Белые крылья гагары

–Не замечаешь ничего необычного?

Мужчины дрались ожесточенно, но это был поединок мечей. Ни один из них не ранил другого. Искусство воинов восхищало. Шесть рук —это не две. Можно нанести сотню ударов. Или убить. Сознание мужчин раскрылось, и я почувствовала глубокое уважение и благодарность, который каждый из них испытывал к своему противнику.

–Они будут биться до изнеможения, пока один из соперников не упадет, —сказал Певец высокой печали. —Никто из них никогда не ранит и не убьет другого. Еще одна ступень высокой печали —воспринимать живое существо как часть тебя самого.

В следующем портале мужчина и женщина гуляли по парку, совсем земному парку с деревьями, дорожками, кустами и травой. Женщина катила коляску, в которой лежал младенец. Рядом с парой весело прыгал мальчик лет пяти.

–Присмотрись внимательно.

Я смотрела и ничего не видела. Женщина склонилась над коляской, поправляя одеяльце. Мальчик побежал вперед. Мужчина смотрел на женщину. Стоп… Мужчина… Он смотрел только на женщину. Он погрузился в нее, утонул в ней. Он ничего на замечал вокруг себя. Я коснулась его сознания и, оглушенная, отступила. Для этого мужчины ничего не существовало, кроме этой женщины. Ему были безразличны собственные дети.

–Не забывай, мой мир не знает любви, —услышала я голос Певца высокой печали. —Любовь —прерогатива твоего Отца. Мой мир знает уважение, сострадание и благодарность. Это другие стороны чувства. В них нет жажды, желания, ревности обладания, обид и ссор, которые несет с собой глубокая подлинная страсть.

Мальчик неожиданно упал и заплакал. Я думала, мужчина кинется к нему, но он и не подумал этого сделать. Он подождал, пока мальчик поднялся, подошел к нему, встал на корточки перед ним и что-то серьезно и долго говорил. Самое удивительное, как мальчик его слушал. Так же спокойно и внимательно он выслушал отца, степенно кивнул и не торопясь пошел впереди коляски.

–Полное погружение в предмет своего преклонения и восхищения —одна из ступеней Высокой печали, —сказал Певец и закрыл портал.

Оглушенная, я молчала. Он наблюдал за мной, улыбаясь.

–Ты давно уже прошла эти ступени, даже на заметив этого, – заговорил он мягко. —Твое восприятие мира и других живых существ, отличных от тебя, принятие их такими, какие они есть, доброта и сострадательность без всяких признаков агрессии и жестокости… Понимаешь меня? Пойдем. Я тебя кое с кем познакомлю.

Он открыл портал— и мы шагнули в горную страну. Над белыми скалами плавали голубые облака. Пропасти без дна, снег и лед были единственными ее обитателями.

На маленькой площадке, примостившейся между острыми гранями скал, сложив ноги по-турецки, сидел босой старик в легкой свободной рубашке и полотняных штанах. Ледяной ветер трепал его белые волосы и бороду, но он даже не замечал этого.

–Здравствуй, Хойял-лы, —обратился к старику Вечный.

–Здравствуй, Ойял-ла, —ответил старик. – Хорошо, что ты пришел. Я открыл новую истину, и хочу поделиться ею с тобой.

Певец высокой печали уважительно склонил голову.

–Я увидел травинку, которая пробилась между камнями. – Старик смотрел на крохотный листик, который действительно каким-то чудом появился в этом холодном неприветливом месте. —Я подумал, как она сильна и смела. Как она стремится жить, сколько препятствий преодолела, чтобы увидеть солнечный свет. И еще я подумал, сколько проживет эта травинка? У нее есть всего один день, пока не придет ночь, и ее не убьет холод. Но она не тяготится своей короткой жизнью. Она думает о другом. О солнечном луче, который скользит по кончику ее листа. О земле, которая ее питала и дала жизнь. О ветре, который ее ласкает. У нее есть целый день, чтобы прожить его счастливой. «А что же я?»—подумал я. Что есть у меня, кроме этого дня, когда я даже не знаю, придет ли завтра для меня рассвет? Что есть у меня кроме этого неба, солнца, синих облаков и могучих скал, которые обняли меня? Мы с ней равны – я и травинка. Между нами нет никакой разницы. Я —травника. И если я живу, то только это мгновение. И неважно, что будет потом и придет ли рассвет. У меня есть это единственное мгновение, чтобы соединиться с миром, который родил меня, и быть ему благодарным за это неслыханное счастье.

