Леди Бальфур из Мурино

Ах, как оживился Ли Гуанчан! Какая блаженная улыбка перетянула его лицо! Поднявшись, он поклонился, с трудом скрывая громадное облегчение.

Одним ухом я слушала цветистые обороты, на которые не скупился владелец «Цыфэй экспортс», а другим вбирала едва доносившийся шепот Берс, толковавший для Шерера:

«Девочка спасла… терял лицо… никакого респекта…»

Мои руки дрожали, но в душе разливалось спокойствие – я поступила, как должно. Если меня выгонят, значит, так суждено.

На Колицкую я даже не смотрела – та сидела, как пришибленная.

Китайцы, возбужденно переговариваясь и собирая бумаги, обсуждали подписание контракта и близящийся «чифань», а тут и Николай Ильич заворочался в кресле. Грузно поднявшись, он переспросил у Софьи Александровны:

– Как? – услыхав моё имя, он кивнул и обратился прямо ко мне, в упор не видя Колицкую: – Лизавета! Пойдёшь с нами, ты мне будешь нужна на банкете.

– Да, Николай Ильич, – чопорно ответила я, упруго вставая.

– Вс-сё! – прошипела Магда мне в спину. – Я не знаю, что с тобой сделаю…

– Иди в попу! – вежливо ответила я, и последовала за Шерером.

Там же, позже

Стейка прожарки medium rare мне хватило на весь фуршет. От спиртного я благоразумно отказалась, и тогда лично Артём свет Николаевич угостил меня чашкой кофе «по-вьетнамски».

– Представляешь, они так и пьют дорогущий копи-лувак – со сгущенкой! – оживленно балаболил он, открывая мне врата истины.

– Да неужто? – неумеренно поражалась я, но Артём не замечал иронии.

– Да-а! А кофе отменный, согласись! – он изобразил неземное блаженство, глотнув из своей чашки. – У вьетнамцев какая-то секретная технология…

– Никакого секрета, – коварно усмехнулась я. – Во Вьетнаме водятся такие милые зверьки – мусанги, их еще называют пальмовыми куницами. Они мелкие, размером с кошку – лазают по кофейным деревьям и поедают созревшие ягоды… А вьетнамцы потом выковыривают непереваренные зёрна из их помёта. Да ты пей, пей!

Бедный Тёма позеленел, и слабым голосом сказал:

– Как-нибудь… потом. Да и… отец на нас смотрит…

– Боишься, что папа в угол поставит? – прищурилась я.

Мажор повернулся уходить, но замешкался и обернулся ко мне с бледной улыбкой.

– А ты ершистая! Люблю таких!

Я демонстративно, смакуя, допила свой кофе, и Тёму едва не стошнило. Глядя, как поспешно удаляется Шерер-младший, приблизился Шерер-старший.

– Приставал? – коротко поинтересовался он, покачивая в руке стакан. В стакане плескалось нечто янтарное – то ли коньяк, то ли виски.

– Да нет, – беспечно улыбнулась я.

– Оболтус, – буркнул босс, и отпил, морщась. – Это чай «Нести», – объяснил он без охоты, и вздохнул: – Сердце… Эх, Лизавета… Молодчинка! Я даже завидую твоим родителям!

Во мне всё сжалось.

– Очень жаль, Николай Ильич, но мне неизвестно, кто мои родители и где они, – молвила я ровным голосом.

– То есть? – нахмурился мой визави.

– Я детдомовская.

– Ах, вон оно что… – затянул Шерер. – Тогда понятно… Неизвиняюсь за свои слова, Лизавета, потому как сам оттуда! М-да. Грудничок-отказничок… – его губы болезненно скривились. – Из роддома – в дом малютки, а оттуда в детский дом… А как восемнадцать стукнуло, в армию забрали. Два года в Афгане… Исполнял «интернациональный долг»! – Помолчав, он заговорил деловито, как будто стесняясь откровенности: – Ты извини, Лиза, но правила тут для всех одни. Повысим тебя, конечно, будешь у нас не ассистенткой, а младшим менеджером… Пристроим тебя в финтех, к аналитикам. А премия за мной!

