Эмиссары. Фермион Марии

Женщины посмеялись и согласованно прильнули к чашечкам.

– А как возмужал и как прекрасен великий князь, – продолжала княгиня Елена.

– Который из них? – вежливо спросила Апраксина, подливая Инсаровой чаю.

– Ах, конечно, Николай Александрович! – всплеснула руками Елена Михайловна. – Юный Александр Александрович ne daigne pas être courtois[13] и может выйти, не дослушав собеседника. Мари Мещерская – себе на уме, хоть и прикидывается елейной незабудкой: вздумала влюбить в себя царственного медведя. А он, кажется, к ней неравнодушен. Однако так неуклюже оказывает невинные знаки внимания. Это не пустые пересуды! – добавила княгиня ревностно, словно кто-то подозревал ее в наветах. – Все это доподлинно видел и слышал Шереметев59. Но, несомненно, Александр Александрович – любимец собак, детей и пожилых дам.

Женщины снова негромко засмеялись (смеялась и Лядова, пожилой себя не считавшая) и взялись было за чашки, как дверь в гостиную резко распахнулась, и в комнату вбежала рослая курчавая темноволосая девочка.

– Мама́! – она ринулась к Анне Андреевне. – Мама́! Привезли платья!

Княгиня Елена чуть не расплескала чай на свою драпированную юбку.

– Мари, ну как же так можно?! Ты не поздоровалась с княгиней… Это – моя средняя – Маша…

Лядова заговорщически подмигнула Мари. Мари сделала стремительный книксен, словно хотела поскорее отмахнуться от церемоний. Привезли бальные платья от модистки, и ей не было никакого дела до пожилой дамы. Хотелось поскорее увлечь мама́ и всех домочадцев смотреть примерку. Впрочем, Мари не было особого дела и до платья. Во всем ее интересовало больше само действие, чем результат.

Ксения привыкла уже к капризам сестры, считая ту легкомысленной и глуповатой. А младших Апраксиных потешала ежедневная смена увлечений Мари: то после визита в балет она говорила, что станет танцовщицей, то после концерта собиралась петь, то писала бунтарские стихи после услышанного от литератора модного салона рассказа о «Лавке Смирдина» и теперешнем бедствии его детей, то занималась рисованием под впечатлением от Брюллова, увиденного в Новом Эрмитаже.

Теперь Мари особенно радовалась из-за бала у Шуваловых. Она менее всего помышляла о поиске возможного жениха, а хотела впитывать все веселое, новое и необычное. Ее манили приключения. И мысль об однажды предстоящем замужестве наводила лишь скуку.

Мари видела, как в любви, но бесконечных, как ей казалось, бессмысленных хлопотах жили родители и остальные вокруг; как однообразны старания и интересы взрослых; как предсказуемы все эти разговоры за чаем. Чего же они желали? Чтобы она тоже стала такою же приученной к однообразию и довольной этим? Нет! Мари вознамерилась найти свое предназначение в бесконечной пылкой деятельности. Мечтала о неординарной судьбе! И даже мужчина, которого она полюбит, будет со страстью искателя проживать жизнь, а не томиться в душных салонах с душными людьми.

Мари росла дитем, напитанным либеральным ветром. Она чувствовала эти революционные ветра. Народилось поколение Сонечки Перовской, которое всей душой требовало перемен и было к ним готово любой ценой.

В свое время Николай Павлович сказал своему гостю маркизу де Кюстину:

– Я понимаю республику – это прямое и честное правление, или, по крайней мере, оно может быть таковым. Я понимаю абсолютную монархию, потому что сам ее возглавляю. Но представительного образа правления я постигнуть не могу. Это – правительство лжи, обмана, подкупа. Я скорее отступил бы до самого Китая, чем согласился бы на подобный образ правления60.

Но уже тогда сверкнули зарницы – признаки надвигающейся грозы. Да что тогда? В 1790 году Радищев подарил Екатерине и империи предсказание. И сколько их еще будет! А предсказание есть не что иное, как обостренное чувство созревающего нарыва, еще до того, как тот вылезет через кожу наружу и прорвется с болью, кровью и гноем, угрожая всему организму погибелью.

