Эмиссары. Фермион Марии

Но принял смерть с величайшим спокойствием и достоинством, нередко повторяя при верном Бенкендорфе23: «Меня охраняет сам Господь, если я больше не буду нужен России, он меня призовет»24.

Ведь дедушка изначально не только не желал правления, но и уговаривал всячески старшего брата Константина Павловича не отрекаться и принять власть.

Когда Александр I (за два года до внезапной и таинственной смерти в Таганроге) подписал секретный Манифест, согласно которому обнародовалось отречение от трона Константина и назначение Николая Павловича наследником, тот, редко писавший в дневнике, на сей раз не удержался и записал: «Государь уехал, но мы с женой остались в положении, которое уподобить могу только тому ощущению, которое, полагаю, поразит человека, идущего спокойно по приятной дороге, усеянной цветами и с которой всюду открываются приятнейшие виды, когда вдруг разверзается под ногами пропасть, в которую непреодолимая сила ввергает его, не давая отступить или воротиться. Вот совершенное изображение нашего ужасного положения»25.

А что же Константин Павлович, о котором мечтала всесильная гвардия, руками, ногами и шарфами которой совершались все предыдущие перевороты?

Гвардия требовала на трон Константина, ибо присвоила ему способности в либеральных начатках. Наполеоновские войны заставили историю громко кричать о необходимости реформ в России. Уже созрел заговор, который кончился восстанием декабристов на Сенатской площади. Сам Николай Павлович умолял брата взять трон и даже приказал гвардии присягнуть Константину, только узнав о смерти Александра в Таганроге.

Но Константин сбежал! Умчал в Варшаву, и никакие уговоры и письма, мольбы матери не заставили его ногу ступить в Петербург. Отказался возвращаться, даже чтобы прилюдно отречься, – так страшился, что его уговорят стать царем26.

И дедушка Николай принял ношу, в тот же день вынужденный принять и вызов бунтовщиков. В день 13 декабря, когда Николай Павлович присягнул, ему принесли и конверт с сообщением о заговоре гвардейцев. И уже 14 декабря началось.

Тот день никто из взрослых членов семьи Романовых позабыть не смог. Страшная ночь навсегда отметила прекрасное лицо Александры Федоровны нервным тиком27, с годами затихшим, но никогда полностью не излеченным, проявлявшимся особенно в минуты волнения. «Нервные конвульсии безобразили черты ее лица, заставляя иногда даже трясти головой»28.

Спустя много лет, 14 июля 1839 года в день свадьбы ее дочери и внука Наполеона Бонапарта по Жозефине Богарне припадки Александры Федоровны повергли маркиза де Кюстина (колесившего в то время по России) в сострадание: тот принял конвульсии за признак чрезмерного волнения и усталости императрицы.

Не забыл тот день и маленький еще наследник – теперешний император Александр II.

И если почти всех предков постигла неожиданная судьба лишиться власти без согласия на то или, наоборот, принять под ответственность Россию, не желая того, то и над ним – Сашей – по злому стечению обстоятельств тоже могла посмеяться судьба.

Но Саше нравились красота и простота. И в самой простоте он находил красоту. «Все, что выходило из его ума, из его души – было просто, ясно и чисто. Можно, конечно, говорить, что это есть свойство детской души; что и для детей все представляется ясно, просто и чисто, и все, что не ясно, и не просто – им недоступно»29.

Но дело было не в уме, ибо ум как рассудительность не обладает чувствительностью, необходимой для созерцания и созидания красоты и добра. Ум Саши произрастал из сердца: то есть был лишен гордыни, но наделен состраданием.

Он любил природу, любил рисовать и смотреть на рисующих художников, любил музыку и мог слушать ее долго и терпеливо, блуждая в слоях недоступной сознанию реальности. Его любимым поэтом за страсть и печаль стал Лермонтов.

Саша хотел созерцать жизнь глазами обычного человека. Это желание все чаще посещало его теперь именно потому, что все придворное представлялось тягостным и душным само по себе, а измены папа́ толкали чуть ли не бежать инкогнито в никуда. Если б то стало возможно, сколько всего грустного не случилось бы с ним при дворе.

Да и кому бы навредило?