Среда, 13 ноября. День

Эдинбург, Циркус-лейн

Спальня пахла лавандой, старыми книгами и дорогим парфюмом. Тяжелые изумрудные шторы горничная раздернула с утра, и к неяркому свету солнца примешивался успокаивающий зеленистый оттенок.

Мэри Бальфур сидела напротив огромного резного трюмо, безвольно свесив руки, и смотрела на свое отражение.

«Свет мой, зеркальце, скажи, да всю правду доложи…» – припомнила она, и усмехнулась.

Урождённая Облонская, она была бойкой, смешливой девчонкой, хоть и жили они с матерью бедно. Зато все стены в тесной двушке на Петроградке прятались за книжными шкафами, а больше всего романтичная и наивная Маша Облонская любила сидеть вечерами рядышком с мамой – и читать вслух. Пушкина, Лермонтова, Блока…

Да они и с Полом познакомились в библиотеке! «Просто встретились два одиночества…» Два искусствоведа.

Маша дописывала диплом, а Паша разбирал «Белые ночи» Достоевского… Хотя нет, Пашей смешной шотландец стал позже, когда она его познакомила с мамой.

«Пол? – изогнула бровь Облонская-старшая. – Павел, значит… Проходите, Паша, я как раз борщ разогрела!»

И пришлось «достопочтенному сэру Полу» отведать самый знаменитый русский суп, да еще и «сутошный»…

И как-то закрутилось всё, завертелось, цепляясь одно за другое. Они гуляли по Питеру, по тем самым местам, где когда-то бродил Раскольников… Целовались в Летнем саду – все на них смотрели, а Маше не было стыдно…

А потом Паша явился к ним домой в строгом костюме, при полном параде – просить у мамы руки ее дочери.

Девчонки-однокурсницы страшно завидовали, а её всё пугало – и дальняя дорога, и чужая страна, и лорд Бальфур, засевший в своем замке. Ирония судьбы – именно старый лорд всегда защищал робкую невесту сына от нападок зловредной свекрови. А когда родилась Лиззи, на башнях трепетали флаги, а Мун, бравый унтер Шотландского гвардейского полка, палил из старинной бомбарды…

И однажды всё рухнуло. В никуда.

Жизнь покинула и замок, и этот элегантный георгианский особняк в районе Стокбриджа.

Лизочки больше нет. Вообще нет.

Только вот как вычеркнуть дитя из памяти матери? Как свыкнуться с утратой? А никак…

Да, за несколько лет острота горя притупилась, душа устала корчиться. Маша Облонская привыкла жить-поживать, как Мэри Бальфур, пробовала даже в свет выходить, но бросила.

Это было невыносимо – болтать о пустяках и фальшиво улыбаться, когда радости больше нет! И не будет.

Десять лет назад… Медленно ведя расческой по распущенным волосам, Мэри задумалась, и рука с гребнем замерла.

Или одиннадцать уже? Да какая разница…

Она тогда снова забеременела. И…

Нет, Лизу никто и никогда ей не заменит. Просто возникло, забрезжило смутное чаяние, что дитя, материнские хлопоты и заботы отвлекут ее от изматывающих терзаний, скрасят жизнь, наполнят её хоть видимостью смысла…

…Когда она была на пятом месяце, подлая судьба оскалилась снова. Трое или четверо ублюдков избили её, да так, что Мэри чуть сама не скончалась от потери крови. Ребенка она потеряла. И всё.

Безысходность накрыла глухим, непробиваемым колпаком из закопченного стекла.

Всхлипнув, Мэри утерла слезы ладонью. Теперь только стариться… И локоны потускнели, и взгляд… Кожа, как сухой пергамент… Лучики морщинок у глаз, будто трещинки на фарфоре…

– «Живи ещё хоть четверть века – всё будет так, – выговорила леди дрожащим голосом. – Исхода нет».