–Философия Великой печали —это грусть, благодарность и надежда, соединенные в единое чувство, – сказал Певец высокой печали и склонился к моей руке.

Часть 7. Воплощение надежды

Двери возникли из света, просто круг белых камней в мире без пола и потолка. В центре круга сходились неровные, узкие и тонкие слюдяные пластинки, острые, словно заточенные лезвия. В том, что это дверь, я не сомневалась. Стоило мне отойти, слюдяные лезвия прятались в ободке таких же неровных камней, подойти чуть ближе – лезвия выскакивали из своих гнезд, сходясь в центре круга. Двери завораживали своей неправильной красотой. Стоило только протянуть руку —и можно коснуться лезвий. Интересно, какие они – холодные как льдинки, на которые так похожи?

– Осторожно, – сказал голос, – они очень острые и разрезают не плоть, а душу.

Я отдернула руку. Лезвия медленно раздвинулись и застыли на полдороги, поблескивая острыми иглами.

– Войдешь или боишься?

Голос не имел ни тембра, ни пола, просто существовал во мне. И все же я чувствовала его индивидуальность. В этом мире невозможно ошибиться – однажды коснувшись чьей-то души, ты никогда уже не спутаешь ее ни с какой другой. Это нечто большее, чем имя – знание, которое остается с тобой навсегда.

– Ты же не думаешь, что я хочу тебя убить? – спросил голос весело. – Ну, давай, входи, трусишка.

Вспыхнув, я перешагнула порог из камней – лезвия даже не вздрогнули.

Внутри был свет. Только свет. Чистый, белый, с крапинками золотого, он не струился, а существовал. Ни пола, ни стен, ни потолка – вообще ничего—и все же я шла в нем. Свет жил, думал, говорил со мной.

– Кто ты?

– Брат твоего Отца.

– Зачем тебе я?

– Мне кажется, я могу помочь тебе.

– Помочь? —Я задумалась. – У меня есть Отец, он заботится обо мне. Зачем мне твоя помощь?

– Твой Отец – воплощение любви, а я – воплощение надежды. Побудь, поговори со мной. Может быть, мы поймем друг друга.

Я уселась на то, чего не существовало. Что-то жило здесь, чувство, такое же неуловимое, как запах чайной розы, и такое же тонкое и нежное. Я закрыла глаза, впитывая это чувство, пытаясь удержать его.

– У тебя есть мечта? – спросил голос, и, не дождавшись ответа, продолжил: – У меня есть. Хочешь, я расскажу тебе о ней?

– Хочу.

– Я мечтаю создать мир без боли и страдания. К котором живет одна доброта. Где все любят друг друга, и никто не доставляет другому ни огорчения, ни разочарования. Совершенный мир.

– Ты ищешь идеал, как и другие твои братья?

– Ищу. Но это большая мечта, можно сказать, глобальная. А каждый из нас еще несет в себе воплощение чего-то своего, собственной мечты, внутренней сути. Твой Отец умеет любить, а я умею мечтать.

– Твоя мечта прекрасна, но вряд ли ее можно достичь. Ведь для нее нужны совершенные, идеальные души.

– Но разве от этого она становится хуже?

Я улыбнулась. Он был сильным, милым и добрым. Честно сказать, самым чудесным из всех, кого мне приходилось встречать последнее время. Исчезли холодность и недопонимание – иногда достаточно только одной мечты, чтобы жизнь наполнилась смыслом.

– А ты? —спросил Вечный. – У тебя есть мечта?

– Не знаю.

– Для чего же ты живешь? Ради чего?

– Трудно сказать. Иногда мне кажется, что не о чем мечтать. Я не жду ничего особенного, просто живу. Бываю там, куда меня отправляет мой Отец, делаю что-то нужное. Но это просто долгий сон.

– А в твоей реальности, мире, в котором ты живешь?

– Наверное, мне хотелось бы сделать что-то полезное. Написать книгу, отдать ее людям.

– Возможно, она очень нужна им. Если люди достаточно сумасшедшие для того, чтобы воевать и убивать друг друга, то у них должно хватить рассудка, чтобы понять тебя и прочитать твою книгу.

– Но я не могу заниматься только этим.

– Почему?

– Мне нужно кормить мою семью.

–А если бы деньги просто упали к твоему порогу? – Я рассмеялась. —Это ведь мечта.

Я снова рассмеялась. Печаль и боль отступили. Мне стало тепло и спокойно.

