он хмыкнул.

–Ненависть —это другое. Она сжигает дотла. Холодная ярость— то, что после нее остается.

–Значит, убивать.

–Не просто убивать. Воздавать виновному по делам его, без эмоций ненависти, страха и раскаяния. Это чувство яркое, чистое и холодное, словно клинок. —Он молча смотрел на меня, потом добавил: —Вижу, ты знакома с ним.

–Да, —вздохнула я.—Однажды я его испытала… Я —дитя убийцы. Того, кто родил, и того, кто убивает, когда считает это нужным…

–Ну что же, —ответил Вечный, —если ты приняла это, тогда тебе следует познать и все стальное. Иди за мной.

Широко шагая, он двинулся вглубь красного поля по едва заметной тропинке. Большой темный дом возвышался шагах в пятистах от того места, где мы встретились. Тяжелый сруб, огромные бревна, мощные двери – я словно вошла в жилище великана. Внутри царил полумрак. В нем распоряжались красное и багровое. Но это продолжалось недолго. Краски выцвели, превращаясь в белое и серебристое. Личина сползла с великана как ненужная одежда. Исчезли воспаленные глаза и грубо вытесанное тело. Передо мной стоял Вечный, высокий, сильный, блистательный. Только голос, низкий, рокочущий, властный, остался прежним.

Он втащил меня в большую комнату и усадил в огромное старое кресло с высокой спинкой, в котором я совершенно утонула. Устроившись напротив, он долго молча изучал меня. Потом заговорил.

–Я понимаю твоего Отца и многих своих братьев. Они стараются уберечь тебя от потрясений и травм в слабой надежде, что ты подрастешь и станешь менее ранимой. Но творец не может не быть ранимым —это его судьба. Он рождает мечту, он рисует надежду. Он должен быть таким. Я говорил им и скажу тебе: вечность— это отражение внутреннего мира, творящего ее. А он очень сложен, этот мир. Все, что мы создаем, вселенные, которые строим—только отражение нас самих. Мы отображаем в них свои достоинства и недостатки, обнажая их, чтобы рассмотреть, как следует, отказаться от одних и культивировать другие, более близкие нам. В этом смысле творец ничем не отличается от нас. Он создает вечность, которая есть отражение его самого. Он должен вывернуть себя наизнанку, понять, кто он, прежде чем браться за дело. И он должен разрушить, прежде чем построить. —Он помолчал. —Мы все умрем. И ты это знаешь. Ты пойдешь одна, в темноте, без дороги. Ты должна научиться противостоять тому, что встретишь. Стать сильной. Безжалостной, если хочешь. Отвечать ударом на удар, спокойно и холодно. Потому что от того, насколько сильной ты будешь, зависит, каким будет мир, который ты придумаешь, или мы все канем в пустоту с нашими знаниями и мечтами.

Вокруг меня сгустился белый туман, и все поплыло перед глазами.

–Войди, —услышала я словно издалека голос Разящего, тихий и ласковый. —Войди в него. Ощути холодную ярость так, как чувствует ее он.

Мужчина входил в многоголосый шумный город. Я ощутила себя в его теле —высокий, поджарый, лет сорок пяти, в запыленной дорожной одежде, высоких черных сапогах, с портупеей, на которой в вытертых ножнах бился о бедро широкий меч. Светлые волосы и небольшую бородку припорошило пылью. Прохожие, которые встречались взглядом с его серыми глазами, тут же испуганно шарахались в сторону.

Мужчина искал женщину, которая предала его. Несколько лет назад во время набега был разрушен его дом и убиты дети. Предводитель отряда, который это сделал, взял себе жену мужчины. И она разрешила. Не умерла. Легла под него. Теперь она жила с ним. Она родила ему двоих детей. Она радовалась и веселилась рядом с ним, наслаждаясь счастьем, которого не заслуживала. Она должна была умереть вместе со своими детьми, ради памяти о них, а не жить с их убийцей.

Я вслушивалась в мысли и чувства мужчины, пытаясь понять и принять их. Я чувствовала, что в его душе ничего не осталось —ни обиды, ни ненависти, ни разочарования. Только печаль и какая-то холодная нежность к тому, что должно произойти. Это было не освобождением для него. Чем-то другим. Роком, неизбежным концом дороги, долгом, который тяготит, пока не выполнишь его.

