Темная сторона мачехи. Возвращение

– О, Господи, какая неземная красота… кто тот садовник, что вырастил чудо? – только и сказал барон.

Что-то теплое коснулось его пальцев, и Карл, неожиданно для самого себя, укрыл находку на груди под стальной кирасой, будто это было подлинное сокровище. И, впервые за все утро улыбнувшись, он вернулся к слугам и с радостью крикнул:

– Довольно отдыхать! Теперь – только вперед. Нас ожидает родовой замок и краткая передышка перед новыми подвигами!

Рыцарь пришпорил коня и, перейдя на рысь, поскакал в сторону родного дома.

Глава 12 Бегство из Дракобурга

Сызнова почтовый голубок среди осенних туч и мелкого дождя выискал, по какому-то ведомому только ему наитию, короткий путь из Дракобурга в Северную Русь. Дремавший на лавочке голубятник подхватил уставшего гонца и, напоив ключевой водой, отрядил в отдельную клетку для сна и отдыха. Письмецо, слегка подмоченное каплями, отнесли лично в руки царице. Анфиса, с трудом разобрав через увеличивающий изумруд послание от падчерицы Лидии, не на шутку расстроилась.

А как тут не опечалиться и не огорчиться, коли только недавно во всеуслышание всем подданным полуночной страны с площадей и рынков огласили о погибшей от лап дракона царевне Варваре, с кем она, по своему врожденному скудоумию, решила сразиться, не смотря на все отговоры родных! И, конечно, старания царицы Анфисы дать девочке только самое лучшее! А тут выясняется, что распроклятая непоседа не только выжила, но и освободила дракона и в придачу полсотни отважных витязей. Зять же, тот самый герцог Герберт, что за раз мог проглотить полсотни пирожков с мясом, отправлен то ли для похудения, то ли на съедение к этому самому Змею-Горынычу. Вот ведь как вышло – никто не ждал и не ожидал, что падчерица станет полновластной хозяйкой в герцогстве. А кто ей все это удружил? Да та самая рыжая бестия – Варька!

– Ну и заноза эта зеленоглазая девка! Но я тебе, дрянь такая, как щепу, вырву из пальца – раз и навсегда! Ещё не раз пожалеешь, что появилась на свет, бестолочь! – гаркнула Анфиса на все покои и, ухватив за чуб гонца, велела немедля позвать к ней посольского писаря Ефима.

                  ***

Дьячок подоспел весьма проворно, предчувствуя что-то неладное и трепеща от одной только мысли попасть под беспощадный гнев царицы, ставшей, как-никак, самовластной правительницей всей Полуночной Руси. Поджилки у Ефима тряслись, когда он услышал в думской палате:

– Ну что, старый лис, жива твоя Варька-то! Кто мне болтал, что косточки ее белые видел своими очами и заботливо в могилку положил? Задабривал меня пудрой да румянами. На, читай, изменщик, дабы самому убедиться, что ты натворил.

– Так, я что? Я ничего… Я с нею там не был, хотел, да не пускают – нет такого закона, чтобы дьяка пускать…

– Выдумал мне тоже – «нет такого закона»! Я твой закон! Полюбуйся: наша егоза устроила самую доподлинную смуту! Беднягу Герберта свергли, а дурочку Лидку, что, бывало, всех бродячих кошек и собак кормила во дворце, на трон посадила. Коли к нам вернется твоя Варька, глядишь, и у нас подобное сотворит, а? Скажет: «Ты меня, царевна, не устраиваешь!» А кто ее за границу для получения образования послал? Кто её нашел на заднем дворе? Я – и еще раз я! Сегодня-завтра весь наш лубок взорвется – вот начнут писать-то писарчуки! На, читай!

– Как прикажете, ваше высочество.

Ефим пробежал глазами послание и еще более побелел – на лбу выступила испарина, будто после жаркой бани. Он повалился на колени и взмолился:

– Не вели казнить, вели миловать, матушка-царица. Сделал все, что мог, головой не раз рисковал. Да разве с такой буйной сладишь – она и на метле летает, и мечом, как мужик, крутит, и на самокате носится, не поймаешь!

– Ты мне зубы не заговаривай россказнями про поганую метлу и всякое чародейство! Позабыл что ли, старый дурень, я сама про её колдовство выдумала и слухи распустила, чтобы опорочить гадкую падчерицу?

– Не вели казнить, вели миловать, матушка-царица.

– Говори: что делать-то будем с этой занозой?