– Ну вот, ты и отвлеклась, – сказал голос. – Послушай, я рассказал тебе свою мечту, а ты рассказала мне свою. Теперь мы можем быть друзьями?

– Друзьями?

– Дружба – это очень хрупкое чувство, она гораздо нежнее любви. Любовь многое может выдержать и простить, даже обман. А дружба не выдерживает предательства. Мне думается, в каком-то смысле дружба важнее любви.

– Но зачем тебе я? Зачем ты хочешь дружить со мной? У меня всегда было очень мало друзей.

– Пустота должна быть заполнена светом.

Я улыбнулась. Мы еще долго говорили. О чем-то и ни о чем, как умеют только близкие люди. Свет лился и лился, мягкий, добрый, улыбчивый, и я тонула в нем, как в пушистом теплом тумане.

И ничто меня не тревожило.

Часть 8. Грань осени

Осень пришла неожиданно, как всегда, и осталась, не спрашивая разрешения. Листья под ногами уже напитались влагой и сыростью, но еще хранили яркость и чистоту красок. Высокие темные деревья, одетые в желтые лохмотья с большим прорехами, сквозь которые сочился утренний свет, поднимались по обеим сторонам аллеи из белого камня.

Немного душно и сыро. Холодно. Мой спутник набросил мне на плечи край своего плаща. Мы шли в молчании, а листья падали и падали, тяжелые, словно воспоминания, и светлые, как слезы. Аллея вилась мимо холма, на вершине которого одиноко стояла каменная разбитая скамейка. Чья-то тень витала над ней, но я не стала подходить – мне не хотелось разрушать очарование этой странной прогулки.

Мы прошли еще немного, пока багровый холодный вихрь не погнал нас обратно. Свернув с аллеи, мы поднялись на маленький полуразрушенный мост. Перегнувшись через перила, я посмотрела вниз – узкое русло реки покрывали яркие желтые листья. Темная вода почти не шевелилась – только часть декорации, созданной специально для меня.

– Здесь все не настоящее, – заговорила я, не поднимая глаз, – мираж, которого не существует.

– Разумеется, ничего этого не существует, – ответил мой спутник устало, – и не может существовать в таком месте, как это. Это только пейзаж твоего мира, картина, с которой можно стереть краски. Попробуй сама.

Я подняла руку, стирая краски, словно изморозь со стекла. Под моей ладонью золотое и черное исчезало, оставляя пустоту, за которой жили серое небо, зима и вьюга. Замерзшие деревья, почти невидимые за огромными хлопьями снега, казались фигурами невиданных зверей. Вьюга рвалась сквозь преграду, смывая остатки красок осени.

– Это неправильно, – возразила я глухо. – Миры не могут существовать так близко друг к другу.

– Почему нет? Разве жизнь – не мираж, созданный для душ человеческих? И разве в благословенном мире, где живут покинувшие тело души, не существует рядом, словно соты, бесконечность расширяющихся миров? Душа могла бы увидеть их, стерев иллюзию, как ты, но никто этого не делает.

– Почему?

– Люди чувствуют усталость, прожив жизнь. Для них смерть—возможность насытить эту усталость, отдохнуть в покое там, где тихий свет, где нет боли.

–Ты говоришь так спокойно и властно, без малейшего признака принуждения и подчиненности Богу. Ты не ангел.

– Я не ангел.

– Ты один из братьев моего Отца.

– Да, я один из них. И мы очень различны с тобой. Полностью. По содержанию и по сути – у нас нет совершенно ничего общего. Твой Отец близок тебе, потому что ты в физической части – его сознание, его плоть. Но ты и я – мы совсем разные.

– Эта зима…Ты не тот из братьев, которого я встречала в мире моего Отца?

– Нет, не тот. Он познал ненависть и очарован злом. А я… Я живу между осенью и зимой, на грани, где осень еще не окончилась, а зима еще не началась. Это время для размышлений, сбора и анализа. Это время усталости, между зрелостью и старостью.

– Ты старше моего Отца.

– Старше большинства братьев. Я помню мир, где вечность была чистой и просторной, не заселенной почти никем. Мы разные, и нас очень-очень много. Но мало кто ощущает усталость, такую же, какую ощущает человек, прошедший осень, перед приближением зимы.

– Души отдыхают от забот в мире моего Отца.

– Но не ты.

– Ты хочешь сказать, что я никогда не отдохну?

– Ты никогда не остановишься. И никогда не избавишься от усталости. Она теперь всегда будет с тобой, не уменьшаясь, а возрастая.