Тот же день, позже

Казахстан, Павлодар

Микрорайон «Сарыарка» звался раньше по-русски, по-рабочему – Алюминстрой. Несколько улиц по сей день застроены старыми двухэтажными домами, но молодежь со всего Павлодара подтягивается именно сюда – квартиры тут куда дешевле, чем где-нибудь у набережной Иртыша.

Мак-Рэшли проехал по узкой улочке – летние ветры наверняка заворачивают здесь душные пыльные вихорьки, но сейчас грязь присыпана мокрым снегом, похрустывающим после ночного заморозка.

Чтобы не выделяться, Джеймс взял в «Автопрокате № 1» подержанную «Дэу-Нексиа» узбекской сборки. Пригнувшись в тесном салоне, он оглядел ближайшие обшарпанные дома – кое-где из-под пластов отвалившейся штукатурки скорбно серели шлакоблоки.

Показалась еще одна машина – притормозила, испуганно шмыгнула в переулок. Замерла, мерно подымливая выхлопом, но из салона никто не вышел.

Мак-Рэшли насупился. Следят за ним, что ли?

Поморщившись, он отмахнулся от зудевших мыслей. Глупости, кому бы это занадобилось?

«Тот самый дом! – встрепенулся Джеймс, переводя взгляд. – И крыша зеленая – всё, как в редакции растолковали!»

Взбодрившись, он вылез из седана и зашагал к единственному подъезду. Внутри было темно, зато держалось парное тепло, а в горячих трубах шипело, иногда звонко щелкая.

Спотыкаясь на щербатых ступенях, Мак-Рэшли поднялся на второй этаж, сосчитал двери, и позвонил в пятую квартиру.

Ему открыли почти сразу – на площадку выглянул грузный, заросший густым черным волосом мужчина в майке и спортивных штанах, вздутых «пузырями» на коленях. С вилкой в руке, меланхолично жуя, он воззрился на гостя. Джеймс нацепил самую обаятельную из своих улыбок, и зажурчал:

– Здравствуйте, Мансур! Простите за беспокойство… Хотел узнать о судьбе одного моего знакомого…

Мансур посмотрел подозрительно, но буркнул:

– Проходи. – Шлепая тапками, он зашагал в комнату, крикнув через плечо: – Не разувайся!

Хозяин расселся на диване, а гость выглянул из прихожей, прислонясь к косяку и обозревая убогий стандарт: сервант, набитый дешевым фаянсом, ковер на стене, плоский телевизор на тумбочке…

– Чего хотел?

Мак-Рэшли, продолжая улыбаться, осторожно заговорил:

– Я ищу Джавдета...

– А-а… – затянул Мансур, успокаиваясь и веселея. – Так бы сразу и сказал! А Джавдет… – он задумчиво почесал волосатую грудь. – Он, вообще-то, в Москву собирался. Как этот, говорит… Как… Тьфу, ты… Слово, такое, заковыристое… Гастробайтер, что ли? О! У меня ж его фотка осталась в телефоне! Щас… – помусолив экран пальцем, он гордо протянул Джеймсу старенький, захватанный «Сяоми». – Во! Это он перед отъездом…

Мак-Рэшли перестал дышать. На него угрюмо, исподлобья смотрел тучный, небритый мужик, держа за руку маленькую девочку в большой, не по росту, куртке. Это была Лиза – темненькая, голубоглазая красотулька. Она смотрела недоверчиво и очень серьезно, тиская игрушечного медвежонка.

– Скинуть можно? – вытолкнул Джеймс.

– А чего ж нельзя! – радушно хмыкнул Мансур…

…Пятью минутами позже Мак-Рэшли заводил мотор. Голова его кипела от бравурных, малость бестолковых мыслей.

Он почти нашел Лиззи! Она жива! Да, столица России – большой, очень большой город, но не бесконечный же! И он обязательно найдет ту, которую оплакивают двадцать лет подряд…

В горячке драйва Джеймс даже не глянул в зеркальце на другую «Дэу», что затаилась в проулке – он уже и забыл о ней.

«В Москву! – пело в нем, будто вторя чеховским сёстрам. – В Москву! В Москву!»