– А что она задумала, ваше величество?

– Коли ведать про ее задумки… Ведь если бы знать, где упасть, то можно соломки подстелить. Давай-ка собирайся и дуй снова в гости к Лидке – лошадей не жалей, о своей шее думай. Все вызнаешь и мне отпишешься, а я подумаю, как быть. Отвезешь им подарков, письмецо – что мы, мол, рады чудесному избавлению младшей доченьки. Сам скажешь Варьке, что заново будешь служить при ней, во всем помогать, а сам всё выведаешь. Пускай рыжая не забывает про волшебные гусли для любимого братика: мол, ждём домой с гостинцем, а так пусть и не собирается – где хочет, там и скитается.

– Больно стар я стал, ваше высочество, тяжко мне сотни верст в карете трястись да по ухабам скакать, как окаянному. Может, кого помоложе отрядите в Дракобург?

– Нет у меня надежнее слуги для таких поручений, чем ты. Терпи, Ефимка. Вот коли дельце как надо обтяпаешь – с честью провожу тебя на печку к внукам, а если не осилишь – навечно в подвал, где тобой крысы полакомятся. До завтра собирайся в путь-дорогу. Дам тебе еще с собой один сокровенный пузырёк – глядишь, пригодится.

– Уразумел, матушка, вслух не говори – ведь у стен имеются уши.

– Сама знаю, чай не в первой…

                        ***

Первые дни после возвращения с Молочной горы Варвара отсыпалась и приходила в себя. А после, прихватив самокат да медных денег на пару чашек кофе, выбиралась каждое утро в градскую библиотеку, чтобы выискать в пыльных фолиантах хоть крупицу сведений о таинственном всемогущем колдуне с северо-запада. Девице довелось прочесть десятки томов, но полезных сведений она почти не обнаружила. Зато старые и верные друзья – кот Мурзик и Скворушка – после возвращения с горы оказались рядом, и покои вновь наполнились шумом и гамом. Варя поведала им со слов Змея-Горыныча о волшебных гуслях, что охраняет, как зеницу ока, могучий чернокнижник в дальних болотах за полноводной Печерой.

Кот поинтересовался:

– Но как мы попадем туда? Нашу карету забрал дьяк… Неужели пойдем пешком по диким местам, где полным-полно свирепых лесных зверей?

– Не знаю, Мурзик. Может, написать отцу с просьбой прислать мне экипаж, да хоть телегу? Или, может, попросить у сестры верховую лошадь?

– Мурр, а где я поеду?

– Я посажу тебя в корзину, которую привяжу к седлу вместе с припасами.

– Вот так дела! А скворец что будет делать?

– Летать над нами и путь указывать.

– Вот всегда так: один порхает, а другой должен ползать по грязи.

– Не печалься, котик, дождёмся весны – утро вечера мудренее.

Но Мурзик упрямился, в отличие от весело щебетавшего скворца:

– Мурр, а может, здесь останемся, так сказать, пустим корни. Дом построим в три светлицы – тебе, мне и птице, чтобы отдельно от нас чирикала, да и хозяйство заведем? Кормят тут на удивление сытно, да и не обидят, коли у нас в приятелях сам Змей-Горыныч ходит, а?

– Домой хочу, по няне скучаю, по отцу… Сердцем чую, что он в опасности, как пить дать, Анфиска что-нибудь устроила… А гусельки были бы нам подспорьем: вот принесли бы их – и все ахнули, какая Варвара удалая, любого доброго молодца за пояс заткнёт. Сам бы царь-батюшка подивился, какая я выросла умница да разумница. Глядишь, начал бы хоть изредка прислушиваться ко мне: я ведь, вон, сотни книг прочитала, все созвездия на небесах знаю и определяю на глаз каменья разные, что в горах упрятаны, да много чего ещё повидала.

– Вот если бы за чтение твоих книг платили золотом или хотя бы задаром сливки наливали – вот было бы дело. А так – захудалый купчишка прикупил в глухой деревне зерно по рублю за пуд, в город привез и по два продал – вот и вся хитрость. Что ему твои звезды да камни? Хорошо хоть перед сном всякие небылицы слушает да с женой на праздник для потехи распевает песни.

– А еще зовёшься мудрым котом! Да чтобы золото добыть, сперва сто книг прочитай и узнай, где его найти.

– Так и быть, обучусь грамоте и все наши похождения запишу. Только давай здесь поживем годок-другой. Страсть как хочется сливок напиться вдоволь.