Он прошел пыльной широкой улицей и остановился напротив большого белого дома с красной крышей. За высоким металлическим забором из витых прутьев открывался небольшой двор, усаженный плодовыми деревьями. Мальчик лет восьми играл во дворе с деревянной лошадкой. Из открытых дверей дома доносились женские голоса. Мать и дочь.

Мужчина толкнул дверь и вошел внутрь, непроницаемый и холодный, словно покрытый изморозью. Мальчик поднял на него глаза и выпрямился. Невысокий, тонкокостный, с глубокими синими глазами, он выглядел как обычный человеческий ребенок. Но когда он заговорил, во мне все похолодело.

–Я ждал тебя, —сказал маленький мужчина спокойно и обреченно. —Я знал, что ты придешь.

Мужчина взял мальчика за руку. Я ничего не почувствовала, кроме все той же холодной леденящей нежности, от которой во мне все содрогнулось. Из дома выбежала девочка лет пяти, черноволосая и черноглазая. Наткнувшись на незнакомца, держащего брата за руку, она остановилась, потом доверчиво потянулась к нему. Мужчина поднял ее одной рукой и усадил на высокую поленницу. Надрывный женский крик вывел меня из оцепенения. На пороге дома стояла молодая женщина в темном домашнем платье. Густые пряди черных волос выбились из-под серой косынки.

–Нет! —крик раздался как стон. —Возьми меня. Не тронь детей.

Я погрузилась в чувства мужчины— и потеряла связь с реальностью. Он видел своих детей, погодков, мальчика и девочку, изрубленных на куски всадниками. Я слышала его надрывный звериный крик. Боль, которая выжгла его изнутри там, на пепелище дома, теперь превратилась в серебряный чистый свет, холодную печаль.

Он поднял меч—и оскопил мальчика. Потом острием меча перечеркнул его лицо крест на крест, оставив глубокие, развернувшиеся плотью, разрезы. Из них тут же брызнула кровь. Женщина перестала кричать и упала на землю. Мужчина поднял глаза на девочку, которая замерла на поленнице. Он поднял меч и нарисовал такой же крест на ее лице. Потом подошел к женщине и склонился над ней. Я искала в нем хоть какое-то чувство, но ничего не находила. Эта женщина была ему чужой. Та, которую он так страстно любил когда-то, умерла вместе с его детьми. Он поднял окровавленный меч и отсек женщине длинные черные косы. Потом таким же образом, как детям, искромсал ей лицо.

–Отныне вы —отверженные, —загремел его голос. —Вас будут гнать отовсюду, никто не даст вам пищу и кров. Вы будете скитаться по этому миру, как бездомные псы, пока не сдохните. Смерть —слишком легкое наказание. Вы его не достойны.

Сзади послышался скрип калитки. Во двор вошел человек. Это был мужчина примерно того же возраста, что и тот, в чем сознании я находилась. Я думала, что хозяин дома бросится защищать свою семью, но этого не произошло. Он только бессильно облокотился о забор и на мгновение закрыл глаза. Мститель ждал. Внутри него царили холод и пустота. Он не испытывал вражды к этому человеку, я это чувствовала. Он понимал его. Они оба были воинами. И всегда поступали так… как поступали. Он даже не винил его. Воин взял чужую женщину —мужчины всегда поступали так на войне. Но честь женщины в этом мире принадлежала семье, и она несла ее с гордостью и самоотверженностью. Потеря чести вела к добровольной смерти. Та, кто нарушила этот закон, становилась изгоем своей семьи и общества.

Мститель молча прошел мимо поникшего мужчины и только на мгновение остановился рядом с ним.

–Если оставишь их в своем доме, —сказал он тихо и холодно, —я приду за тобой и всеми, кого ты любишь.

И исчез.

Я без сил откинулась в кресле и открыла глаза. Во мне звенела пустота, яркая и холодная, словно январский снег.

–Ты не боишься, – сказал Вечный с восхищением. —Ты принимаешь. Теперь посмотри сюда.

На широком белом дворе всадники бились на мечах. Я сразу поняла, что это не подлинное сражение, хотя порезы мечи оставляли настоящие. Это напоминало тренировку, дружеский поединок. Мужчина, в сознании которого я находилась, крепкий, с железными мышцами, носил металлическую кольчугу и такой же шлем. Ловкий и быстрый, он оказался сильнее пятерых или шестерых, которые нападали на него. Прислушавшись к своим ощущением, я поняла, что он старше и опытнее воина, сознание которого я покинула. Думаю, пройдет немало времени, прежде чем мститель станет таким, как этот воин. В этом мужчине холодная ярость стала чище, глубже и светлей. Она была почти нежностью, зимними цветами, не боящимися мороза. Она сияла как зимний солнечный день, прозрачный и холодный.