Вечер того же дня

Глазго, Аргайл-стрит

Лорд никогда не контролировал своего дворецкого, полностью доверяя ему, но Альберт всякий раз отпрашивался у его милости, даже в поездку за продуктами. Дисциплина есть дисциплина.

Мун аккуратно повесил свой фрак с округлёнными полями на плечики, и натянул шуршащую «робу» из грубой джинсовой ткани. Тяжелые, но теплые канадские ботинки идеально подошли к его «спецовке», а куртка довершила наряд.

Сегодня у него важное дело, думал Альберт, стараясь не показываться на глаза леди Бальфур, этой выскочке. Он почти убедил себя, что Дороти – не та, за кого себя выдает, но тем уликам, что скопились в его памяти, лорд может и не поверить. Нет, нужны железные, неоспоримые доказательства!

Мун спустился в приземистое строение, сложенное из камня и крытое тяжелыми плитками сланца – бывшие конюшни, перестроенные в гараж – и вывел старенький пикап.

В прошлом году сэр Пол буквально выпотрошил машину, пересадив под капот «тойотовский» движок. Пикап по-прежнему скрипит и лязгает, но это пустяки – новое «сердце» бьется исправно.

Покрутившись по узостям в предгорьях, Мун выехал на шоссе, и дал газу.

Детективное агентство Зебони Пека пряталось в «жатом» доме. Уж кто такой выстроил, неясно – заложили кирпичом неширокий прогал между двумя мрачными зданиями викторианских времен, а с улицы смотришь, и мерещится, что два плотных здоровяка так сдавили третьего, худого и тощего, что тот почти сплющился между их каменных боков.

Поднявшись по скрипучей дубовой лестнице, Мун ввалился в узкую, как пенал, и длинную комнату. Пеку он доверял – как-никак, вместе служили с шестьдесят третьего, когда «томми»3гоняли повстанцев в Адене.

– Здорово, Зеб, – глухо сказал Альберт, завидя лысую голову однополчанина, склоненную над столом.

– Приветствую, сэр! – гаркнул Пек, вытягиваясь во фрунт.

– Не придуривайся, капрал, – заворчал Мун, пожимая протянутую руку. – А то развалишься еще от усердия…

– Так я ж моложе тебя, старикашка! – ухмыльнулся Зебони.

– Разговорчики в строю! Дело есть, Зеб…

– Слушаю, Берт, – посерьезнел детектив.

– Дело секретное, но важное. Нужно доподлинно узнать, кто такая Дороти Бальфур.

У Зебони не нашлось слов – он длинно присвистнул.

– Ох, ну ничего себе… А… У тебя что, есть сомнения в ее происхождении?

– Есть, Зеб, – веско сказал Мун, – и очень даже основательные. За сорок лет многое высмотришь… Но мне нужны факты! Откуда Дороти, вообще, взялась? Кто ее родители? Она чванлива и готова часами рассказывать о своих предках! Но кто у нее в роду на самом деле? – помолчав, он сухо спросил: – Берешься? Я заплачу.

– Дело не в деньгах, Берт… – покачал Пек головой. – Возьмусь, конечно. Но ты уж не серчай, если окажется, что Дороти и в самом деле дочь барона Сен-Клер.

– Мне нужна правда, Зеб! – отрезал Мун.

– Сэр! – рявкнул детектив, руки по швам. – Да, сэр!

– Клоун… – печально вздохнул Альберт. – Во всех замках хватает тайн, иногда таких, что самые бывалые, много повидавшие, содрогаются. Вот и в нашем призраки завелись… – пожевав губами, он жёстко добавил: – Вывести их хочу, как крыс! Ну, я надеюсь на тебя, капрал…

Глава 3

Вторник, 19 ноября. Полдень

Глазго, Аргайл-стрит

Погода в Шотландии хороша тем, что океан – рядом, а в свинцовые, стылые воды Северной Атлантики мощно вторгается Гольфстрим, греющий бока старушке Европе. Где-нибудь в холодной России или в Канаде уже снега и мороз, а тут даже ночью тепло! С утра, правда, дождило, и в долинах вязнет сырой туман, но всё равно – плюс десять… Жить можно.