– Не могу я здесь оставаться, Мурзик. По ночам черный хлебушек и блины снятся, да квас с пирогами…

                  ***

Одолев дорожную распутицу, в Дракобург воротился еле-еле живой Ефим. Позади остались сотни верст осенних дорог. Сквозняки в пути его добили, и теперь он с трудом ходил и все мечтал поскорее прогреться на печке, чтобы поправить здоровье. Вручив послание от царицы Анфисы в руки герцогине, он хотел уж было отправиться к Варваре, как Лидия, заметив на письме печать и подпись только мачехи, ехидно спросила:

– А что с моим ненаглядным батюшкой стряслось, отчего нету его росписи?

– Так, ваша светлость, известное дело – хворает царь-батюшка.

– И что с ним? Простыл или животом мается? Почему не сказываешь, что утаиваешь?

– Царица Анфиса, значит, всем объявила, что грусть-кручина его одолела. Царь из своих палат, стало быть, даже носа не кажет, никого не принимает и видеть не хочет. Всем теперь сама царица заправляет, над всем владычествует, а мы ей вынужденно повинуемся. А царевич Епифан еще мал годами, да и разумом еще совсем дитё-дитём…

– А вы сами царя-то когда в последний раз видели?

– В прошлое воскресенье, на службе в храме. Только туда и выходит, а то ведь подданные тревожатся. Без царя жить никак нельзя: народ разбалуется без порядка-то, разбои и грабежи начнутся…

– А где братья мои любезные – Иван да Василий, в столице или еще где?

– Царевичи, как прежде, в далёких крепостях службу несут.

– Вот так дела! Ну да ладно, иди, Ефим, что с тебя взять-то.

                        ***

После правительницы оправился писарь прямо в покои к Варваре. Постучался и весьма подивился, увидев перед собой совсем иную царевну, чем ту девицу-огородницу, что еще не так давно тряслась с ним в одной карете на ухабах. Ныне она неспешно оглядела визитера, и ее строгий взгляд словно насквозь пронзал дьяка. Варвара молчала, сжав крепко-накрепко губы, словно едва сдерживалась, чтобы высказать гостю в лицо всё, что о нем думает.

Ефим почувствовал на сердце холодок и сразу бухнулся прямо в ноги:

– Простите, ваше высочество, что мнил, будто вы пропали, и самоуправно вернулся к вашему батюшке да донёс ему печальную весть. Оттого, видно, день и ночь страдаю – ломотная боль в пояснице мучает, еле-еле душа в теле.

– Прощаю, Ефим, в том не твоя вина. Поднимайся. Для чего прибыл на сей раз? Кто тебя послал и с чем? Сызнова порочить моё имя всякими небылицами или еще что страшное задумали? Может, желаете меня извести?

– Никак нет! Сама царица отправила: говорит, езжай, помогай во всем дорогой Вареньке! Она в путь – и ты с ней, она в плаванье – и ты за ней, она в огонь – и ты рядом! Подсоблять вам, ваше высочество, во всём стану. А еще доставил богатую казну на всякие девичьи расходы да шелка и наряды. И вот вам письмецо от царицы.

– Что же ты тянул? Давай поскорее.

Варя сломала печать и развернула послание:

«Дорогая Варенька, мы с твоим отцом и братом Епифаном весьма возрадовались, когда узнали от верных людей, что ты жива и здорова, о чем немедля объявили в нашем царстве-государстве. Вот только одна беда – царь с тех пор принялся запираться от всех в своих палатах и, почитай, совсем отошел от дел государевых. Но мы пригласили немало лекарей и знахарей, и царь-батюшка непременно поправится. Верим, что заграничная поездка и далее пойдет тебе только на пользу, и ты привезёшь нам волшебные гусли-самогуды, что сами заводятся, сами играют, сами пляшут, сами песни поют. Дьяк Посольского приказа Ефим и кучер – в твоей власти, как и казна на всякие расходы. Пиши нам почаще. Царица Анфиса самолично руку приложила».

– Ефим, поведай, что стряслось с моим батюшкой?

– Излишне печален стал наш царь-государь: на охоту и рыбалку более ни ногой, егерей да сокольников разогнал, затворился в палатах царских и никого не пускает. Тоскует, а о чем – никому не говорит. Но царица к нему дюжину лекарей приставила: они за ним табуном ходят, пилюлями да настойками потчуют.

– Ничего не утаиваешь, Ефим? Я давным-давно разгадала твою натуру. Не зря тебя царица ко мне приставила – словно цепного пса: небось доносить ей станешь да меня порочить.