Какой-то человек в одежде слуги остановил поединок, и я почувствовала досаду и недовольство владельца тела. Служка сказал, что у ворот стоит путник, который желает сразиться с мужчиной. Без всякого удивления воин прошел к высоким каменным воротам, приказал открыть их и вышел, небрежно играя мечом. За воротами раскинулось небольшое, но шумное селение, дворов сто. Дорога, которая тянулась мимо ворот, напоминала оживленный проселочный тракт, по нему передвигались путники, пешие, с котомками за плечами, и конные, с переметными сумами. Молодой человек лет двадцати, в темной кольчуге и таком же шлеме, сверкая глазами, ожидал его. Мельком взглянув на своего соперника, воин процедил:

–Я не стану биться с тобой. Ты мне неинтересен.

–Ты убил мою семью, – крикнул юноша. —Уничтожил все, что я любил.

–Да, я сделал это, —отвечал воин спокойно. – Но этого недостаточно, чтобы сразиться со мной. Ступай на войну. Убивай, вытравливай в себе ненависть. И когда станешь достойным меня, возвращайся, мы сразимся как равные.

Воин отвернулся, чтобы уйти.

–Нет! —завопил юноша и бросился на него, вынимая на ходу меч.

Все остальное произошло почти мгновенно. Воин повалил своего соперника на землю, скрутил, сорвал с него шлем и кольчугу. Потом он перевернул юношу на живот и стал сдирать с него брюки. Вокруг стала собираться толпа, холодная и насмешливая.

–Сейчас я поимею тебя на глазах этой толпы, —прошептал воин на ухо вырывающемуся юноше. —Ты пойдешь с этим стыдом, этим позором, пока не утопишь его в крови, пока не вытравишь в себе остатки жалости. И когда в тебе все сгорит внутри, когда ты почувствуешь холод, и твой разум станет чистым и ясным, ты вернешься.

Я отшатнулась.

В камине пылали дрова. Вечный сидел, глядя на пламя, и молчал. Я тоже молчала. Мне не хотелось говорить. Нарушил ли он что-то во мне? Ничего. Научил меня чему-то? Ничему. Кажется, он и не преследовал такой цели. Он хотел понять, что есть я. Хотел понять, хватит ли у меня сил и мужества сделать то, что я должна буду сделать. Теперь он знал ответ.

Часть 6. Война в Колыбели

Золото мерцало сквозь песок. Кто-то осторожно сметал песчинки с выпуклых форм. Чем больше руки разрывали песок, тем громаднее казался предмет, который в нем был спрятан. Я так увлеклась наблюдением за процессом откапывания, что даже не заметила, что оказалась у края белой пустыни. Слева от меня поднималась плотная непрозрачная стена. Она уходила к горизонту, перекрывая небосвод и, кажется, отгораживала не физический мир, а нечто совсем другое.

Пока я рассматривала стену, предмет был очищен от песка. Сильные руки подняли и поставили высокий золотой столб, высотой с пятиэтажный дом. Это была фигура уродливого, с моей точки зрения, человека, с большим животом и лысой головой, макушку которой украшал пучок волос, собранных в хвост. Руки, сложенные на животе, кривоватые ноги, глаза навыкате – статуя в полный рост производила странное впечатление старости и чуждости одновременно.

–Это пограничный столб, – сказал усталый голос.

Оглянувшись, я увидела яркое золотое сияние, из которого выплыло лицо, отточенное под мое восприятие. Вечный был молод и хорош собой, но его внешность ничем мне не сказала. Иногда она отражает внутреннюю суть, иногда—нет. Но печаль казалась подлинной, глубокой.

–Зачем нужен пограничный столб в Колыбели? Вечные ведь не воюют между собой.

–Теперь воюют.

–Началась война? Когда?

–Вчера.

–Но что случилось?

–Разящий был неосторожен и горяч. После вашей встречи он оспорил решение о выборе для тебя учителей. Вечные разделились на три лагеря, началась война.

–Три лагеря?

–Пять миллионов теперь воюют против пяти миллионов. Остальные пока придерживаются нейтралитета. Но это ненадолго.

–Я не понимаю.

–Рано или поздно, как показывает история, все Вечные вступают в войну.

–И что теперь будет?