Он не был любимым сыном в семье: отец занимался наследником, с младенчества готовил того к правлению Россией, а Саша оставался «резервом» у императорского трона; мать обожала, боготворила Никсу, все менее удостаивая лаской остальных детей. А Саша являлся тяжелой тенью брата.

И это складывалось хорошо и правильно, потому что Никс был создан для того, что вызывало лишь апатию у него, у Саши. Кроме того, за ним следовали и Владимир, и Сейчик, и Серж, и Паша! Никто бы не заметил его исчезновения из венценосной конструкции. «Папа́ позаботился о запасных…» – как метко пошутил как-то Берти.

Но позаботился в значительной мере лишь количественно. Что же до качественного воспитания и образования «резерва» русского трона, тут дело обстояло, по мнению (уже разжалованного) главного воспитателя великих князей Зиновьева30 и придворного историка Татищева31, непростительно кисло.

Зиновьева, назначенного на руководство образованием великих князей с их малых лет (по мере взросления последних), отодвинули в сторону влиятельный и умный граф Строганов32, определенный главным наставником при Никсе, и честолюбивый Гримм33, занимавшийся Сашей, Володей и Алешей. И если первый представлял собою незаурядного русского мыслителя и государственного деятеля, то второй оставался при детях лишь благодаря протекции Александры Федоровны и влиянию Гримма на мнительную Марию Александровну.

Положение Гримм снискал еще при Командуре34. Государь же, некогда имея в собственных наставниках блестящего Жуковского, не нашел ничего лучше, чем вызволить вернувшегося в Дрезден Гримма для приставления его к «младшим».

Саша и Володя росли подвижными, любознательными и веселыми детьми. И обстоятельства поистине сложились не в их пользу не только потому, что сам Гримм и все до единого преподаватели основных дисциплин оказались иностранцами, но потому, что относились к своей работе те сухо и формально, постепенно убивая у мальчиков жажду к знаниям и усердие.

Сменивший после смерти императрицы-матери немца Гримма Перовский35 улучшил ситуацию с обучением и воспитанием Саши и Володи, но не столь качественно, сколь требовалось. Да и время было упущено. Саше исполнилось четырнадцать.

Этой замене предшествовали конфликт и душевная драма, в которой Зиновьев проявил смелость и искренность, если не сказать любовь.

Отодвинутый Гриммом от воспитания Саши и Володи, Зиновьев в совершенном уже отчаянии решился отправить императрице полное претензий и горечи смелое письмо, в котором открыто высказался, что все силы родителей направлены на Никсу: «Прочие Ваши дети остались в пренебрежении. Преподаватели без наблюдения за ними, без поощрения становились все более и более равнодушными к своим обязанностям; дети – менее чем когда-либо усердными к труду, на что я счел долгом неоднократно обращать Ваше внимание ‹…› Неужели Ваши два сына – Александр и Владимир – должны одни страдать от этого несчастного стечения обстоятельств? Они еще настолько молоды, что успеют наверстать потерянное время, если искусная, твердая, опытная в деле воспитания рука – а последнее условие, по мнению моему, необходимо в хорошем инспекторе классов – умело возьмет бразды их ученья и заставит их трудиться»36.

Но Мария Александровна письмо проигнорировала, чувствуя к Зиновьеву неприязнь, порожденную наветами Гримма.

Тем временем Зиновьев подал императору прошение об отставке, снабдив его подробными объяснениями. При встрече государь заплакал и поначалу воспротивился прошению. Приставил к Гримму Строганова, который, несмотря на заискивания немца, полностью подтвердил опасения Зиновьева.

В итоге достигли компромисса: государь согласился с отставкой Зиновьева, чтобы удовлетворить супругу, а та согласилась на отправку Гримма от детей.

Сашу и Володю, ничего не знавших об интригах взрослых, известие об уходе Зиновьева (о чем им сообщил другой военный преподаватель Казнаков) ошарашило и страшно огорчило.

«Отчего это? – восклицали они, обращаясь к Казнакову. – Мы этого не хотим! Мы вас любим! Мы не хотим с вами расставаться!» Этот взрыв отчаяния еще более усилился после того, как Казнаков объяснил, что и он, и Гогель уходят вместе с Зиновьевым, а когда Гогель пошел в комнату, чтобы сменить Казнакова на дежурстве, Александр Александрович, громко рыдая, бросился ему на шею.