Писарь побледнел, аж в горле пересохло, с превеликим трудом промямлил:

– Как можно вас оговаривать, ваше высочество… итак здоровья не имею…

– Гляди у меня, Ефим: коли что разузнаю, то отправлю тебя в гости к своему дружку – здешнему Змею-Горынычу. Узнаешь тогда, почём фунт лиха!

– Как ко змею…

В мгновение ока перед глазами приказного пролетела вся его никчемная жизнь, и главное – растаял в розовой дали старческий покой со сладкой кашей и холодцом, топленой печью и жаркой банькой. Взмолился несчастный, обливаясь слезами:

– Ваше высочество, не велите казнить, вели миловать! Ничего я больше не знаю про царя-батюшку. Послан, сами знаете кем, за вами приглядывать и, как вы верно промолвили, – доносить.

– Царице Анфисе?

– Ей! А еще грозно молвила: передай, мол, пусть без волшебных гуслей не показывается в родных палестинах. Я-то давно хотел на покой отойти – у меня ведь спина ломит перед дождем, радикулит, – а она: все равно езжай или голова с плеч. А я верой и правдой всю жизнь служу вашему отцу-батюшке.

– Будут ей гусельки – так и отпишите. И сами у меня под ногами не путайтесь, а то и вправду сошлю на Молочную гору – не посмотрю на ваш почтенный возраст и разные хвори. И любопытный нос свой никуда не суйте! Хотя… постойте: еще сообщите царевне, что каждый день я танцую с ухажерами и более ни о чем, кроме замужества не помышляю.

– Все так и сделаю, как велите, ваше высочество.

– Казну немедля доставь сюда. Кто еще с вами приехал – небось Сидор?

– Он, душегубец.

– Сидите с ним тихо на постоялом дворе и не пьянствуйте, а я вас не обижу – по совести поступлю. К вам в гости изредка будет заходить витязь один – на медведя похож; не пугайтесь: он на вид-то лютый зверь, но, если его не обижать, зазря никого пальцем не тронет. Коли придёт, а вас на месте нет или вы в непотребном виде – выволочка будет по полной. Имейте в виду: здесь вы в полной моей власти.

– Все сделаем, как прикажете. Только больно строги вы с нами – как и царица Анфиса.

– А как же: предавшему раз веры уже нет никакой. Трусов никто не любит – терпите, молитесь да надейтесь на Божью милость.

                        ***

Мастер Бароберо, собрал в пучок седые длинные волосы и огляделся. Сегодня он пробирался на своей повозке, запряженной парой лошадей, в сторону Дракобурга. Куда он держал путь, никто не знал – даже он сам. По ночам в сновидениях итальянцу теперь часто являлась родная, но такая далекая Флоренция. Там, во снах, он беспечно, как в детстве, валялся на теплом, прогретом щедрым солнцем камне и смотрел на прозрачное высокое небо, на красные крыши домов, на холмы в легкой утренней дымке. А еще видел в ночных грезах, как едет с отцом по дороге на Реджелло, в имение синьора Жакобуса. Они везут заказ – механического соловья в клетке…

А ныне давно постаревший мастер трясся в повозке, доверху забитой разным инструментом и материалом, который, как ему казалось, непременно пригодится в будущем. Он не оглядывался назад, а только всё глядел и глядел куда-то вперед, поверх лошадиных голов, пока глаза не начинали слезиться.

Наконец Пётр пересек границу Поморского королевства и сразу направился к ближайшему постоялому двору. Он распряг лошадей и поставил их в стойло, решив задержаться тут до утра, чтобы завтра спокойно достичь здешней столицы ближе к обеду. В трактире он сел к окну и наблюдал, как время от времени телеги пылят по большаку. В корчме, кроме двух поселян, торговавшихся из-за аренды вишневого сада на следующий год, посетителей не было. Трёхцветный кот, заведенный трактирщиком явно для привлечения богатства, вертелся возле ног постояльцев в ожидании чего-нибудь вкусненького.

Довольно быстро, хозяйка принесла чашку кофе и Бароберо, обжигаясь, отхлебнул черного и густого напитка, закрыл глаза, откинувшись на спинку, в ожидании сытного обеда. А когда допил кофе и хотел было привычно погадать на кофейной гуще, как входная дверь отворилась, и внутрь с шумом и звоном ввалился рыцарь с длинными черными усами. На госте оказалась широкополая шляпа с перьями, а сверху небрежно накинут дорожный плащ, покрытый слоем пыли.