– Они все погибнут. Посмотри на этот столб. Это все, что осталось от предыдущей Колыбели.

–Ты хочешь сказать, что все Вечные, которые здесь жили, погибли?

–Да.

Я задумалась. Потом спросила:

–А как у Вечных проходит война? Воины? Пушки? Другое оружие?

–Нет. Они бьются один на один. Тот, кто побеждает в поединке, забирает силу и жизнь побежденного. В предыдущей Колыбели к концу войны остались всего двое. Они оба погибли в последнем поединке.

–Понимаю теперь, почему Вечные не воюют.

–Они воюют, но войны обычно длятся недолго и носят локальный характер. Они не любят говорить об этом.

–Но мой Отец…

–Он и те, кто составляет твое ближайшее окружение, не участвуют в войне. Это всеобщее решение. Этот столб как раз отмечает границы нейтральной территории, где не ведется война.

–Но я не понимаю, в чем причина. Война не может вестись из-за того, кто меня станет учить.

Он вздохнул.

–Это только повод, всего лишь спусковой крючок. Вечные потеряли смысл в жизни. Движение к идеалу, улучшение себя и создание новых совершенных существ —все это перестало казаться привлекательным для них с тех пор, как они узнали, что срок жизни вечности движется к концу. Они обрели новую цель – право на место у престола Идеального. Каждый из них хочет стоять у престола и получить право на вечную жизнь.

–Мне кажется, есть что-то еще, —ответила я задумчиво.

–Может быть. Война очищает. Убирает все наносное, вскрывает давние обиды, которые накопились за долгое время и не находили своего выхода. Они слишком долго сдерживали себя, убеждая, что не хотят и не могут воевать. Но кажется, это неизбежно.

–Сияющие тоже воюют?

–В высокой вечности нет конфликта интересов. Двенадцать родов разделили безграничное пространство и властвуют в своей части вечности безраздельно. Никто никому не мешает. Для всех достаточно места. —Мой собеседник помолчал. —Юные боги более агрессивны и нетерпеливы. В них слишком много амбиций и желаний. Они еще не научились властвовать над своими чувствами, да и не хотят этого. Пойдем.

Он взял меня за руку и втолкнул в слепящий белый свет…

–Пора уже давно решиться, милый мой, —сказал голос, высокий и яркий, словно чистая нота.

–Пора, пора. Я хожу вот так, —ответил мягкий бас.

Я стояла в большом овальном зале, стены которого переливались бледными оттенками золотого, а потолок отсутствовал вообще. Что касается пола…Не знаю, можно ли назвать полом пушистое нечто, похожее на облако. В дальнем углу зала двое играли в очень странные шахматы. Доска разворачивалась в нескольких реальностях, пространствах и времени. Фигуры из белого полупрозрачного металла размещались на этой объемной доске совсем не так, как в земных шахматах —темные фигуры, перемешанные со светлыми, занимали всю доску. Завидев меня, игроки как по команде повернули в мою сторону головы.

–Ну, что же ты застыла? —обратился ко мне невысокий черноволосый мужчина в ярко-золотой накидке, которому принадлежал колоритный бас. —Подойди, не стесняйся.

–Не хочу вам мешать.

–Ты и не помешала, —ответил обладатель второго голоса, высокий, худощавый, с длинными льняными волосами. – Мы играем эту партию довольно давно, но сделали всего по десять ходов. На один ход уходит примерно… сколько?

Он посмотрел на своего партнера.

–Около тысячи земных лет, —ответил тот, уставившись на меня яркими зелеными глазами.

–Но война…

–Это место—что-то наподобие гостиной, – перебил меня темноволосый Вечный. —Мы здесь собираемся, чтобы отдохнуть, поговорить, обсудить свои дела. Это нейтральная территория.

Я подошла, рассматривая необычную доску. Они молча наблюдали за мной, утратив интерес к своим шахматам.

–Неужели нельзя как-то остановить это? —спросила я глухо.

Я говорила не о шахматах. О войне.

–Что ты хочешь остановить? —отвечал темноволосый, откинувшись на спинку кресла. —Давнюю вражду? Накопившиеся обиды? Взаимные претензии?

–Но ведь раньше вы как-то справлялись с этим.

–Когда не видели цели—да. Это казалось неважным. Но теперь это словно прорвавшаяся плотина. Ее уже ничем не остановить.