В глубоком горе и с глазами, опухшими от слез, нашел обоих великих князей протоиерей Рождественский, пришедший дать им урок Закона Божия. На вопрос его, что случилось, Александр Александрович ответил: «Николай Васильевич нас оставляет. Как же нам не плакать? Ведь мы себя без него не помним!» В этот печальный день великие князья отказывались от всякой прогулки, от всякого удовольствия и, как ни старались, не могли скрыть следов пролитых слез, когда в обычные часы ходили к родителям. Их глубокое, безутешное горе от потери любимого наставника растрогало саму императрицу. Приближенные ее говорили, что видели, как в этот вечер она сидела, низко склонив голову над рукоделием, и как на него падала слеза за слезой37.

Тем не менее, растроганная мать оказалась в своем решении тверда. «В Николин день38 состоялся Высочайший приказ об увольнении генералов Зиновьева, Гогеля и Казнакова от должности состоящих при наследнике и великих князьях Александре и Владимире Александровичах, а Зиновьева и от заведования Конторою Августейших детей»39.

Прощание с детьми, которое, впрочем, произошло не единожды, обернулось трогательным и теплым. Саша и Володя снова плакали и обнимались со стариком.

«От государя Зиновьев отправился к императрице, она в смущении просила его на нее не сердиться. Зиновьев отвечал, что ни на кого никогда не сердится, потому что он иначе не мог бы с спокойной совестью читать «Отче наш»40. Зиновьев не преминул уверить государыню, что не обмолвился ни словом великим князьям о том, что причиной его ухода стала, в сущности, она – их мать…

Так в жизнь Саши и Володи пришли новые люди во главе с Перовским.

«В помощники себе Перовский избрал двух артиллерийских офицеров: полковника барона Валлена и поручика Литвинова. Но Валлен по расстроенному здоровью должен был вскоре оставить эту должность и заменен в ней моряком – капитаном 2-го ранга Боком, назначенным состоять при великом князе Владимире, тогда как Литвинов состоял ближе к великому князю Александру»41.

Теперь Саше уже было почти семнадцать. И теперь уже Перовский сетовал на юношу, оставленного родителями на попечение негодных новых наставников весьма длительное время, в течение которого Саша не продвинулся в образовании и воспитании, но все равно рос «чутким и внимательным юношей»42.

Перовский сообщал о своем недовольстве государю в самых прямолинейных выражениях, ссылаясь на жалобы преподавателей и Литвинова:

– Александр Александрович учился нехорошо, а главное, несообразно своему возрасту, – говорил он после очередного провала, – и это у него происходит не от лени, а от этого несчастного непонимания состояния, в котором он находится, от совершенно детского взгляда на самого себя, на свою будущность, на все, что его окружает43.

Какой чудовищной насмешкой судьбы обернутся эти слова генерала: менее чем через двадцать лет его внучатая племянница Сонечка Перовская будет караулить государя у Екатерининского канала, где его настигнет смерть, а его теперешний подопечный отдаст приказ ее повесить…

Однако Перовский неверно воспринимал своего воспитанника, чье «чуткое, отзывчивое сердце»44 искало отклика на подлинные его запросы. Прежде всего в виде признания, ласки и человеческого общения, коего преподаватели совершенно не давали, а родители давали все реже. Саша хотел любви.

«Едва ли не главною причиной глубокого разлада между великим князем Александром и его наставниками и преподавателями было совершенно ускользавшее от внимания воспитателя графа Перовского полное отсутствие в его образовании живительной национальной струи.

‹…›

Из всех прочих учителей ‹…› ни один, за исключением законоучителя Рождественского, не носил русского имени. Столь живая в царственном юноше любовь к Отечеству и ко всему родному, русскому, не находила во всех этих лицах никакого отклика. Они не умели, не могли возбудить в чуткой душе его тот пытливый дух, который животворит и оплодотворяет приобретаемые знания. Мало того: в них русский царевич не находил ни малейшего удовлетворения собственным стремлениям, предпочтениям, вкусам. Запросы его впечатлительного ума оставлялись ими без ответа»45.

Перовский не находил ничего лучше, чем предлагать государю отменить для Саши уроки фортепиано и музыки, ввиду того, что тот в них не преуспевал и, по всей вероятности, музыку не любил.