Альберт Мун сдержанно усмехнулся. Жить… Ох, уж это житьё…

И кто сказал, будто старики устают «влачить дни»? Ничего подобного! Он бы с удовольствием еще лет тридцать, вот так вот повлачил…

Надо же… В молодости его даже полвека пугало – пятидесятый день рождения казался пределом, последним рубежом, за которым старость, дряхлость, немочь… И что ему теперь думать, в восемьдесят четыре годика?

Только бы Лиззи дождаться, увидеть, порадоваться за нее, а потом…

«Э, нет! Шалишь, брат! – фыркнул Мун. – Ни сейчас, ни потом я помирать не собираюсь! Сказано ж тебе – еще годков тридцать бы… Ну, хоть двадцать! Доживают же люди до ста, а я чем хуже? Я тоже хочу…»

И ведь какие только фокусы с разумностью не вытворяет жизнь! Вон, лорд мучается в тяжких сомненьях – он и надеется, что Лиззи цела да невредима, и боится жестокой правды.

А вот ему всё ясно – девочка обязательно, стопроцентно вернётся! Та маленькая черно-белая фотография самим существованием своим убеждала Альберта, что в затянувшейся печальной повести наступит счастливый конец. Как будто сам Господь дал гарантию…

«Девочка! – вспомнил дворецкий. – Девушка уже! Сколько ей… Двадцать три в октябре исполнилось. Может, и замужем уже… Природа, говорят, не терпит пустоты…»

Свернув к «жатому» дому, Мун отворил тяжёлую чёрную дверь – звякнул колокольчик – и поднялся наверх.

Старину Пека он застал у забитого бумагами шкафа – сыщик сосредоточенно рылся в картонных папках.

– А-а, явился… – заворчал Зеб, не развлекаясь обычной буффонадой. – Садись. Есть новости…

Альберт молча пожал ему руку, и устроился в широком деревянном кресле. Шаркая и покашливая, цепляясь за углы, Зебони бочком прошёл на свое место за столом и со вздохом облегчения уселся.

– Вернулся буквально вчера, устал, как собака… – забурчал он, раскладывая шуршащие ксерокопии. – Плюнул на всё, и решил сначала выспаться, как следует, а уже потом тебе звонить.

Взгляд Муна стал цепким.

– Откуда хоть вернулся?

– Из Йорка. – Пек насупился, побарабанил мосластыми пальцами по обложке папки. – Думал тут, думал, как бы тебе всё складно, да с расстановкой, преподнести… Да так ничего толком и не сообразил. К-хм… Лучше тогда по порядку! А история скверная, Берт… – Сложив руки на груди, он решительно начал: – Достопочтенная леди Дороти Сен-Клер вышла замуж за Эдварда Бальфура ровно пятьдесят лет назад, в семьдесят четвертом. Ей тогда как раз исполнился двадцать один год… Но я, как ты и просил, покопался более основательно. В шестьдесят девятом сгорела усадьба сэра Дэниела, барона Сен-Клер. И сам хозяин поместья, и его супруга погибли. Спаслась лишь их дочь Дороти. По ее словам, она пыталась вытащить из огня мать, но безуспешно. Однако важные документы и деньги дочурка спасла… Ну, это так, в порядке стариковского ворчания. Поразило меня другое. Дело в том, что чета Сен-Клер была очень нелюдима, они практически никуда не выезжали, не наносили визиты сами и почти не принимали гостей. Причину подобной закрытости я узнал совершенно случайно, от старой служанки. Новая-то прислуга или сгинула при пожаре, или сбежала, прихватив ценные вещи… Так вот, та старушка и поделилась со мной одним поразительным фактом.

Оказывается, Дороти во младенчестве подхватила опасную заразу – полиомиелит. Хотя ее и не парализовало, как многих бедолаг… она, можно сказать, даже выздоровела, но ходить могла только на костылях – у девчонки атрофировалась правая нога!