–Но предыдущая война…

–С нами этого не случится! —темноволосый Вечный резко вскочил со стула, сильный и быстрый, словно ветер. —Может быть, это буду я! Стану победителем! Неужели ты прогонишь меня от своего порога?!

–Оставь ее, —вмешался светловолосый. —Ты ее пугаешь. Не слушай его, дитя мое, —обратился он ко мне мягко. —Мы сейчас все немного не в себе. Вчера Повелитель ночи убил в поединке двоих Вечных. Это было феерическое зрелище!

–Я знаю, – вздохнула я.—Он вчера был очень сильно возбужден.

–Еще бы! Он получил силу двух Вечных.

–Но зачем обязательно убивать?

Они переглянулись.

–Вечный —это сила и свет. Лишившись того и другого, он перестает существовать, растворяется, переходит в небытие.

–Но как же миры, которые они создавали?

–Извлечение силы сопровождается таким огромным выбросом энергии, что все созданное Вечным погибает. Сгорает дотла.

–Но там же живые существа! Им же больно!

–Это наши игрушки. Мы их создали! —ответил темноволосый. —Они разделят нашу участь, участь своих создателей. Как же может быть по-другому? Их судьба занимает нас меньше всего.

Длинный тяжелый звук разлился в зале, и Вечные поднялись.

–Пойдем, —обратился ко мне светловолосый. —Посмотришь, что такое война в Колыбели.

Они увлекли меня к одной из стен, и мы просочились сквозь нее.

Огромный круглый зал, похожий на амфитеатр, был забит зрителями. Золотистые фигуры, некоторые имеющие контуры тел, некоторые выглядевшие как сияющие облачка различной яркости, занимали все свободные места. В центре зала на площадке размером со стадион друг напротив друга зависли два рыцаря – в золотом и алом. Странно, это действительно напоминало рыцарский турнир. Оба моих спутника не предпринимали никаких попыток занять места на трибунах. Они остановились у входа в зал, заняв позиции по обе стороны от меня. Я не успела подумать об этой странности —рыцари начали сходиться.

Мне никогда не забыть этой схватки. У Вечных не было мечей или другого оружия. Сила, которой они владели, стала разгораться по мере их сближения. Золото потемнело, алое стало багровым. Две фигуры не сошлись, а столкнулись со всей мощью, на которую были способны.

Мир вокруг перестал существовать. Я погрузилась в пучину красного и золотого, которая пылала и вопила на все голоса. В моем сознании проплывали вселенные, звезды и планеты, охваченные первородным огнем, породившем их. Вопли миллиардов живых существ слились в один вздох, одну мучительную ноту, и на взлете захлебнулись и смолкли. Это длилось всего мгновение, но никогда в жизни я еще не переживала столь громадного накала страстей и столь ярких эмоций. Это зрелище завораживало и ужасало. Чувство жалости? Сострадания? Я не успела понять, что со мной. Я ощутила чужую боль и умерла вместе с теми, кто сгорел в пламени поединка. А мертвый ничего не чувствует.

Если бы не мои спутники, я бы, вероятно, упала на песок арены.

Вечный с алым ореолом умирал. Вечный в золотом повернулся к нам. Я увидела, как пылают его глаза. В них горело алое пламя, сила его умирающего брата. Он указал на меня и проревел:

–Награда!

–Награда! Награда! —ревел зал, утративший в эти мгновения все свое величие и самобытность, забыв о дорогах, которые прошел каждый из них, ответственности и величии, памяти и надежде.

Один из моих спутников протянул мне тонкий лучик света, который извивался в его руке, словно плеть.

–Обмотай вокруг его запястья, —сказал темноволосый властно. —Ты обязана это сделать. Это его право.

Вечный шагнул мне навстречу. Он был страшен и казался безумным. Я видела вчера такие же глаза, и теперь понимала, что стоит за всем этим. Я молча обвила послушный солнечный луч вокруг левого запястья Вечного. Зал заревел как один человек. Я ошибалась. Это мало походило на рыцарский турнир. Скорее, на гладиаторские бои.

Через мгновение на ринге стояло еще двое. Рыцарь в белом свете и рыцарь в голубом. Все повторилось как в страшном сне. Трибуны вопили и сканировали как безумные. Свет разгорелся вокруг фигур. Голубое стало ярко-синим, а белое сгустилось до молочного. Они столкнулись. Вспышка. Агония, крики и вопли живых существ, горящие города и реки, пылающий воздух, плавящийся камень, яркий белый огонь, холодный и мертвый. Последняя агония —и тишина.