Но как прискорбно было такое предположить! Вместо того, чтобы идти навстречу устремлениям Саши, который музыку страстно любил, но не находил в уроках радости. Зато сам освоил корнет-а-пистон и затем великолепно на нем играл46.

Перовский и, что самое грустное, родители находили самое простое неудачам Саши объяснение – лень, либо «несчастное непонимание состояния, в котором он находится». Знали бы, насколько это состояние он понимал!

Но зато всего того, чего Саша не мог снискать во взрослых, «он в изобилии обретал в старшем, нежно любимом брате. Соединяла его с ним и тесная дружба с первых детских лет, и общие им равно дорогие основные начала их миросозерцания. Оба они горели одинаковою любовью и к русской народности, и к русской старине; и в бесконечных задушевных беседах с глазу на глаз цесаревич передавал дорогому своему Саше все, что сам воспринял из богатой сокровищницы своего воспитания, от лучших русских умов, от светил отечественной науки. Они готовили его к тому, чтобы со временем с честью занимать Русский Престол, а он, как бы в предвидении никому неведомого будущего, насаждал в душе брата семена правды и добра, так пышно расцветшие в собственной душе его.

Когда только могли, братья были неразлучны. По воскресеньям Александр Александрович рано утром приходил пить чай к наследнику. После завтрака оба вместе ездили кататься на коньках в Таврическом саду. Иногда старший брат побуждал застенчивого и довольно необщительного младшего вместе с ним вращаться в дамском обществе.

Так, однажды завез он его к невестке своего попечителя графине Строгановой. «Не знаю, доволен ли был Александр Александрович тем, что его заставили делать визиты, – писал об этом случае полковник Рихтер47 государю. – Предвидя возражения с его стороны, Николай Александрович не предупредил его о сюрпризе, который ему готовился, а только у подъезда дома Строгановых объявил, что он собирается представить Александра Александровича графине. Возражать было поздно; Александр Александрович храбро вошел, faisant bonne mine à mauvais jeu[8]»48.

Саша вздохнул, поднялся с кушетки и подошел к старинному елисаветинскому зеркалу. Он тоскливо смотрел на свое отражение, скованный гнетущей действительностью. Как жаль, что в их мире не было возможно настоящее чудо, волшебство…

– Мопся[9], скорее в гостиную! – прокричал Володя, ворвавшись вихрем в комнату. – Мама́ приказала ужинать и ложиться спать. Завтра выезжаем рано! – И тут же умчался обратно вниз.

Выезжать следовало в любом случае: завтра наступал Рождественский сочельник, а двадцать пятого декабря, в Рождество отмечался праздник «Воспоминания избавления Церкви и державы Российския от нашествия французов и с ними двадесяти язык»49.

В Зимнем дворце по этому поводу проходил Рождественский парад, на который приглашались военные, имеющие серебряную медаль за кампанию 1812 года либо медаль за взятие Парижа. Парад проходил в Военной галерее и состоял из нескольких церемоний: grand défilé[10], литургии в Большой церкви Зимнего дворца, богослужения в Военной галерее и возвращения во внутренние апартаменты, сочетая, таким образом, религиозные и военные начала. Парад представлял этим уникальное зрелище: Рождественское шествие под военную музыку ветеранов Отечественной войны 1812–1814 годов с участием сводных команд от всех гвардейских полков, а впоследствии – и заслуженных ветеранов других военных кампаний.

До Крещения давно запланировали несметное количество визитов, выходов в театры и на балы, именины, разводы, прогулки и катание в Таврическом саду под присмотром Литвинова. Обеды, чаепития и всенощные с семьей, как и уроки, составляли дела обыденные. Вставали великие князья, за редким исключением, ежедневно не позднее семи утра.

Пришло время готовить подарки к Рождеству и Новому году. В семье не было принято дарить на Рождество дорогие подарки. Самыми ценными считались те, что созданы собственноручно.

Глава 2. Мари

В доме Апраксиных на Литейном не летали под потолком разве что престарелая графиня Лядова – подруга семьи и фрейлина Е. И. В., и пьяный ямщик графа Ивана Александровича Апраксина Захар, дремавший на черной лестнице.

