Ковбой в наказание

Мой ответ заранее предрешен. И дело не только в том, что Матео, скорее всего, психанет. Сэм что-то сделал Габриэле. И это что-то оставило глубокие шрамы в ее сознании, ведь ее до сих пор трясет.

— Я…

— Все девушки выходят из дома, — громко произносит Матео, продолжая сжимать пистолет. Его низкий бас вибрирует в моих ушах. И словно по команде раздаются многочисленные шаги, и женская часть спешит удалиться.

— Нас это тоже касается, — тихо говорит Мари за моей спиной и подталкивает меня вперед. Я вижу, что в правой ладони она держит руку Габриэлы, а в левой — Мии.

Я едва делаю шаг, чтобы повернуться к Мари и сказать, что я остаюсь, когда пальцы Сэма перехватывают мое запястье. Я не успеваю как следует ощутить мужское касание, ведь Матео тут же слетает с катушек и, сжав кулак свободной руки, бьет Сэма в лицо. Он падает с таким громким хлопком, что я зажмуриваю глаза, но тут же открываю их, потому что слышу, как амбалы Сэма подскакивают с места. Но им приходится резко остановиться, ведь Натаниэль, Себастьян, Калеб и Хардвин поспешно достают из-за поясов черные пистолеты и направляют холодные дула на этих мужчин.

Гребаное дерьмо.

По телу проходит неприятная дрожь. Скорее от неожиданности, чем от страха. Я никогда в своей жизни не находилась в месте, напичканном оружием.

Какого, собственно, черта? Что успело произойти, пока я была в туалете?

Стоило мне привыкнуть к мысли, что я в каком-то люксовом отеле, как правда ударила меня сырой вонючей тряпкой прямо наотмашь в лицо.

Мы все-таки в Богом забытом месте.

Я смотрю на Матео, и его взгляд горит чистой яростью. Рот слегка приоткрыт, а костяшки на правой ладони изрядно покраснели. Если бы я встретила его в таком состоянии на улицах Нью-Йорка, я бежала бы прочь на десятиметровых шпильках быстрее любого сапсана, несмотря на всю чрезмерную привлекательность этого мужчины.

— Дотронься до нее еще раз, и я тебе пулю в башку всажу, — цедит он, пока Сэм медленно поднимается на ноги, вытирая кровь на губе. На него больше не наставлен пистолет Матео. Но в этом и нет нужды, ведь друзья Матео и так позаботились о том, чтобы перевес силы был на их стороне.

— Малышка, — это Себастьян обращается к Мари. — Уходите.

Ну уж нет!

Сама не понимаю почему, но я бросаюсь к Матео, будто это способно что-то изменить. Конечно, он может за себя постоять, но атмосфера вокруг так сильно пропитана враждебностью, что мне хочется, чтобы он ушел с нами. Я не позволяю себе коснуться его, чтобы не скомпрометировать Габриэлу, но, думаю, он и так все понимает по моему лицу.

Матео прикрывает глаза, когда я оказываюсь в нескольких сантиметрах от него, но уже через секунду открывает их, одаривая меня мягким взглядом. Его взгляд немного успокаивает мое взбешенное сознание, но этого все еще недостаточно.

— Ты должна уйти с девочками, — слегка улыбаясь, произносит Матео, бегая глазами по моему лицу. — Все хорошо. Ничего такого не происходит.

Ничего такого не происходит?!

Да у меня за спиной трое мужчин с оружием, готовые выстрелить в любой момент.

Но я не успеваю высказаться об абсолютной нелепости заявления Матео, ведь Мари с Мией хватают меня под руки и буквально вытаскивают из дома. Черт, я не знала, что в этих крошках столько физических сил.

Когда дверь за нами хлопает, меня продолжают подталкивать вперед. Мое громкое дыхание смешивается с ревом колес поспешно отъезжающих машин. В них только девушки. Ни один мужчина не вышел из дома.

— Садитесь, — командует Мари, и я пытаюсь думать здраво. Я ничего не могу сделать, кроме как уехать отсюда. Тем более Габриэла, кажется, на грани истерики, а поэтому я бросаю прощальный взгляд на дом и, открыв дверь в салон автомобиля, занимаю впереди пассажирское сиденье.

Стоит Мии и Габриэле тоже оказаться внутри, как Мари тут же выжимает педаль газа, и машина срывается с места. Темнота леса поглощает нас с бешеной скоростью, и дом Калеба остается позади.