– Ага! – каркнул Мун, и мрачные огоньки затлели в притухших глазах. – Значит, спаслась точно не Дороти!

– Именно! – азартно воскликнул Пек. – Но ты дослушай! Я стал копать еще глубже, и выяснил, что за год до поджога… да, Берт, усадьба полыхнула не случайно! И это не мои догадки, а скучные выводы следствия… – Он выдохнул. – Так вот, за год до поджога барон и баронесса взяли из приюта девочку, ровесницу Дороти. Нашли, можно сказать, сестренку, но не успели удочерить! И что ты думаешь? Еще не остыло пепелище на месте родового гнезда Сен-Клеров, как случился второй пожар – в том самом приюте! Обошлось без жертв, но бухгалтерия и все личные дела стали пеплом…

– Замела следы! – хищно оскалился Мун. В душе его отвердевала ледяная, кристальная ясность.

– Да погоди ты! – хихикнул Зебони, нервно-зябко потирая ладони. – Дай договорить! Года за два до поджогов приют покинула некая мисс Леконсфильд, веселенькая старушонка, бездетная, но обожавшая «милых крошек». Она трудилась, как волонтер, не требуя платы – читала с ребятишками Библию, играла с ними, водила на прогулки, дарила подарки к Рождеству и на Пасху… И вела дневник – даже не тетрадь, а что-то вроде амбарной книги. Целый талмуд, сам держал его в руках – тяжелый! Она заносила туда всё подряд – как звать девочку или мальчика, кто были его родители, откуда… Даже склонности записывала или увлечения. Например, у Салли Рэтклифф с малых лет проявилась безудержная тяга к высшему свету, она просто грезила знатностью, мечтала об именитых предках – и постоянно сочиняла небылицы о своем происхождении. Хотя папу с мамой ей стесняться было, вроде незачем – простые фермеры, работящие и обеспеченные. Они угорели в своем доме… – Пек запнулся, взглядывая на Муна. – Ты не думай… Да, это именно ее забрал из приюта барон Сен-Клер, но… чтобы Салли… своих родителей… Не-ет… Согласись, это уже чересчур! Да и мала она тогда была, лет шесть, наверное…

– Бесовская кровь, Зеб, не требует совершеннолетия, – криво усмехнулся Альберт. – Чтобы служить Сатане, достаточно желать зла.

– М-да… – вытолкнул Пек, и бросил на стол две фотографии. – Качество так себе, но я выбрал именно их. Смотри, обе девочки сняты в одном возрасте, им тут по десять лет. Вот это – Салли, а это – Дороти.

– Похо-ожи… – затянул Мун.

– Возможно, именно сходство с родной дочерью и подтолкнуло сэра Дэниела выбрать мисс Рэтклифф…

– Возмо-ожно… Постой, но неужели никто так ничего и не заметил? Насколько я помню, Дороти… то есть, получается, Салли! Ее взяла на воспитание тетя из Йорка… А-а, вот ты где был! Ну, и как? Неужто родная тетя ничего подозрительного не увидела?

– Не увидела, Берт, в том-то и дело! У леди Грей жуткая близорукость, но носить очки на людях эта старая грымза стесняется. Да и что бы она высмотрела? Если леди и заезжала к Сен-Клерам, то пару раз за все годы, а так… Подбегает к ней плачущая сиротинушка-погорелица: «Тетя Аманда, тетя Аманда!» А тетя Аманда и сама… того… навзрыд. И давай сюсюкать, да причитать… И всё! И поселилась хитроумная Салли у глупой леди, совершенно ту очаровав! А пять лет спустя…

– …А пять лет спустя очаровала лорда Бальфура, – процедил Мун.

– Да! – развел руками Пек, и шлепнул ладонью по серой папке. – Тут хватает и копий, и оригиналов. Я рассказал тебе главное, но многие детали вынес, так сказать, за скобки…

– Например? – сощурился дворецкий.

– Например, группа крови… – Зебони деловито перелистал ворох справок. – Я поднял – неофициально! – медицинские документы в «Королевском роддоме принцессы», где леди Бальфур рожала первенца. Так вот, у леди…

– Лжеледи! – резко поправил его Мун.