У Апраксиных с конца октября гостили дальние московские родственники его жены Евдокии Николаевны – в девичестве Небольсиной, дочери предводителя московского дворянства, одного из богатейших сенаторов Москвы.

Еще по осени, по первому снегу, караваны повозок начинали стекаться из уездов в Петербург и Москву для участия в самом любимом развлечении знати России – балах.

Как и многие дворяне, граф Федор Ильич Стрельцов мечтал попасть на «ярмарку» лучших женихов и решить важное дело для семьи, осчастливленной пятью детьми, из которых пришла пора пристраивать восемнадцатилетнюю Ксению, но и завязывать узелки, как говорила старуха Лядова, на идущего вслед за ней Константина семнадцати лет и, хоть еще и совсем юную, но обещающую несговорчивый нрав, Мари.

Федор Ильич ежегодно тратился на приемы и благотворительность, потому как имел мягкое сердце и (в чем была уверена его жена Анна Андреевна), как и граф Апраксин, не умел не тратиться. И все откладывал дела семьи на потом.

В сентябре Анна Андреевна решилась и написала Апраксиной письмо с просьбой принять их в Петербурге и содействовать устройству жизни старших детей. Если «Москва славилась невестами, как Вязьма пряниками»50, то Петербург славился женихами, как Волга осетрами.

Апраксины незамедлительно выразили радость, так как имели репутацию людей расточительных и гостеприимных. Да и сами имели двух дочерей Машу и Дуню, которым уже тоже минуло восемнадцать и четырнадцать соответственно, и сочувствовали заботам Стрельцовых.

Лядова и Апраксина похлопотали и вскоре обрадовали семейство Стрельцовых, что пора готовиться к выезду: их пригласят на Рождественский бал к Шереметевым, где будет государь; а младшим детям после Нового года посчастливится попасть на подростковый бал к Шуваловым, куда, не исключено, также может заехать сам государь, любивший веселые и непринужденные праздники и маскарады Шуваловых в прелестном дворце Нарышкиных на углу Фонтанки и Итальянской улицы. Балы, отмеченные государевым визитом, получали высший статус. Там собирались самые заманчивые женихи и невесты.

Анна Андреевна всецело доверилась Лядовой и Апраксиным, ибо (в отличие от Москвы) в Петербурге приглашения доставлялись нарочно, а не требовали визитов. А бумага действовала умиротворяюще на беднеющего из года в год Федора Ильича. Все ж какая-никакая, а гарантия.

Еще в том году он заложил мызу на Псковщине и снарядил обоз в Петербург. Денег на это хватало, а все прочее было непонятно на что промотано. Анна Андреевна теперь уже не терзалась из-за возможной потери имения, потому как либеральные деяния государя ставили под сомнение возможность получать прежние доходы с наделов. Реформы не разлучали помещиков и крестьян окончательно, но подвели черту под давно начавшей разлагаться старой усадебной жизнью.

Весь ноябрь и даже часть октября шли приемы и приготовления к важным выходам в свет столицы: шились наряды, тратились средства, а младшие дети получали много радостей от казусов, новых знакомств, прогулок и визитов к забавным петербургским снобам.

Шитье дамского гардероба составляло чуть ли не главную часть издержек, так как в моду вошли кринолины, и на юбки уходили несметные сажени ткани.

Няня Мари, Алевтина, в которой набожность, как в любом русском человеке, уживалась с суеверием, нашептала Анне Андреевне вскоре после приезда к Апраксиным, что в Петербурге можно гораздо дешевле закупаться на Фоминой неделе.

Но она начиналась после Пасхи!

И графиня Апраксина с Анной Андреевной и Лядовой ездили и в «Лионские ткани», и в шляпный бутик Madame Louise на Невском, и в «Английский магазин» на углу того же Невского и бывшей Малой Миллионной51, который не переставал «доставлять почтеннейшей публике «самые лучшие и модные товары за сходную цену»52.

«Все, что рассеяно во множестве разнородных магазинов и лавок, все изделия различных фабрик и промышленности, находятся здесь в лучшем виде, лучшей доброты. От драгоценных камней до простой глины, от платины до железа, от бархату до простой байки, от шелковых материй до ситцу, все постепенности богатства, искусства и промышленности»53 можно было найти у Кохуна «в разнообразных видах и превращениях»54.