Я думаю о Матео и о снимках Габриэлы, которые я нашла в его спальне, позволяя тем самым тревоге захватить себя в плен.

— Кто эти люди? — требовательно спрашиваю я. Мне нужны объяснения сейчас же.

— Они с ранчо…Нориас.

— И? — в моем голосе слышится нетерпение, потому что ее ответ мне ничего не говорит.

— Лале, это очень долгая история. Пусть лучше тебе расскажет Матео.

Я так нервничаю, что закипаю от раздражения из-за отказа Мари.

— Это началось еще, когда наши родители были молоды, — начинает Габриэла, и я поворачиваюсь к ней. — Я имею в виду ненависть. Я не знаю, рассказывал ли тебе об этом отец, но долина была диким захолустьем в свое время. Твоя бабушка, дедушка Мари, дедушка Себастьяна и моя бабушка заключили соглашение.

Габриэла бы еще вспомнила про палеозойскую эру, но я решаю внимательно ее слушать и не перебивать.

— Договоренность заключалась в том, чтобы сделать из долины что-то большее, чем просто ферму. У каждого из владельцев были свои сильные и слабые стороны, которые зависели исключительно от территориального расположения самого ранчо. Так, например, у дедушки Мари на его земле протекала река и было вырыто огромное количество подводных скважин. Он мог без труда поить своих животных и своих рабочих. Другие не могли похвастаться такой роскошью. Вода под землей если и находилась, то в недостаточном объеме.

— Тогда появился первый трубопровод. Его, конечно, еще десятки раз перестроят за последующие года, но благодаря моему дедушке и его усилиям у остальной части «Четырех ветров» наконец-то была вода из-под крана, — добавляет Мари.

Я не знаю, как мы перешли от моего вопроса «Кто эти люди?» к исторической лекции о долине, но все еще предпочитаю молчать.

— У твоей бабушки, — продолжает Габриэла, — как ты уже, наверное, заметила, огромная территория, усеянная полями. У остальных, конечно, тоже есть, но не в таком количестве. Так что Роуз стала своего рода главным поставщиком зерна и сена для наших животных. Ты не представляешь, как это важно на ферме.

— У дедушки моего мужа, — говорит Мари и сворачивает с проселочной дороги. Скопление деревьев редеет, и темноту нарушает лунный свет. — Была и есть самая большая кузница во всем Техасе. Семья Себастьяна делала все, что связано с металлом.

— А Нориас? — уточняю я.

— У нас жило лучшее стадо рогатого скота, — отвечает Габриэла. — Так что молоко, масло, сыр и мясо стали чем-то вроде золота для нас.

— Так что за договоренность в итоге была заключена?

— Делить ресурсы и прибыль. У Нориас… у моей бабушки изначально все шло лучше, чем у других, и она отказалась делиться как ресурсами, так и прибылью, но жизнь — непостоянная штука. Сегодня ты на коне, а завтра насмерть затоптанный его копытами. Поэтому, когда Нориас почти обанкротились из-за ящура…

— Из-за чего? — переспрашиваю я.

— Это вирусная болезнь парнокопытных. Она на самом деле хорошо поддается лечению. Но в случае Нориас болезнь протекала злокачественно. Летальный эффект оказался огромным. Тем более ты не можешь использовать мясо или молоко таких животных, ведь для людей вирус тоже заразен, — поясняет Габриэла. — В общем, в одночасье моя семья потеряла все. Она обратилась за помощью к остальной долине, и, естественно, никто не захотел оказать ей поддержку. Ранчо Нориас стало своего рода изгоем, и бабушка в ответ запретила всем, кто работал или жил у нас, взаимодействовать с другой частью «Четырех ветров». В конечном итоге с кризисом мои родственники кое-как справились, но отношения с другими ранчо так и остались разбитыми, несмотря на то что сменилось почти два поколения.

— Ты хочешь мне сказать, что я только что видела почти перестрелку из-за маленькой ссоры, случившейся миллионы лет назад?

— Скажи ей, — просит Мия. — Она все равно узнает.

— Ранчо Нориас не просто «обиделись», — Габриэла делает пальцами кавычки и впивается в меня взглядом. — Они начали мстить. Убитый скот, поджоги, манипуляции, угрозы и еще бесконечный список других вещей. И остальная часть Четырех ветров ответила им с двойной агрессией. Я не буду рассказывать тебе все подробности, потому что, поверь мне, это было… кровожадно.