Осмотревшись, посетитель развёл руки в приветствии и гаркнул:

– Кого я вижу! Мастер Бароберо! Какими судьбами вы очутились в этом захолустье?

– Синьор барон, неужели это вы? Не ожидал здесь встретить такого достойного человека…

Рыцарь плюхнулся на лавку напротив:

– Как видите – жив и здоров, спешу к себе, в родовой замок. Но у меня, как назло, расковалась лошадь, и теперь придется дожидаться деревенского кузнеца. Я подумал: так почему бы не отобедать – я ведь выехал затемно?

– Присоединяйтесь, я тоже жду луковый суп и свиную рульку. Как ваши дела? Я давно вас не видел.

– Еще с утра были плохи, но теперь я взял себя в руки и вот спешу домой. Воитель, такой как я, не должен предаваться отчаянию, как продавец сладкой ваты, когда на ярмарке ее никто не берет. А вы по каким делам оказались здесь, по дороге в Дракобург? Надеюсь, вы слыхали, что там произошло за последние дни?

– Какие-то разговоры до меня доходили, но я не придавал им значения. Главное, чтобы не случилось братоубийственной войны или мятежа, остальное можно пережить.

– Не волнуйтесь, ваш покорный слуга приложил все силы, чтобы не допустить насилия…

– Как любопытно, поведайте мне, что же стряслось…

Барон подробно рассказал путнику о своей жизни в городе, о походе на Молочную гору и причинах скорого отъезда, более походившего на бегство.

Мастер тоже раскрыл свои ближайшие планы:

– У меня нет желания оставаться надолго в Дракобурге. Я странствую, как в молодости после долгого обучения ремеслу, чтобы выискать крупицы еще неведомого мне мастерства.

– Великий мастер ищет что-то совершенно небывалое в своей профессии? Да вашими шедеврами восхищаются при всех королевских дворах Европы и Востока. Сам Папа Римский, насколько я слышал, в восторге от заводного монаха, день и ночь читающего «Отче наш».

– Всё так, дорогой барон, но мне опостылило мастерить забавы – механических людей, зверей и птиц. Они ведь все бездушные, а их голоса и напевы – всего лишь плод моих хитроумных механизмов. Мечтаю, чтобы они стали подобны настоящим людям, с плотью и кровью, со своими желаниями и страстями. Только вот не пойму, как этого добиться.

– Так, что вы хотите узнать секрет жизни и стать творцом, этаким демиургом, как наш Создатель? Любовь и ненависть им будет доступна?

– Хотя бы на один шажок приблизиться к нему. Вызнать и сотворить, что-то особенное, что еще никогда не видели на земле.

Карл нагнулся к мастеру и шёпотом спросил:

– Как железо может полюбить или камень? Колдовство… вам, видимо, позарез нужна черная магия? Несколько лет назад кто-то на охоте, подле жаркого камина, нам рассказывал, что в одном из замков Германии некий алхимик изведал способ оживлять мертвецов и даже вернул к жизни одного… Но воскресший муж превратился в монстра и гонялся за ним по всей Европе. Кто-то сообщает, что он якобы навсегда ушел на север, а кто-то утверждает, что он до сих пор является по ночам перед запоздалыми путниками и умоляет вернуть его в могилу. И если несчастный человек отказывается, он преследует его до третьих петухов.

– Вот так поучительная история, барон, – мне есть о чем подумать. Но я пока сам не знаю, что ищу. Как видите, оставив дом на взрослых детей и жену, я странствую в поисках невозможного. По пути помогаю людям: вот уже на двух соборах исправил башенные часы.

– Я тоже проведаю отца и пущусь в дальний путь: многим людям нужна помощь моего меча. Я пришёл на выручку принцессе Барбаре и теперь чувствую, что мне позарез необходимо продолжить идти по этому пути – видно это мой фатум3.

– А она отыскала магические гусли?

– Пока нет, но я уверен, что она на правильном пути, – заверил Готенбурген.

– Я постараюсь навестить ее: может ей понадобится моя поддержка. Как-то она пришла ко мне под видом дочки дьяка и просила о помощи. Как писал мой земляк, великий Франческо Петрарка: «… Ей похвала моя, мой дар простой4».

– Как убеждают нас странствующие ваганты5: «Счастье на свете непрочно»… Дружище Петр, передай от меня низкий поклон Даме моего сердца и скажи, что в жизни я обрёл собственный путь – стану помогать ближним, попавшим в беду, как подобает настоящему рыцарю.