Апраксина считала обязательным условием приобщение к Петербургу «московских провинциалов» через эти приятные в ее разумении траты: надо понимать – сам покойный государь Николай I покупал у Кохуна рождественские подарки для своей семьи. Тут заказывали материалы для балетных постановок великого Мариу́са Петипа́!55

Анна Андреевна, вздыхая, расставалась с деньгами, так как в ее уме «сходная цена» никак не сходилась ни с падающими доходами, ни с возрастающими долгами семьи, но платила с хрупкой улыбкой на бледном лице в надежде помочь этими тратами устроить жизнь детям.

Передвижение по зимнему Петербургу оказалось куда приятнее, чем по осеннему, невзирая на внезапные порывы северного ветра: на улицах более не мешала чавкающая, вязкая грязь, перемешанная с навозом, и при всей неровности мощеных путей перекатываться по их волнам в санях ощущалось куда приятнее тряски в теплое время.

Графиня Апраксина повезла подругу и к ювелиру, чьи работы находила интересными, хоть и необычными.

Это оказался небольшой магазин с мастерской на Большой Морской, 12, открытый малоизвестным купцом второй гильдии, лифляндцем Густавом Фаберже. В лавке их встретил худощавый подросток – сын купца Карл. Густав любезно принял дам и попросил «Карлушу», как он называл его на русский манер, предъявить гостьям новинки.

– Они, конечно, не могут соперничать с Болиным56, – шепнула Апраксина, – но весьма недурно исполняют безделицы.

Пятнадцатилетний Карл показал им не только новые украшения и аксессуары, но и собственное первое изобретение – маленькую золотую курочку. Курочка при нажатии на хвостик открывалась, а внутри пряталась рубиновая подвеска в форме яйца.

– Что за прелесть, – умилилась графиня Апраксина. – Надо непременно заказать такие к Пасхе для моих filles[11].

– Да, – рассматривала курочку Анна Андреевна. – Правда, прелесть. Вы делаете такие на заказ?

Мастер Густав улыбался доброй и нежной улыбкой:

– Карлу еще предстоит многому научиться, но для вас мы готовы сделать подобный заказ с приятным дисконтом.

Женщины удалились, купив в итоге костяную57 табакерку для графа Апраксина и новые carnets de bal[12] для Ксении и Мари, – подарок Апраксиной. У Анны Андреевны не имелось средств на все столичные изыски: предстояло оплачивать модисток для себя и дочерей. После Фаберже подались домой.

Теперь в доме шли последние приготовления к подростковому балу у Шуваловых. Завтра отмечали Рождественский сочельник, а бал назначили на третье января, в святочную неделю. Время выбрали самое выгодное: новогодняя шумиха немного уляжется, а сочельник Крещенский – только пятого января.

На обед заехала дальняя родственница графа Апраксина княгиня Елена Михайловна Инсарова в «переходных» (словами Лядовой) летах, которой самой было уже семьдесят на лице и восемьдесят – на шее. Сорокалетняя Елена Михайловна приехала с визитом с сыном Павлом и дочерью Натали. Их отправили к детям Апраксиных и Стрельцовых в детские покои, чтобы немного посплетничать до обеда.

– Давеча на именинах у Перовского было море цветов, – докладывала высокая, с сытными плечами Елена Михайловна, раскидывая небрежно и вместе с тем умело фалды и воланы юбки. – Самый роскошный букет цвета «Бедер испуганной нимфы»58 от «Марселя», конечно, прислал сам государь.

– Там заказывают цветы и для княжны Долгорукой, не так ли? – немного язвительно проронила Лядова.

– Графиня, вы не снисходительны к чужим слабостям, – засмеялась кокетливо Елена Михайловна.

– К чему? – махнула сухой рукой Лядова. – Я и к своим никогда не была!

– Перовские сделали весьма постный стол. А как прелестна юная Ирэн Берг! Уже девушка… Сам Перовский много раз подчеркнул, что благоденствует в воздержании. При этом постоянно выходил куда-то и возвращался каждый раз все более румяным и благодушным. А уж к вечеру стал вконец цвета кармина и добрым и неожиданно пожаловал фон Бергу пять отменных борзых и двух меделянок!