Мне надоела эта лекция, поэтому я решаю спросить напрямую:

— Что Сэм сделал тебе и Матео?

Габриэла замирает на несколько секунд, словно обдумывая, должна ли я знать правду, но после, прикрыв глаза, как на духу выдает:

— Мой отец и мама Сэма убили родителей Матео. Из меня вырывается нервный смешок, а по спине бегут неприятные мурашки. Возникает ощущение, что я попала под колеса самосвала. Я таращусь на Габриэлу, не в силах осознать услышанное.

— Что, прости?

— Они загнали папу и маму Матео на дорогу под переход лошадей. Стадо затоптало их насмерть.

Я не обратила внимания на это раньше, потому что оказалась слишком занята свалившейся на голову новой жизнью, но теперь я вспоминаю, как Матео рассказал, что ему было восемь лет, когда умерли его родители, а значит, мне самой было почти два года. Но папа привозил меня на ранчо после того, как мне исполнилось три.

Почему я тогда не помню Матео?

Не то чтобы трехлетки много помнят, но я бы сохранила в памяти фрагмент, увидь я Матео вживую.

Скорее всего, на тот момент он все еще был в детском доме.

Получается, я бы знала о существовании Матео, если бы общалась с бабушкой? Я бы приезжала на каникулы на ранчо и росла бы с ним бок о бок? А может быть, он бы сам приезжал к нам в гости в Нью-Йорк?

Это иррационально, но грудину жжет ощущение, что меня чего-то лишили.

— Выходите, — говорит Мари, вытягивая меня из размышлений о непрожитом взрослении с Матео. Я понимаю, что мы около ее дома. Гладь озера похожа на зеркало, в котором отражается полная луна. — Габи, вы с Мией останетесь ночевать у меня. За Лале, я уверена, приедет ее цербер, но мы успеем все вместе попить мятный чай. Успокаивает нервишки. — Раздается шум мотора, и Мари смотрит в центральное зеркало. Салон заполняет свет от фар чужой машины. — Или не успеем.

Я вижу автомобиль Матео, и по телу поднимается приятное облегчение. Они с Себастьяном выходят наружу и торопливо устремляются к нашей машине. В окно рядом со мной раздается настойчивый стук татуированной руки. Я открываю дверь, и Матео, положив ладони на крышу, наклоняется, чтобы внимательно посмотреть на наши лица.

— Вы все в порядке? — спрашивает он, пока Себастьян распахивает дверь с другой стороны. Мари улыбается своему мужу, и я только сейчас задумываюсь, что она, наверное, тоже жутко нервничала, оставляя Себастьяна в доме Калеба.

— Да, — отвечают девочки хором. Я молчу, потому что я ни черта не в порядке.

— Пошли, — Матео берет меня за руку, помогая выйти из салона. Прикосновение его ладони приятное, но Матео задолжал мне объяснения, поэтому я стараюсь изо всех сил не дать его мужскому очарованию затуманить мне голову.

— Сейчас подъедет Калеб, — быстро бросает Себастьян, видимо, для Мии. — Уберет только…

— Мы пойдем, — поспешно перебивает его Матео, уводя меня к своей машине.

— Уберет… что? — спрашиваю я, когда он открывает передо мной дверь своего огромного пикапа. Матео не отвечает, помогая мне сесть, но стоит ему занять место водителя, я повторяю свой вопрос: — Уберет что?

Он снова раздражающе молчит. Лишь отодвигает свое сиденье, чтобы раздвинуть сильнее ноги, а после мерцает фарами на прощание ребятам, которые уже стоят на веранде. Матео поспешно вдавливает стопу в педаль газа и, сдав назад, выруливает с дороги.

Я не из пугливых, но прямо сейчас покрываюсь мерзкими мурашками из-за догадок, которые роются в моей голове.

— Я его не убивал.

— Что?

— Никто из нас не снес башку этому ублюдку, если это то, о чем ты так волнуешься.

Я осматриваю татуированные руки Матео, лежащие на руле. Новых ран нет, и я теряюсь в догадках, чем все закончилось.

— Что случилось, пока я была в комнате Калеба?

— Жители ранчо Нориас имеют раздражающую особенность заявляться туда, куда их не звали.