– …У лжеледи 1-я группа крови, – хладнокровно поправился Пек. – Однако это невозможно, поскольку и у барона, и у баронессы – 4-я положительная группа! И, по всем законам генетики, в венах их дочери должна течь либо та же 4-я, либо 2-я, либо 3-я. Но только не 1-я!

– Спасибо, Зеб, – негромко сказал Альберт, чуя, как дрожит внутри холодная, расчетливая ярость. – Ты мне сдал отменные козыри! Папка пусть побудет у тебя пока. И… Знаешь, у меня сейчас закопошились очень нехорошие мысли… А если эта гадина причастна и к похищению Лиззи?

– Бабушка?! – охнул Пек.

– Ну, ты уже показал – и доказал! – какая из нее дочь и падчерица! – недобро усмехнулся Мун. – Лжедороти всю жизнь шла по трупам к своей мечте – возвыситься, стать знатной! А внучку она люто ненавидела! Ведь после смерти сэра Пола, наследницей титула, земли и майората стала бы Элизабет, а бабка… А бабка превратилась бы в ее содержанку! – Он медленно покачал головой, сжимая кулаки. – Если она причастна… В подвалах замка найдутся и цепи, и оковы, и гаррота!

Вечер того же дня

Западная Шотландия, Аргайл

Леди Бальфур, будто запертая в черное платье-чехол, стояла у стрельчатого окна, держа спину абсолютно прямой – даже сейчас, наедине с собой, она не позволяла дать слабину.

Приложив ладонь к старинной свинцовой раме, женщина ощутила холод. За мутными средневековыми стекляшками синели сумерки, а закат уже догорал, подсвечивая гряду дальних гор затухающим багрянцем. Леди плотно сжала тонкие, бледные губы, склонные синеть.

Несгибаемая железная воля, помноженная на безжалостность, изощренное коварство и хитроумие, достойное Макиавелли, привели ее сюда, в этот замок. Она добилась всего, чего хотела, чего страстно желала, ворочаясь на узкой приютской кровати… Или даже еще раньше – на топчане в детской, в угловой комнатке родительской фермы…

…Свеча на тяжелой, пузатой тумбочке горела трепетно, словно пугаясь сквозняков, а маленькая Салли, натянув ватное одеяло до подбородка, пялилась на балки потолка – и грезила.

В ее смутных виденьях кружили прекрасные дамы в шелках и в блеске бриллиантов; учтивые рыцари целовали им руки, а чинные лакеи кланялись низко и подобострастно…

Окошко в детской было маленькое, низенькое, зимой его заметало, и свет еле сочился, зато на полстены выпирал бок печи из окатанных глыбок – от нее наплывал сухой жар, и даже глубокой ночью камни хранили тепло. Салли любила вставать между полуночью и рассветом, пройтись босиком по курчавым овчинам – и прижаться спиной к грубой кладке…

…Дороти передёрнуло, лицо её исказилось, походя на пугающую маску демоницы – и словно оголяя характер, выставляя напоказ перекорёженную душу, опалённую адским пламенем.

Что было, то было. Прошло.

Ей не в чем раскаиваться, за нею сила и правота! Плохо то, что горизонты вновь темнеют, заволакиваясь тучами…

Со двора донесся слабый шум мотора, и по стеклам мазнул свет фар.

– Вернулся… – прошептала леди Бальфур.

Она знала, где перехватить дворецкого, этого заносчивого солдафона – в галерее. Ей вспомнились слова Муна, когда тот, небрежно поклонившись, возвращал ее платок: «Вы обронили в чулане, леди…» А в голосе – холодный яд! А в глазах – стальной блеск!

И что еще известно этому паршивому слуге, наглому холопу?..

Раскрутившись по стертым ступеням винтовой лестницы, Дороти вышла в галерею. Справа темнели узкие окна-бойницы, слева посверкивали мечи и алебарды, развешанные по стенам между пилястров, а звук шагов утопал в персидских коврах, настеленных на каменные плиты.