– Стало быть, все мы что-то ищем в жизни: кто-то – кусок хлеба и глоток воды, кто-нибудь – знания или любовь, а многие – просто роскошь и почести.

– Я давно понял: чтобы идти своим путем, нужна независимость от внешних обстоятельств. Ну, для начала хотя бы решить вопрос с куском хлеба и глотком воды…

– Вы, барон, еще молоды, и вам не надо в поте лица зарабатывать на жизнь. А вот я добивался подобной свободы много-много лет! Сами понимаете: жена, дети – надо содержать дом и мастерскую. А теперь я, подобно стрижу, лечу куда хочу.

– Еще вчера, дорогой Бароберо, я грезил создать семью и посвятить свою жизнь любимой жене и детям. Обустроить старый замок, наконец-то порадовать старика-отца. Но, увы, сударь, мне было отказано – и вот я спешу по пыльной дороге в поисках неведомых приключений. Моя любовь оказалась невостребованной – так-то, дорогой друг.

– Барон, не печальтесь. Аморе6 подобна взбесившейся лошади: либо унесет в райские кущи, либо сбросит на острые камни и причинит боль… Поверьте мне, человеку, терявшему семью и вновь нашедшему: семья – это райский сад и для ребенка, и для любящего сердца. А когда человек покидает родные стены, всю оставшуюся жизнь он ищет обратный путь или новый парадизо7. Вам ещё несказанно повезло, что вам выпала любовь – пусть даже несчастная. Она не каждому дается: многие всю жизнь скрипят зубами, гоняются за ней, подобно гончим псам. А она ускользает, будто стрела Амура. Так-то…

– Какие у меня сегодня необычные встречи и разговоры, мастер, если бы вы только знали. Странствовать – значит познавать самого себя.

– Вот и я об этом, но главное – не заблудиться и с пути не сбиться…

Глава 13 «Путь на север»

Пришедшая с севера зима вовсю трепала Драконий град сильными ветрами – как говорится в наших краях, Дед Мороз у ворот тепло уволок. Снег изредка выпадал, ложился то ли белой скатертью, то ли тонким саваном, пару дней держался, ухватившись за мостовую, но солнце или промозглый туман – все робкие старания полуночных туч сводились на нет, и выпавшая небесная материя расползалась каплями и струйками, словно по весне. Но по вечерам все равно ледок хрустел под ногами прохожих, а над крышами домов поднимался дымок из труб – горожане топили камины и печи.

Несмотря на холода, на городской ярмарке слышались крики торговцев, из булочной доносилось:

– Хлеб, горячий хлеб! Лучший хлеб в городе!

Продавцы, торгующие сластями вразнос, перебивали друг друга:

– Сладкие петушки на палочке – прикупи для мамочки!

– Петушки-петушки! Подходи – хватай, деток угощай!

Из бледно-малинового балагана с циркачами доносился крик зазывалы:

– Приходи на выступление силачей! Покажи свою силушку поскорей! Лишь только у нас, всего на один час – бородатая женщина и безбородый мужчина! Проездом в Берлин и Париж – чудо из чудес: лилипут Парис и великан Геркулес! Малыш летает, а силач цепи разрывает!

                  ***

Варвара закупала припасы в дальнюю дорогу. Теперь у нее имелась надежная карета, но вдобавок к ней появились два нежелательных попутчика – Ефим и Сидор. Но деваться было некуда, и она решила приобрести себе верхового коня, чтобы, оказавшись на северо-западе, на краю родной земли, оставить своих странных спутников и уехать за неведомую Печору в одиночку – только с котом и скворцом.

В центре площади собралась толпа и, что-то рассматривая, смеялась и даже время от времени хлопала в ладоши. Больше всего радовались дети: самые отчаянные снимали шапки и кидали их вверх. Принцесса пробралась вперед и увидела странную крякающую утку, которая гуляла по кругу, при этом клевала насыпанное зерно и силилась взлететь, размахивая крыльями. Она казалось совсем обычной, и лишь едва заметные отрывистые движения выдавали, что она, скорее всего, плод умелых рук человеческих. Варя огляделась: на стуле возле шумной забавы сидел пожилой мужчина, закутавшись в яркий шарф и натянув на глаза сиреневый берет. Его черты показались ей знакомыми. Наконец незнакомец поднял утку, когда та вдруг замерла, и принялся заводить ключом свое создание на глазах замеревшей от удивления толпы.