— И каждого из них вы встречаете с оружием?

— Конечно, — ерничает Матео. — Наше дружелюбие не знает границ.

Я открываю окно, чтобы дать свежему воздуху наполнить салон. Мне не хватает кислорода.

— Ты соврал.

— О чем?

— О своих родителях.

— Они погибли. Где здесь ложь?

— Габриэла сказала, что ее отец и мать Сэма завели твоих родителей под стадо лошадей.

— Габриэла много болтает.

Матео тянется к экрану на панели, и я перехватываю его ладонь. Я знаю, что он собирается включить музыку, чтобы я заткнулась.

— Перестань уходить от ответа.

— С чего ты решила, что можешь от меня его требовать?

Это неожиданно и болезненно бьет меня прямо в грудь, поэтому, как и хотел того Матео, я замолкаю и отворачиваюсь к окну. Мне казалось, наша поездка что-то изменила, но, видимо, я ошибалась.

Салон погружается в тишину, разбавленную лишь шумом двигателя и грохотом колес. Мое лицо обвевает теплый ветер, и я смотрю на россыпь звезд и пустынные просторы полей, когда мы проезжаем табличку «Добро пожаловать в Санта-Гертрудис».

— Это не доказано, — вдруг подает голос Матео. Я поворачиваю голову в его сторону, и по его лицу видно, что ему приходится буквально переступать через себя, чтобы открыть рот. — У моих родителей была назначена встреча на ранчо Нориас. Они хотели прервать вражду и наладить хоть какую-нибудь связь. Моему отцу казалось, что вся эта история давно себя изжила и пришло время забыть прошлое. — Он тяжело вздыхает, но продолжает говорить. — Это был последний день, когда я видел родителей живыми.

— И ты думаешь, что Нориас специально заманили…

— Я не думаю! — рявкает Матео, и я вздрагиваю от неожиданности. — Я знаю. Это их долбаное ранчо. Они были в курсе, когда и где будет перегон лошадей. Тем более это был разгар июля. Никто в здравом уме не перегоняет стадо в июле. В этом нет никакого смысла.

Если честно, я не совсем понимаю, зачем ковбои перегоняют стадо, но мне кажется, сейчас не лучшая идея попросить Матео о лекции.

— Прости, — сухо говорит он. — Я не хотел на тебя срываться.

Мы проезжаем отель. В нескольких окнах горит яркий свет, а на веранде сидит группа туристов, распивающая что-то из больших стаканов.

Когда Матео паркуется около дома, напряжение между нами становится невыносимым. Оно скручивает мой желудок в толстый жгут.

Боб-младший радостно встречает нас, стоит мне открыть калитку. Бедный песик был один весь день. Втроем мы проходим на кухню, Матео включает свет и принимается нарезать мясо в железную миску, пока собака вьется вокруг него и безудержно виляет хвостом. Когда они вдвоем удаляются на задний двор, я сажусь на барный стул в ожидании их возвращения.

Ждать долго не приходится, но Матео, заметив, что я все еще на кухне, упрямо делает вид, что не настроен на разговор. Он молчаливо открывает створку верхнего ящика, и я отвлекаюсь на то, как напрягаются мышцы на его спине под черной футболкой.

Татуированные пальцы хватают бутылку с янтарной жидкостью внутри, и я ставлю сотню баксов на то, что это виски.

Усталость давит на плечи, и я подпираю щеку ладонью, пока Матео наполняет стакан алкоголем. Он быстро осушает его и тут же наливает новую порцию.

— Ты напряжен.

Он поворачивается ко мне и опирается поясницей о нижний кухонный шкаф.

— А ты болтлива.

— Ну уж прости, мне не каждый день приходится видеть, как мой сосед тире любовник тире начальник тире почти дядя направляет долбаный пистолет на живого человека!

— Ты за него испугалась? — голос Матео напоминает мне чеку от гранаты. Еще немного, и случится взрыв.

— Ты ревнивый психопат.

— Ответь на вопрос! — он делает резкий шаг к островку, разделяющему нас.

— Нет! Я испугалась, что увижу труп, а еще я испугалась, что ты перейдешь грань и тебя посадят в чертову тюрьму.

— В долине в тюрьму не сажают, иначе бы округа изрядно опустела, — на его лице образуется холодная ухмылка. — Но мне льстит, что ты волновалась обо мне, Ляля.