«Не ведаете ли, любезные наши сограждане, – обратился Радищев ко всем жителям империи, как к равным и заинтересованным в ее и своей судьбе, – коликая нам предстоит гибель, в коликой мы вращаемся опасности. Загрубелые все чувства рабов, и благим свободы мановением движение не приходящее, тем укрепят и усовершенствуют внутренние чувствования. Поток, огражденный в стремлении своем, тем сильнее становится, чем тверже находит противустояние. Прорвав оплот единожды, ничто уже в разлитии его противиться ему не возможет. Таковы суть братия наша, во узах нами содержимые. Ждут случая и часа. Колокол ударяет. И се пагуба зверства разливается быстротечно. Мы узрим окрест нас меч и отраву. Смерть и пожигание нам будет посул за нашу суровость и бесчеловечие. И чем медлительнее и упорнее мы были в разрешении их уз, тем стремительнее они будут во мщении своем. Приведите себя на память прежние повествования. Даже обольщение колико яростных сотворило рабов на погубление господ своих! Прельщенные грубым самозванцем, текут ему вослед и ничего толико не желают, как освободиться от ига своих властителей; в невежестве своем другого средства к тому не умыслили, как их умерщвление. Не щадили они ни пола, ни возраста. Они искали паче веселие мщения, нежели пользу сотрясения уз.

Вот что нам предстоит, вот чего нам ожидать должно. Гибель возносится горе́ постепенно, и опасность уже вращается над главами нашими. Уже время, вознесши косу, ждет часа удобности, и первый льстец или любитель человечества, возникший на пробуждение несчастных, ускорит его мах. Блюдитеся»61.

Мари не понимала многого в разговорах взрослых, но уходящий 1861 год стал незабываемым: в начале его отменили крепостное право в России!

Это был особенный год. Год, пронизанный духом долгожданной свободы, но и тревоги. Екатерина II, невзирая на упреки Радищева, понимала необходимость отмены крепостничества, но не смогла. А ведь как была властна и умна! Слишком решительным оказалось противостояние высшего класса, на который опиралось ее державие.

Да что высшего класса? Все общество воспротивилось упразднению крепостного права на созванной императрицей Уложенной комиссии. И матушке пришлось отступиться.

И Николай I – этот величественный, грозный командир послушной армии под названием «русское общество» – вынужден был ретироваться.

А скромный и умеренный государь смог. Знал бы народ, как долго он молился на коленях в Малой церкви62 дворца в то утро 19 февраля, когда росчерком пера в его руке было сломлено многовековое рабство в России.

«В этот достопамятный день Александр Николаевич находился в самом светлом, радостном настроении: «Это лучший день в моей жизни, – говорил он своим приближенным. – Мне кажется, что сегодня – точно Светлое Христово Воскресенье»63.

Он вырвал из топки Радищева64, поднял растоптанную отцом в ярости «Россию 1839 года» Кюстина65 и понял, что тянуть дальше смертельно опасно не только для самодержавия, но для империи.

Вокруг только и говорили об освобождении крестьян и что-то беспокойное о переделе земли и ссудах. Но Мари не осознавала перемен. И не оттого, что не доросла умом до понимания сказанных слов, а оттого, что не доросла сознанием до воображения следствия перемен и тем более до интереса к развитию страны. Интерес ее пока сосредотачивался на собственной персоне и на волнующих и беспокойных ощущениях созревания в девушку.

Из всего услышанного она поняла главное – государь был исключительным и храбрым человеком: он посмел двинуться вперед после стольких колебаний предшественников.

И как красив и мужествен государь! Красота его и шла от смелости и воли в чем-то очень важном, чем казалось само слово «освобождение». И почему иные слезливые старики и матроны с пудрой в складках кожи называли его «вторым Антихристом»? И кто же был первым?..

Глава 3. Ротомаго

Лампы и свечи придавали всему желтый оттенок и искажали цвет ткани. И дамы энергично занялись примеркой, чтобы рассмотреть все подробно еще при холодном, сером свете петербургского дня: бал у Шуваловых начинался в полдень, когда комнаты наполнял уличный свет.

Алевтина помогла Мари надеть кремовое платье из грогрона в тонкую бледно-розовую полоску с маленькими рукавами-пуф и высоким декольте, розовым атласным поясом и белым алансонским кружевом, которое стоило четверти деревни графа. Короткий, до середины лодыжки подол украшали ряды воланов из того же кружева. Она походила на нежный императорский зефир с вишенкой в виде темных блестящих волос сверху. Женщины восхищались девочкой, попеременно используя то русские, то французские эпитеты.