Часть 9. Сверкающее одиночество

– Опять пошел дождь, —сказал голос, – но он скоро закончится

В полукруглом камине, выложенном темно-красными кирпичами, пылал огонь. Отблески неяркого света легко касались стен и пола из неотшлифованного черного камня и терялись в высоте, так и не отыскав потолка.

–Откуда ты знаешь? – спросила я из темноты.

–Я знаю все об этой планете. Ведь я ее создал. —Голос помолчал. –Подойди.

Не ощущая пола под ногами, я подошла к небольшому окну, у которого стоял человек. Он смотрел как идет красный дождь. Темные капли, прозрачные и тяжелые, были не кровью, а водой, окрашенной в причудливый терракотовый цвет.

–В этом мире очень много железа, – пояснил человек.

Сложив руки на груди, он смотрел, как по стеклу бегут темные дорожки, словно кровавые слезы. Высокий, широкий в плечах, с узкой талией и мускулистыми руками, которые открывались под закатанными рукавами простой байковой рубашки, он не казался мне незнакомым или чужим. Его молчаливая приязнь говорила больше, чем слова.

– Опять припустил. —Тяжелые капли глухо ударялись в стекло. —Когда дождь закончится, мы сможем выйти погулять. Он такой же непостоянный и капризный, как и ты.

–Почему ты так говоришь? —спросила я, всматриваясь в красно-коричневую пелену.

–Я звал тебя несколько раз, но ты все время ускользаешь.

–Я очень устаю последнее время. Прости.

–Я знаю. Вчерашний день был не из легких.

Я отвернулась от окна и пробежалась глазами по темному помещению. Маленький дом состоял всего из одной комнаты. В нем почти отсутствовала мебель.

–Мне много не надо, —сказал голос за моей спиной. —Кровать, стол, стул. Перо и бумага. Кувшин с водой и краюха хлеба.

Я чувствовала его дыхание по своей щеке, легкое и теплое, словно летний ветерок. Пристальный взгляд скользил по мне, не касаясь и не обижая.

–Зачем тебе вода и хлеб? Ты же Вечный.

–Ты меня совсем не знаешь, – ответил он. —Вечный тоже иногда бывает человеком.

–А перо и бумага?

–Я иногда пишу стихи. – Он замолчал. —Ну вот, я же говорил. Дождь закончился.

Я обернулась. В окошко лился алый свет. Я даже не знаю, с чем сравнить его. Может, с соком неспелой вишни, негустым, но уже глубоким, насыщенным.

Сильная ладонь сжала мне пальцы.

–Идем.

Подхватив кожаную потрепанную куртку, он вывел меня за порог. Мне в лицо ударил запах настоящего дождя, позднего, осеннего, тягучий и горьковатый. Маленький домик стоял у самой воды, на мокром песке цвета красного дерева. Линия прибоя поднималась намного выше, она тянулась во все стороны и исчезала, сливаясь с горизонтом. В нескольких шагах от нас сверкал океан. Вода цвета вина, густая и прозрачная, никуда не торопилась. Она спокойно и тяжело перекатывалась, словно осознавала— никто и ничто не побеспокоит ее. Но широкая полоса мокрого песка сказала мне об этом океане больше, чем его обманчивый сон, как и высокое небо цвета девичьего румянца, которое на горизонте темнело от клубящихся там грозовых облаков цвета темной крови.

Что-то порвалось во мне, словно лопнула натянутая струна. Перестав сопротивляться, я погрузилась в этот удивительный мир, его прохладную изысканную красоту. Я вдыхала терпкий воздух словно лакомство, ощущала бесконечность как необходимость, которая казалась единственно правильной. И эта глубокая пустота освободила меня.

–Я очень люблю эту планету, – сказал Вечный. – И в немалой степени за то, что на ней никто не живет.

Мы прошли немного вдоль кромки воды, потом он расстелил кожаную куртку подкладкой вверх, усадил меня на нее и сам пристроился рядом на песке. Мы молча сидели, глядя на океан и думая каждый о своем. Мне давно уже не было так легко и спокойно как рядом с этим молчаливым Вечным. Я думала о том, что хочу остаться здесь, в этом маленьком домике на краю всего. И чтобы этот океан тихо проглотил меня однажды, когда я засну на мокром песке у прибоя. Я осознавала, что чувствую. Это не было восторгом или восхищением. Скорее, пониманием. Любовью.

–Почему?