Он делает новый глоток виски, смотря на меня поверх ободка стакана.

— Я видела снимки Габриэлы и слышала аудиозапись. Но ты и так уже это знаешь. Кстати, откуда? У тебя в комнате видеокамеры?

— Датчики движения.

— Тогда как ты узнал, что я лазила по твоим вещам?

— Я не знал. Предположил.

— Ты собираешься мне рассказать, что именно случилось с Габриэлой, раз ей нужна твоя защита?

— Нет, — резко отвечает он. — Это не твое дело, и тебя это никак не касается. Если бы я знал, что ты полезешь в мои вещи, то закрыл бы дверь. Я, между прочим, сначала так и делал, но потом решил, что в этом нет смысла.

— О господи, — я чувствую, как завожусь и спрыгиваю с барного стула. — Ты готов засунуть в меня свой член, но не можешь доверить и крупицу информации?

Матео громко ставит стакан на кухонный остров и обходит его, нависая надо мной.

— Дело не в доверии. Я хочу, чтобы ты держалась подальше от этой грязи, пока я со всем не разберусь.

— Тогда я спрошу Габриэлу.

— Оу, — губы Матео растягиваются в раздражающей ухмылке. — Хорошо, мисс «я на деле». Я позабочусь о том, чтобы она с тобой больше не заговорила об этом. Как и все остальные.

Мне хочется ударить Матео по его лощеной и довольной своим заявлением роже, но я вдруг вспоминаю еще один вопрос, который засел в моей голове:

— Почему я тебя не помню?

— Что?

— Если ты жил у моей бабушки, почему я не помню тебя, когда приезжала на ранчо в три года? Ты все еще был в детском доме на тот момент?

— Не был. — Матео разворачивается и выходит в гостиную. Я следую за ним. Он приближается к одному из ящиков около двери и долгие две минуты что-то ищет, прежде чем вытащить небольшую карточку. У меня случается дежавю, и я покрываюсь неприятными мурашками.

— Что это? — уточняю я, когда Матео протягивает мне, видимо, фотографию. Я беру ее в руки и сразу узнаю себя маленькую. Я сижу на первой ступени лестницы, ведущей на веранду в дом бабушки. Под моими ногами бегают желтые цыплята, и я разбрасываю для них зерна. На мне розовое платье, а белые длинные волосы заплетены в два хвостика. Мое внимание переходит на мальчика, сидящего поодаль от меня. Он как будто хочет держаться на расстоянии. Ему на вид около шести лет. Он выглядит болезненно. Истощенный. Волосы на голове сбриты. Ладони перебинтованы, и на них засохла кровь. В отличие от меня, он смотрит в камеру, и в его глазах столько грусти, что мне становится не по себе. — Кто это?

— Я.

У меня приоткрывается от шока рот. Я бросаю взгляд на ребенка со снимка, а после на Матео, стоящего передо мной. Я делаю так несколько раз, чтобы найти хоть что-то похожее между ними. Но у меня не получается. Ему должно быть восемь лет на фотографии, но он выглядит намного младше.

— Что с тобой случилось? — шепчу я.

Матео пристально смотрит на меня, а после, видимо поняв, что я не отстану, говорит:

— Детский дом, в который меня отправили, был блядским гадюшником. Парни постарше, что жили там, восприняли мое появление как способ развлечься.

— Что… Что ты имеешь в виду?

— Я не собираюсь вдаваться в подробности, — отрезает он. — Но, как видишь, ты меня знала. Просто вы пробыли едва ли сутки у Роуз. В три года воспоминания слишком быстро стираются.

— Мне казалось, мы были здесь неделю или две.

— Вы прожили дней шесть у Лиама. Насколько я помню.

— Почему не у бабушки?

Матео отводит взгляд. Что такого произошло в ту поездку, что он даже не способен смотреть на меня?

— Я пойду поиграю с Бобом, — он сходит с места, и я резко хватаю его за руку.

— Почему мы не остались у бабушки? — настойчиво переспрашиваю я.

— Ты не хочешь знать ответ.

— Я сама могу за себя решить, чего я хочу, а чего нет.

Матео чертыхается и раздраженно бросает:

— Твой отец сказал, что тебе небезопасно находиться рядом со мной и что меня следует вернуть в детский дом. Якобы такие беспризорники, как я, неспособны на нормальную жизнь. Он попросил Роуз сделать это немедленно, иначе он тебя увезет. Она отказалась. Вы уехали и больше никогда не возвращались.