–Награда! —вопил синий рыцарь.

–Награда! Награда! —скандировал зал.

Я пришла в себя среди пустого безжизненного пространства, которое когда-то было территорией проживания одного из погибших Вечных. Я не помнила, как забрела сюда. Кажется, в тот момент я размышляла, что остается от мест, где жили умершие. Теперь я молча смотрела как все вокруг пожирает чернильно-черная Пустота, как исчезают краски, как Пустота разъедает прозрачную перламутровую ткань, в которой плавал этот мир, как образуется черное пятно, пожирая остатки форм и цвета.

–Напрасно ты пришла сюда, —сказал уставший голос.

Я подняла голову, ощущая, а не видя своего знакомого, который меня встретил у золотого столба. У меня не было сил говорить.

–Теперь темнота будет расползаться по Колыбели, пока окончательно не поглотит ее, —добавил он с грустью.

–Я могу придумать их снова, —отозвалась я глухо, —тех, кто умер.

–К чему воскрешать то, что умерло? —ответил он. —Разве они не хотели умереть?

–Я тебя не понимаю.

–Умереть как мужчины, на поле боя, не дожидаясь конца вечности, которая поглотит их —разве не этого они ищут?

–Но ведь этого может и не случиться.

–Может. Но не для всех. Не каждый в состоянии смириться с мыслью, что он не вечен и не так велик, как ему казалось. Они предпочитают уйти в зените славы как воины, а не дожидаться конца, чтобы узнать, что их не выбрали.

–Но я…

–Разве ты знаешь, чего хочешь?

Часть 7. Звездопад

—Этот ручей никогда не замерзает, – сказал голос.

Я подставила ладони и набрала кристально чистой воды, которая сочилась из ледяной стены. Она была сладкой, мягкой и не очень холодной несмотря на то, что стены и пол пещеры покрывал толстый слой серебристо-белого льда.

Тот, кто склонился надо мной, носил пушистую ушанку из бело-желтого меха и толстый белый тулуп на меху. Выудив откуда-то из-за спины такие же, только меньшего размера, ушанку, тулуп и высокие белые сапоги, похожие на валенки, он обрядил меня во все это, не слушая моих возражений.

–Я не могу замерзнуть, —говорила я. —я же всего лишь привидение в этом мире.

–Ты можешь чувствовать себя привидением, если тебе так нравится, —отвечал он, увлекая меня к выходу, —но простудишься и заболеешь по-настоящему.

Снаружи царствовала зима, ярко-голубая и ослепительно-белая. Огромные застывшие волны высотой с десятиэтажный дом, нависали над белым берегом. Высокое жемчужно-серое небо, чистое и умытое, переливалось красками, которые землянин счел бы северным сиянием.

–Это зима или лето?

Он рассмеялся.

–Лето, конечно. Посмотри сюда.

На берегу в небольших проталинах пробивалась зеленая трава и распускались маленькие розовые цветы. Он были так неуместны среди холода и синей пустоты, что я недоверчиво покачала головой.

–Ты их убьешь, когда я уйду,

Прозрение накатило как головокружение.

Он посмотрел на меня сверху вниз без всякой улыбки. Глаза цвета пепла, льдистые, прозрачные, как и его мир, говорили о смерти, а не о жизни.

–Ты изучаешь смерть.

–Во всех ее проявлениях, – ответил он и провел ладонью над цветами.

Он понаблюдал как они умирали, как покрывались ледяной прозрачной коркой, превращаясь в часть его мира, потом впился взглядом в мое лицо.

–Иди за мной, —сказал он властно и холодно, и широко зашагал вдоль кромки застывшей воды.

Путаясь в длинном полушубке, я пошла за ним. Вскоре показалось куполообразное сооружение из белого льда, похожее на жилище эскимосов. Поскольку сооружение не имело ни окон, ни дверей, я подумала, что мне придется проходить сквозь стену. Собственно, так и сделал мой новый знакомый. Едва я подошла достаточно близко к ледяному сооружению, оно втянуло меня в себя. Внутри было пусто, светло и холодно. В центре странного помещения горел большой костер, вокруг которого, протягивая руки к огню, разместились четверо. Пятый, хозяин дома, стоял, сложив руки на груди, чуть в стороне. Одинаковая одежда из меха и кожи делала их почти близнецами. Свет костра скользил по непроницаемым бледным лицам. Когда один из них поднял на меня глаза, властные, темные, мерцающие, мне стало еще холоднее.