Мари подбежала к зеркалу, и лицо ее внезапно преобразилось. Счастливая улыбка ожидания сменилась на недоуменное, почти испуганное разочарование.

– Мари, тебе нравится, дитя? – спросила Анна Андреевна обеспокоенно, но с надеждой.

– Оно… – Мари хотела сказать, что оно очень скучное, но, увидев в отражении лицо матери, не сказала: должно быть мама́ потратила кучу денег на ткань и модистку, и было бы гадко сейчас упрекать ее. – Оно… очень милое, – Мари подбежала к Анне Андреевне и поцеловала ее. – Но когда я вырасту, непременно надену красное платье из газа с несметным количеством воланов! Чтобы я выглядела в нем как…

– Вавилонская блудница, – хитро прищурилась Лядова, а из-за ее плеча выглянула озадаченная Алевтина.

– Нет! – засмеялась Мари. – Как графиня де Монтихо66.

Инсарова шутливо хлопнула по руке Лядовой веером.

– Однако вы шалунишка! – засмеялась Апраксина. – С’est toute la jeunesse[14].

– Барыня Лядова, поди, чумная, – буркнула Алевтина в ухо Анне Андреевне. – Графиня, а все одно срамные вещи говорит. Как же такое можно про мадемуазелю мою сказать? Воздуси на небеси…

Анна Андреевна прыснула и толкнула Алевтину.

– Поди, милая, лучше приготовь одежду Ксюше и Мари на завтра.

Ксения примерила точно такое же, как у Мари, платье, только длиною в пол, и обрадовалась результату. Дуня и Маша – дочери Апраксиных – тоже довольно обсуждали с Ксенией наряды из бледно-голубого грогрона. Девушки крутились у зеркал, качая нарочно кринолинами, чтобы волны шелка вздымались, словно уже паря в вальсе.

Марии Апраксиной минуло восемнадцать, и она, как и Ксения, собиралась на взрослый бал. Дуня Апраксина и Мари, которым было по четырнадцать, шли к Шуваловым. Но кого, кроме неуклюжих и стеснительных подростков, там встретишь?

«Да и что с того, что у меня нет красного платья из дымки?! – думала Мари. – У Шуваловых не будет красивых кавалергардов и гусар – одни малявки! Хотя что с того, если бы они там и были? Кто вообще на меня взглянет?»

Мари считала себя некрасивой, что не мешало ей порой часами позировать перед зеркалом и разыгрывать мимические картины, наслаждаясь отражением. Немного пухлый нос, широкие темные брови, большие подвижные карие, чуть тронутые зеленью по границе радужной оболочки глаза и копна темно-русых, почти графитовых кудрей, которые ей не нравились, придавали Мари при всей белокожести немного восточного флера. Наступил возраст стремительных изменений во внешности, и Мари раздражалась всем внешним. При этом признавалась постоянно в любви своим талантам, уму и способности в любой ситуации найтись что сказать.

– Владимир Иванович[15] недавно вернулся из Парижа, – приглушенно сплетничала княгиня Инсарова, – и рассказал почти скандальную историю. Наполеон Третий в пику оппозиции демонстративно приказал Davioud67 поставить Théâtre du Châtelet на месте снесенной тюрьмы, и дал театру то же имя, что было у тюрьмы!

Дамы издали вздохи удивления, недоумения и восхищения одновременно.

– Теперь в августе для его супруги там дадут первый спектакль – безумную сказку со странным названием Rothomago. Все так тонко в свежей шутке Панина: «Tous les Napoléons détruisent des prisons pour ériger des théâtres forains. Et tous les Russes détruisent les théâtres forains pour construire des prisons qui redeviennent des théâtres forains»[16].

– Gentil mais banal[17], – заключила Лядова, и графиня Инсарова немного расстроилась из-за того, что ее каламбур обесценили.

– Все же это очень по-французски – сделать из тюрьмы цирк и театр в одном флаконе! – не сдавалась Инсарова. – Так недалеко и до Тиля Уленшпигеля[18]. До чего они дойдут в этом Шатле, только богу известно.

– Смешно вообразить, чтобы из театра с такой репутацией вышло что-то стоящее, – пожала плечами Апраксина, словно забыв, что и Мариинский воздвигли на месте театра-цирка, как и то, что современные театры пришли с Запада.

Мари подбежала к матери, услышав спор. Наконец-то женщины обсуждали что-то увлекательное, а не великих князей, фрейлин и борзых!