Из легких вышибает кислород. Я открываю и закрываю рот, как выброшенная на сушу рыба. Мне хочется что-то сказать, но я не могу подобрать слов. Я верю Матео, ему нет смысла мне лгать. Но одновременно с этим мозг отказывается воспринимать, что мой отец мог такое сделать.

— Довольна? — Матео убирает мою ладонь со своей руки и уходит на задний двор, прихватив с собой бутылку с виски.

Я хочу пойти за ним, но остаюсь стоять на месте, снова и снова возвращаясь взглядом на маленького Матео на снимке.

***

Приняв быстрый душ, я сижу обнаженная на кровати, чувствуя, как холодные капли катятся по моей спине. Из открытого окна доносится тихий голос Матео, когда он в очередной раз бросает Бобу фрисби.

Нужно лечь спать, но я не могу выкинуть из головы рассказ Матео и не могу забыть мальчика со снимка. Я теряюсь в догадках, осталось ли что-то общее между тем ребенком и взрослым мужчиной, в котором сквозит абсолютная уверенность и нет и намека на загнанность, запечатленную на фотографии.

Я слышу командное «иди спать», адресованное собаке, а после как закрывается дверь на задний двор. Матео поднимается на второй этаж, и я жду, как он зайдет ко мне, но этого не происходит. Он проходит мимо, видимо, направляясь в свою спальню.

Мне хочется пойти за ним, но я едва понимаю зачем. День был таким долгим, что, наверное, лучше всего просто уткнуться лицом в подушку и дать ночи разобраться в моих эмоциях самостоятельно.

Я ложусь на постель и, укутавшись в одеяло, потому что меня почему-то бьет озноб, закрываю глаза. Но сон не идет, как бы я ни старалась считать овец или сконцентрироваться на своем дыхании.

Сдавшись, я переворачиваюсь на бок и таращусь в открытое окно. На улице густая темнота, и лишь отблески луны озаряют простирающееся вдалеке поле. До меня вдруг доносятся шаги по коридору. Дверь в мою комнату отворяется, и шаги звучат уже тише, а после кровать прогибается под весом Матео, когда он ложится ко мне под одеялом и прижимает к своей груди. Он такой теплый, и так вкусно он пахнет, что это сводит меня с ума.

На нем, слава богу, есть боксеры, которые я чувствую своей голой задницей.

Матео устраивается поудобнее, и его большая ладонь накрывает мое бедро.

— Я бы дружила с тобой, — тихо произношу я.

— Что?

— Если бы мы росли рядом, я бы хотела с тобой дружить.

— Сомневаюсь.

Я переворачиваюсь лицом к Матео, и его ладонь перемещается на мою задницу. Но я знаю, что это просто его пещерные наклонности, и он не собирается меня сейчас соблазнять.

— Ты бы учил меня, как обращаться с лошадью, а я бы рассказывала тебе про свою коллекцию наклеек. Ты бы убегал с друзьями бить палками крапиву, а я бы постоянно напрашивалась с тобой. А если бы меня обижали мальчишки с ранчо, я бы шла к тебе и просила их побить.

Матео широко улыбается, и его радость очаровывает похлеще гипноза.

— А что потом?

— Мы бы росли, и ты бы относился ко мне как к малявке, которая говорит только о мультиках. А я бы ревновала, что ты водишь на наш домик на дереве своих девушек. И обижалась, что проводишь больше времени со своими ровесниками, чем со мной.

Он хрипло смеется.

— У нас появился домик на дереве?

— Да, — мечтательно отвечаю я. — Но потом, когда бы я выросла и надела свое лучшее платье, ты бы наконец-то заметил меня. В романах все так и происходит.

Матео устало вздыхает и прижимает мою голову к своей груди, зарывшись пальцами в моих волосах.

— Так бы все и было, — шепчет он мне в макушку, но в его тоне слышится отчетливое неверие.

Его запах окутывает, как балдахин, а тепло мужского тела приятно греет. Я даже не знаю, почему так продрогла с учетом жары на улице, но сопротивляться нарастающему желанию провалиться в сон я больше не могу, поэтому уже через минуту окончательно отключаюсь, но в последние секунды успеваю ощутить прикосновение теплых губ к своему лбу.