–Я выбрал одиночество. – Сцепив руки, он смотрел как в глубине океана перекатываются, меняя цвет, темные волны. —Мои братья шумливы и беспокойны. Они бегут вперед в поисках идеала, изматывая себя и тех, кого создали. Они ищут совершенное вовне и внутри себя. Они так стремительно несутся вперед, так мучительно, кропотливо и старательно исследуют каждое мгновение, каждую частицу бытия, каждую эмоцию, что совершенно вымотали себя и других. —Он замолчал. —Я мало общаюсь с ними, и они в конце концов перестали беспокоить меня.

Он повернулся ко мне.

–Разве ты не того же ищешь? – спросил он, и его фиалковые глаза загорелись. – Разве одиночество не живет внутри тебя? Даже сейчас, в окружении друзей, нянек, хранителей, своего Отца, моих братьев, любящих тебя, дрожащих над тобой, ловящих каждый твой вздох, движение, эмоцию, разве ты не ощущаешь одиночество, такое глубокое, что тонешь в нем?

–Оно всегда со мной, —ответила я, и слезы, тяжелые, словно масло, рванулись откуда-то из глубины. —И я никогда не избавлюсь от него.

–Оно идет от твоей непохожести, —ответил Вечный глухо. —Одиночество растворяется только среди равных. А ты —единственная из своего вида.

–Но у тебя ведь есть братья.

–Мое одиночество отличается от твоего, —возразил он. —Оно—добровольное, а твое – вынужденное.

Он встал с песка и поднял меня. Потом провел ладонью в воздухе, и в море открылось окно, из которого полился солнечный свет, золотой и яркий. По темно-серой воде скользило небольшое парусное судно, слегка потрепанное, под грязноватыми парусами. Через мгновение мы стояли на палубе в окружении рыбаков. Я почувствовала тяжесть дождевика, и, осмотревшись, поняла, что изменилась. Я стала мальчиком лет тринадцати, худеньким, темноволосым, с обветренной кожей смородинового цвета. Я посмотрела на свои маленькие руки и подняла глаза на Вечного. Он улыбался ласково и немного виновато.

–Здесь женщины пользуются очень большой популярностью, —прошептал он, склонившись надо мной.

Сам он не изменился. Набросив на плечи свою потрепанную куртку, он стоял, широко расставив ноги и сложив руки на груди, принимая поклонение и восхищение рыбаков.

–Здравствуй, Меер, —восклицали они, —здравствуй, бог морей!

–Они принимают меня за своего бога, —прошептал он мне одними губами.

Между тем рыбаки начали вынимать сети из воды. Небольшие рыбки с яркой серебристой чешуей заполнили трюмы и все свободное пространство на палубе. Рыбы оказалось так много, что рыбаки, не забывая радостно восклицать, стали заметно волноваться, что судно не выдержит. Неожиданно низкий глухой рев прокатился по поверхности моря, и люди испуганно замерли.

–Подойди, —сказал мне Вечный.

Я подошла к борту судна и вцепившись в канат, стала смотреть в темную воду. Из глубины моря поднималось нечто необыкновенное. У этой помеси кита и каракатицы был один рог, но такой широкий и длинный, что он мог спокойно пронзить судно насквозь. Огромное тело переливалось кирпично-красным цветом, а в больших темных глазах горели раздражение и тоска. Существо посмотрело на меня и замолчало. Я не ощутила его агрессии или вражды, но, вероятнее всего, если бы Вечный на находился на борту, оно бы уничтожило корабль. Оно еще немного побалансировало, возвышаясь над водой, словно небоскреб, и молча исчезло в глубине.

Рыбаки, наконец, смогли выдохнуть, громко благодаря свое божество и счастливую судьбу, которая послала им такого попутчика. Суденышко развернулось по ветру, и остальную часть пути мы проплыли молча, стоя на носу и глядя как впереди растет белая точка. Постепенно она превратилась в большой город, который растянулся вдоль побережья, как мне показалось, на несколько километров. Мы не стали дожидаться, пока судно пристанет к берегу, и тихо исчезли.

Мгновение спустя Вечный, набросив капюшон, уже вел меня сквозь гудящую суету портового города, не знающего машин, бензина и электричества. Парусники разной величины, цвета и свежести теснились у причала. Грузчики, шумно переговариваясь, носили свою поклажу, кричали торговцы, смеялись дети, но совсем не было слышно женских голосов. Я так и не увидела ни одной женщины. Солнце, раза в два меньше нашего, светило ровно и неярко, по-осеннему. Мы остановились у маленького покосившегося домика на окраине порта. Ничего не объясняя, Вечный открыл скрипучую дверь и ввел меня внутрь.