– Что же все-таки означает Rothomago? – улыбнулась Анна Андреевна. – Звучит так таинственно.

– Ну что, ma Lys d’Or[19], – довольный разговором с графом Апраксиным, вошел в комнату Федор Ильич. – Скоро nos petits choux[20] едут развлекаться в город?

– Папа́, можно мы поедем на гулянья на Марсово поле? Там чудесные горки! – Мари прыгнула на отца и обхватила его широкую талию.

Алевтина округлила васильковые маленькие треугольной формы глаза и неодобрительно качала головой, в то же время любуясь своей Машей.

– Мы думали ехать на Адмиралтейскую площадь, – пожала плечами Ксения. – Зачем же еще на Марсово поле? Мы замерзнем…

Инсарова после ужина откланялась, и все разошлись по спальням.

Ксения быстро заснула. Мари забралась под одеяло, а Алевтина старалась подоткнуть его под Мари. У кровати дрожала свеча.

– Алевтина, присядь, душка, – Мари радостно поманила Алевтину. – Что ты все бубнила весь вечер?

Алевтина тихо засмеялась через нос, как она всегда делала, каким-то особенным смехом, который сам по себе казался смешным, и уселась на край кровати.

На Мари пахнуло лампадным маслом. У Алевтины имелась странная привычка. «Она щедро поливала голову керосином, смешанным с лампадным маслом, и утверждала, будто именно благодаря этому волосы у нее такие густые»68.

– А чего бы и нет? Старуха Лядова дюже остра на язык. Тоже мне – коза в сарафане! Ведьма она – точно говорю. Чур меня! Воздуси на небеси…

Мари засмеялась громко и заливисто, потом заозиралась на спящую Ксению и обняла Алевтину. Та стремительно перекрестилась.

Никто в семье не знал, что означало «воздуси на небеси», но Алевтина употребляла его в самых разнообразных обстоятельствах, лишь изменяя тон. И «воздуси на небеси» могло означать как высшую степень восторга и одобрения, так и полное возмущение и негодование, а то и страх.

– И на Царицын луг нечего шастать, – деловито продолжала Алевтина.

– А это отчего?

– А вот и оттого. Я на блошинке была да слыхала, что один старик толковал.

– Что же там? – Мари обожала тайны и заелозила на кровати.

– А вот и то. Темное там место! Говорят, после захода солнца из реки русалки, чудища и лешие выходят и людей хватают и переносят в другой мир…

– Что за мир такой? – Мари снова засмеялась под сурдинку.

– Да кто ж его знает, воздуси на небеси, – возмутилась Алевтина. – Оттуда еще никто не докладывал. Могут в прошлое умыкнуть или в грядущее. А то и в Неву уволокут. И – ищи-свищи!

– Ну что за вздор ты говоришь? – Мари ласково ущипнула Алевтину за щеку. – В прошлое, в грядущее. Так бы уж полстолицы туда сгинуло.

– А вдруг и сгинуло! – Алевтина резко встрепенулась. – Старик торочил, что городовой там давеча пропал. А он, вестимо, при оружии ходит. Только шлем и нашли наутро69. Нечего там делать – вот и весь сказ!

– Теперь уж точно поедем, – Мари плюхнулась в перину и, хихикая, натянула до ушей одеяло.

– Э-эх, – Алевтина улыбнулась и пожамкала Мари в одеяле, как тесто. – Неугомонная вы барышня, однако. Вам лишь бы приключения на гузку искать!

Алевтина задула свечу и ушла. А Мари все мечтала о походе на Марсово поле. Но она не думала о русалках и леших. Ей казалось, что там будет что-то совершенно необычное, не виданное прежде никем и нужное именно для нее. Ведь чудеса случаются в чудесных местах.

Потом Мари представляла себя в красном платье из дымки. Лиф его обязательно должен быть строгим и сидящим идеально по корсету с тонкой шелковой аппликацией виноградной лозы по обеим сторонам груди; с длинными прозрачными и самыми узкими рукавами без всяких рюш и складок, чтобы подчеркивали красивые, длинные и тонкие руки; а юбка – непременно с небольшим шлейфом – должна быть многочисленными ярусами беспорядочно усеяна таким количеством косых воланов из дымки, чтобы любое движение поднимало бы попеременно слои, даже не напоминая нежность лепестков розы, но создавая аромат розы, едва уловимое видение розы, притом что цвет сообщал бы весь скрытый за этой легкостью порыв силы света первого солнца.

Она вскоре согрелась и уснула…

Глава 4. «Светопись» Левицкого

Саша, Володя, Альберт и Николай Романовский70 никак не ожидали встретить в «Светописи» фрейлину Лядову, тем более в такой час. Они, как подобает молодежи, робко топтались у входа в студию, оставив в гардеробе шинели и фуражки.

Для фотографии отроки пришли в домашних темно-синих «венгерках»71, отороченных черной смушкой[21], расшитых более скромными, чем парадный доломан, гладкими золотыми шнурами в пять рядов, с воздушными петлями и басонами по контуру обшлагов, в серо-синих брюках, – и выглядели браво и нарядно во всех этих «выпушках, погонах, петличках» и при саблях72. Альберт надел статское платье, поскольку не был причислен к русской армии, а являлся германским подданным и не имел права носить мундир, находясь в России.

Володя, как самый бойкий, прошел к Лядовой и весело поздоровался. За ним последовали остальные. Лядова невольно вспомнила вчерашнюю характеристику Инсаровой великого князя Александра Александровича и задорно окинула взглядом его крупную фигуру.

– А на ярмарку на Марсово поле вас отпустят? – неожиданно и без церемоний спросила она, уже расплатившись с Левицким.

– А что там? – поспешно спросил Саша и мгновенно покраснел.

– Святки – время таинственное. Разве можно предугадать все чудеса? – Лядова загадочно улыбнулась.

– Нам не разрешат, – сердито сказал Володя.

– Il faut savoir convaincre[22].

Лядова ухмыльнулась и вежливо и вместе с тем небрежно простилась с романовскими мальчиками, задержав на некоторое время взгляд на Саше, словно хотела что-то сказать. Но потом, вильнув кринолином, как метлой, скрылась за дверями.

– Она переходит всяческие границы! – заметил Романовский.

– И при том старушка обожает делать свои портреты и продавать их кадетам на благотворительных балах, – засмеялся Альберт. – Хорошая тем не менее придумка – делать деньги из ничего!

– Вам известно, Сергей Львович, что же особенного на ярмарке в эти Святки? – спросил вдруг Саша, подходя уже к Левицкому. Ему показалось, что Лядова не могла затеять этот разговор просто из нелепой шутки.

– Ничего необычного! – Левицкий улыбнулся, глядя поверх очков на забавного юношу. – Ведьмы, лешие, русалки, чародеи и гадалки…

– …и они за мной, за мной по Садовой, по Сенной, – Володя громко засмеялся, придумав в тон Левицкому продолжение.

Левицкий показал жестом, что декорации готовы. Сделав несколько фотографий в приличных и чинных позах, мальчишки отстегнули оружие и выстроились один за другим этажеркой: Альберт сел на пол по-турецки и принял невозмутимый, холодный вид, хотя был самым из всех острым на язык; за ним, опершись локтями на Альберта, встал Саша; за Сашей на табурет забрался Володя и тоже оперся на Сашу локтями; замыкал этажерку сверху Коля. Последние двое показывали языки. Володя казался каким-то особенно дьявольским с высунутым языком и поднятыми указательными пальцами, а Саша улыбался своей ласковой и чуть лукавой улыбкой из-под заметных уже светлых усов. Левицкий сделал еще несколько снимков.

– Эти будут лучшие, – уверил он. – Предлагаю повторять их ежегодно! Потом сравните.

Саша подошел к Левицкому и рассматривал фотомашину.

– Как так получается, что я вижу себя в зеркале как будто наоборот, а фотография выходит иначе? – спросил Саша, и мальчики засмеялись над его наивностью, делая вид, что все понимают.

– Стекло, отражающее солнечный свет, инвертирует изображение: та сторона, которая была левой, становится правой. Изначально зеркало видит ваше высочество как я, как Володя или графиня Лядова, – улыбнулся Левицкий, глядя на Сашу поверх очков. – Отражение – это не то, какой ты есть в пространстве, а то, каким видит тебя мир. Чтобы увидеть себя так, как есть, нужно перенести перевернутый негатив на бумагу, как бы создав двойное отражение.

– Зеркало в зеркале?..

– Образно выражаясь. Но, следуя вашей аналогии, невозможно будет понять, где материальный объект, а где проекция, – сказал Левицкий. – Ведь зеркало против зеркала создает бесконечность…

Саша вздрогнул. Просквозило в этом и что-то пугающее, манящее, совершенно непостижимое и вместе с тем очевидное.