–Здравствуй, Меер, —раздался голос из темноты.

–Здравствуй, старик. —Вечный легонько подтолкнул меня. —Подойди. Он видит то, что, никто из нас видеть не может. Никто в вечности. Таким уж он создан.

Домик состоял из двух маленьких проходных комнат, уставленных утлой мебелью, только самой необходимой. Тот, кто жил здесь, давно перестал беспокоиться о ее качестве и внешнем виде. Он сидел у стены в первой комнате на низкой кровати, застланной расползающимся серым одеялом, седой изнеможденный старик с закрытыми глазами. Он был слеп, но я не ощущала его слепоты. Его зрение отличалось от всего, что я знала. Я словно попала под рентген, глубокое зондирование. Он увидел меня всю, насквозь, как никто и никогда не видел.

–Я вижу твое одиночество, —заговорил он, наконец. —Ты принесла его с собой, когда вошла в этот мир. Ты чужая здесь. Ты мучительно ищешь то, что его заполнит. Ты пойдешь по дороге, прекрасной сияющей дороге, по которой никто не ходил до тебя, разрывая вечные миры, пытаясь утолить жажду, которой никто из живущих и умерших не знает названия. Ты пройдешь ее до конца и найдешь там пустоту, создавшую тебя. Ты погрузишься в нее, сольешься с ней, но и она не избавит тебя от одиночества. И тогда ты уничтожишь пустоту, разорвешь ее в клочья, и начнешь искать новую дорогу. И найдешь ее. —Старик задохнулся —Она внутри тебя. Восхитительная грандиозная дорога, полная света и новых миров, которые ты создашь. Совершенное, сверкающее одиночество.

И умер.

Я опустилась на колени и закричала.

Часть 10. Тихая пристань

Я пряталась в темноте. В самом дальнем уголке своей души.

–Тебе безразличны и жизнь, и смерть, —сказал тихий голос.

Я расцепила руки, которыми обхватила колени, и подняла заплаканное лицо.

–Даже если и так, тебе что за дело? —спросила я хрипло.

–Это лишает надежды, —ответил голос.

Я промолчала.

–Слышишь, как море шумит? —Из-за стены доносился ровный гул прибоя. —Оно такое спокойное и синее. Может, войдешь? Это лучше, чем сидеть одной в темноте.

Я поднялась и, поколебавшись, прошла сквозь преграду.

Тихое синее море, прозрачное до темной глубины, переливалось под лучами небольшого желтого солнца, так похожего на земное, что я невольно расслабилась. Чистый горизонт без единого облачка покрывала голубоватая дымка облаков. Небольшие волны мягко пенились, обдавая брызгами белый берег.

Мужчина стоял у самой воды, на границе сухого и мокрого песка. Высокий, тонкий, загорелый, с глубокими морщинами на лбу и щеках, узким лицом и большими карими глазами, он вызывал трогательное чувство теплоты и незащищенности, словно у него отсутствовал порог боли, маска, за которой мы прячем свою слабость. Он не боялся быть собой— и это завораживало. Он не прятал того, что внутри, не пытался казаться лучше, он вообще не прилагал никаких усилий, чтобы понравиться мне. Он просто смотрел на море, вбирая мягкий аромат морской воды и теплого ветра, который нес с берега запах далеких лугов.

–Мое безразличие к жизни и смерти касается только меня одной. —Я встала рядом с ним, глядя на море. —Оно не имеет отношения к миру, в котором я живу.

–А как ты к нему относишься?

Я пожала плечами.

–Мне небезразлична его судьба. Я совсем не желаю ему смерти. Наоборот. Мне хочется, чтобы он жил, даже когда меня не станет.

–Ты связала себя обязательствами, которые держат тебя, —отвечал он. —Потеряла свободу. Даже теперь, когда тебя никто не может удержать, ты сама себя привязываешь к миру, который ничего тебе не дал, кроме боли.

–А разве ты живешь не так?

–Я свободен. И я сам выбираю, как проживу этот день.

–Ты ищешь свободы?

–Нет, счастья. Быть самим собой, не зависеть ни от кого. Не принадлежать никому.

–Ты изучаешь счастье?

–Нет. —Он вдохнул сладкий воздух и повернулся ко мне. —Тишину. Одиночество.