– Хватит задавать смешные вопросы, Саша, – вмешался бесцеремонно Володя, впрочем, он всегда был таким – резким, быстрым и упрямым.

Мальчики простились с Левицким и покинули салон. Левицкий задумался и, все еще улыбаясь, подошел к окну. Он вскоре увидел этих обычных мальчиков из необычной семьи выходящими из парадного, где их ждали сани и сопровождающие.

– Саша, упроси мама́ пустить нас на ярмарку хоть с конвоем, – заныл Володя, как только покинули Левицкого.

– Колядовать на Олю будешь? – смеялся Альберт.

– Я хочу на горки и в балаган, – не сдавался Володя. – Умоли Никсу упросить мама́. Она его послушает и добьется разрешения папа́. Я хочу посмотреть Петрушку… Я не хочу ехать вечером в балет. Там скучно… Балет скучный…

Саша походкой лесоруба молчаливо шел к саням, у которых расхаживал Литвинов. За ним брели остальные.

Глава 5. Ярмарка

Кто не бывал на праздничных ярмарках, тот не знает России. Зимой гуляли от Рождества до самой Масленицы, а весной – на Пасху. Самыми славными считались масленичные гуляния, так как проходили перед Великим постом и в ту пору, когда самые веселые забавы – катания с горок, на катках, дрожках, санках – предлагались легко самой зимой. А уж как детвора, да и взрослые обожали ингерманландские «вейки»![23]

«Вероятно, это возбуждение являлось все по той же склонности ребенка к беспорядку, к нарушению будничной обыденщины. Извозчик, что городовой, что дворник с метлой, что почтальон с сумкой или трубочист со стремянкой, что разносчик с лотком или нищий на перекрестке – органически сросшееся с улицей существо. Вейка же – нарушитель уличной обыденщины. Во-первых, это иностранец, то в самом деле не понимающий русского языка, то притворяющийся, что он его не разумеет – для вящего шика. Лошадь его не просто лошадь, а шведка. А затем это какой-то бунтарь, для которого законы не писаны. Он едет другим темпом… он берет не то дешевле, не то дороже обыкновенного, на нем можно усесться и вдвоем, и вчетвером, и вшестером – скорее, нечто неудобное, но по этому самому и приятное в дни повального безумия, в дни общественных вакханалий»73.

На Святках колядовали, ходили ряжеными; играли в снежки, крепости и прочие зимние увеселения. Ведь зимы были длинные и холодные.

До начала Великого поста ярмарки, особенно в выходные дни, развлекали народ от мала до велика. Еще при Екатерине II площадь перед Адмиралтейством вымостили, и самые известные гулянья проходили там и на Марсовом поле. Императоры Павел I, Александр I и Николай I отдавали предпочтение военным смотрам. При них Марсово поле вытоптали до такой степени, что народ Петербурга стал называть его «Сахарой».

Граф Петр Панин в свое время язвил, что любовь к строю пропадет у Романовых только с рождением в династии императора-калеки74. Старый николаевский лакей, глядя на молодежь, частенько махал обреченно рукой и вздыхал: «Был бы Командур… Командура на них нет…»

Однако после смерти Командура Царицын луг снова разрешили использовать под гулянья75. О том жителей информировали местные газеты, в частности «Северная пчела», подробно рассказывая и о подготовке к гуляньям, и об инцидентах, коих случалось немало еще со времен Екатерины Великой: от сгоревших76 шатров и балаганов до замерзших пьяных или затоптанных людей, которых находили наутро.

Строились развлекательные ярмарки недели за две-три до начала празднеств. Хоть и временные, и разбирались после сезона гуляний, сооружения эти внешне представляли солидно организованное и обширное по площади пространство. Настоящий городок.

Здесь сколачивали купеческие лавки, где продавалось съестное и предлагался чай, а то и что покрепче. Иногда лавки походили даже больше на пригожие чайные домики или магазины, в которых имелись порядочные столики, витрина, курились самовары и вкусно пахло хмелем, медом и калачами. В торговых рядах обосновались ремесленники. Безделушки, платки, варежки, кушаки – чего тут только не было. Ходили между рядов и громко выкрикивали сбитенщики «с огромными медными баклагами, закутанными в большие куски полотна, чтобы напиток подольше не остывал»77: