Темная сторона мачехи. Возвращение

Лидия расцеловав зевающих детей, выпрямилась, взошла на подножку подогнанного экипажа и громко сказала – хотя голос ее предательски дрожал:

– Разлюбезные мои подданные, я с вами! Завтра, лишь только часы на ратуше пробьют двенадцать раз, ровно в полдень, я принесу присягу в верности любимому Дракобургу и его народу. Прошу вас расходиться по домам – нам никто и ничего не угрожает! Дракон поклялся победителю не обижать наш город, а рыцари, верные своей клятве, будут охранять наш покой!

В ответ толпа взорвалась криками:

– Так-так!

– Гип-гип-ура герцогине Лидии! Ура-ура!

– Долгие лета герцогине Лидии и дракону!

                  ***

Варя сквозь толпу пробралась во дворец благодаря тому, что впереди шёл Карл. Видя закованного в латы рыцаря, народ бережно расступался; многие осторожно трогали доспехи, радостно крича:

– Виват победителю дракона! Виват спасителю Дракобурга!

Дворецкий как-то странно долго продержал ее в передней, то и дело убегая в покои герцогини. Только Мурзик незаметно юркнул в темный проход и потерялся в анфиладе комнат. Вскоре выяснились неприятные новости: ее покои оказались заняты, а дьяк и кучер после ее якобы гибели отбыли домой, и царевне пришлось ложиться спать прямо в одной из гостиных.

Лидия тем временем, потрясённая до глубины души вечерними событиями, нежданно-негаданно свалившиеся на ее голову, укладывала испуганных детей в постели и «воскресшую из могилы» сестрицу не встретила. Она не желала ее видеть, ибо считала главной виновницей выпавших на ее долю событий, в один миг разрушивших ее семью. Поначалу она даже распорядилась дворецкому выгнать Варю взашей и никогда более не подпускать к дворцу, но в последний момент одумалась. Тем паче рядом с противной гостьей маячил сам барон. А весть о его нежданной победе на проклятой горе, в результате которой крылатое чудовище дало обет никогда в жизни не нападать на соседей, ведал уже весь город.

Утром, не успев как следует напудриться, но успокоившись и взяв себя в руки, Лидия решительно зашла в гостиную, где на диванчике спала Варя, плотно закрыла двери и взялась ее расталкивать:

– Вставай, негодница, хватит дрыхнуть!

– Что случилось, Лидия? – спросила спросонья гостья.

– Я у тебя хочу спросить, что там произошло на твоей горе… Сказывай, сестрица, пока все спят после бессонной ночи и нам никто не мешает, а то к обеду все инстанты городских трепачей будут пестрить рассказами о случившемся. Уж поверь мне, лучше я сама первая напишу…

– Постой, гора-то ваша…

                  ***

Варвара с трудом поведала сестре все с самого начала, с тех самых пор как проникла за стену. Ее лицо то бледнело, как холст, то покрывалось красными пятнами. Иногда Варя умолкала, вытирая слезы краешком пододеяльника: то ей хотелось вскочить и бежать неведомо куда, то – замолчать и никогда не вспоминать об этом. В самом конце своего повествования она укрылась с головой пледом и, как малый ребенок, заревела, уткнувшись в подушку.

Герцогиня внимательно слушала нехитрый рассказ сестрицы, без конца теребя платок со своим вензелем. Слезы то и дело наворачивались ей на глаза, но она сдерживала их, не давая воли поднимающимся чувствам. Когда наконец повествование о злоключениях на Молочной горе закончилось, Лидия обняла сестру и, более не желая лгать или недоговаривать, повинилась:

– Прости меня, Варенька. Но, я не могла тебя вызволить с горы, прочтя твое письмо. Я и раньше догадывалась, что на Молочной горе происходит что-то неладное. Но идти браниться с Гербертом я не могла – хотя бы ради моих крошек! Когда ты выйдешь замуж и у тебя появятся свои дети, ты поймешь, о чем я говорю. Герцог просто-напросто отослал бы меня к отцу или, что еще хуже, состряпал бы обвинение в заговоре и заточил в темницу на вечные времена. На той окаянной пудре держалось благополучие нашей семьи, всего герцогства. Ты не смотри, что они все культурные и милостивые: как только дело касается их кошелька, они кого угодно со света сживут и не пожалеют.

– Я так и думала. Поверь, я не осуждала тебя, но мне было очень мучительно от одной мысли, что я там застряла на всю жизнь.

Герцогиня глубоко вздохнула и приложила платок к глазам:

– Спасибо тебе, милая… Но как я теперь жить – совесть замучает.

Варя поднялась с дивана и потихоньку принялась одеваться, не глядя на сестру:

– Вот как всё во взрослой жизни случается: родной отец тебя гонит за тридевять земель из-за мачехи, которая утверждает, что любила твою мать, а родная сестра вдруг становится недругом. На что же полагаться, во что верить, Лидия, если куда ни кинь – всюду ложь и измена?

– Не ведаю, Варя. Этого мне, видно, не понять. Я еще верю в семью, но давным-давно плыву по течению, как и все вокруг. Я не боец, как ты…

– А мне, стало быть, надобно рассчитывать только на друзей-товарищей. Коих у меня, правда, кот наплакал.

– Ты имеешь в виду барона Карла?

– Его в том числе.

– Так он, судя по всему, влюблен в тебя по уши и побежит за тобой хоть на край света! Лучшего защитника тебе не сыскать: богат, красив, мужественен, даже дракона победил. Правда, все это будет до тех пор, пока ты ему не наскучишь или не станешь надоевшим блюдом под названием «супруга», от которого иногда подташнивает. А ты сама-то полюбила его? Он хотя бы тебе симпатичен?

– Скорее мил как добрый товарищ, а не любимый. Я еще не ведаю, что такое любовь, потому и не хочу замуж и даже не думаю об этом.

Лидия вскочила и принялась решительно ходить по покоям, покусывая указательный палец и едва не опрокинув вазу.

– Вот так дела! Это меняет дело! Стало быть, я после принятия клятвы перед народом, став полновластной хозяйкой города, немедля велю палачу отрубить буйную голову твоего барончика – за то, что он избавил от цепей этого ненормального Змея Горыныча.

Варя побледнела от слов сестры и вспыхнувшего гнева:

– Лидия, ты что такое говоришь? Его вчера на улицах народ чествовал как героя-освободителя. Он ведь спас не только меня, но и рыцарей Молочной горы. И потом – согласятся ли с тобой судьи?

– Не согласятся – велю заодно казнить их. Я теперь правительница или нет? Сама решаю, кому жить, а кому умереть.

– Так недалеко и до бунта, сестрица. Поразмысли хорошенько: вчера все заборы обклеены исписанными инстантами, все подходили и читали. Так они вчера всем скопом и собрались на площади, быстро списавшись в своих лубках…

Лидия рухнула на диван и разрыдалась. Сквозь слезы и всхлипывания доносилось:

– Проклятая инстанта – ничего не утаишь и не спрячешь от чужих глаз и грязных рук. А твой, подлец усатый, загубил под корень жизнь моего ненаглядного Герберта. Кто он ныне – ловец кроликов? Даже пекарем быть почетнее, чем охотником за ушастыми шалопаями. А твоя толпа, запомни раз и навсегда, она такая: сегодня носит героя на руках и смотрит ему в рот, а завтра самолично, за волосы, притащит на последнее свидание с палачом – и еще напридумывает таких историй, что волосы встанут дыбом.

Варя не сдавалась:

– Пусть так, но я все равно буду упираться. И окажусь с теми, кто добросердечен и стоит за правду. С ними, как я поняла, не пропадешь.

Наконец герцогиня успокоилась и, вытерев слёзы, снова обняла сестру:

– Ты разумница. Не смотри на меня – я же обычная баба, хоть и в короне герцогини, и хорошо знаю свои пределы. Я не выйду за него. Но посчитаюсь со всеми: во-первых, отомщу ненавистному барону, во-вторых – всем этим рыцарям-неумехам, что поддержали ненасытного дракона и Серебряного капитана, будь он неладен. Подлые бунтовщики должны умыться своей кровью на плахе! Я добьюсь этого, чего бы мне это ни стоило – меня трясет от одной мысли, что мой супруг не отомщен. Вот посмотри на мои руки…

– Но именно они сделали тебя правительницей герцогства, а не выкинули вслед за мужем из дворца. Ты могла сейчас варить похлебку из полбы с крольчатиной, а твои детки собирали бы хворост по лесу и ставили петли на кроликов. Сегодня ты сядешь на трон Дракобурга, а твои сыновья, если вырастут в приличных людей, унаследуют все земли. Никто, слышишь, не единая душа, больше не станет потакать тобою и без тебя принимать важные решения. Твоя власть выбралась на божий свет из детских комнат и кухни – ты стала владелицей всей страны и самой себя. Вот и твори добро, а не зло, как учила наша мать и няня…

Лидия снова рухнула на кресло и закрыла пунцовые щёки холодными ладонями. Ее волосы с проседью выбились из-под платка и теперь неровными локонами свисали, закрыв лицо. Наконец она пришла в себя и спросила:

– Ты так считаешь? Будь он неладен, этот Герберт… забыть о нём?

– Видимо. Послушай, ты преданна ему и останешься его супругой до конца. Нужно хранить верность венчанному супругу, но самой не надобно становиться преступницей. Когда вырастут дети, ты все им оставишь и сможешь уйти к нему, чтобы до скончания дней быть вместе.

– Верно, сестрица. Так я и скажу детям. А там будь что будет…

– Я видела вчера твою армию. Где преданные слуги и дружки герцога, где его родня? Они разбежались кто куда при первом звоне клинков бунтовщиков. Городские богатеи продадут тебя с потрохами кому угодно за маломальское избавление от налогов и податей. На кого ты обопрешься? Кто встанет горой за тобой?

– Не знаю… Я не думала об этом.

– Простят ли рыцари и горожане задуманные тобой казни – не ведаю. Я уеду, чтобы не видеть насилия, но, боюсь, следом за ними ты сама вскорости отправишься на рандеву к заплечных дел мастеру.

– Я буду думать. Ты открыла мне глаза. Я, видимо, зря вспылила… но на всякий случай попроси барона поскорее убраться из города куда подальше. Я вознагражу его, но после могу и не сдержаться – я же всё-таки женщина…

– Непременно, ваше высочество.

– А я прикажу немедля освободить твои комнаты – располагайся там или выбери себе другие апартаменты. Родня муженька, набив карманы золотом, всю ночь съезжала из дворца: они уже на границе, видимо за гроши продают или бросают свои экипажи и бегут в Поморье. Теперь здесь хоть шаром покати – дети с утра играют в опустевших покоях в кожаный мяч…

– Благодарю тебя, Лидия. Мне бы хотелось перезимовать у тебя, милая сестрица, а весной я вернусь домой.

– А как же те проклятые гусли-самогуды? Дракон выполнил твою просьбу? Они у тебя? Покажи!

– Конечно, нет, сестрица. Кругом я слышу только пустые обещания… Они упрятаны среди далеких болот.

– Вот как… Свыкайся, малышка. Я тоже в юности была такой – видно, так нас матушка воспитала, царство ей небесное и вечный покой.

– Отчего так, сестра? Посмотри, пока дети маленькие, они такие добрые, внимательные, щедрые и честные. Куда все это улетучивается, словно и не бывало? Как будто перед едва повзрослевшими ребятами является какое-то наваждение из темной преисподней и меняет им сердце. И на век околдованные, они оборачиваются совсем другими – частенько схожие с упырями, со скрягами и предателями. Особенно мы, девчонки, этим грешим…

– Кто знает, какая загадочная сила ломает нас, как сухие прутья. Я ведь, когда вышла замуж и оказалась в Дракобурге, всю новоиспечённую родину посчитала своим семейством и всем горожанам помогала, как могла. Только хитроумные обыватели, узнав об этом, принялись без зазрения совести пользоваться этим! Мало того, они потешались надо мной за моей спиной, выставляя меня деревенской простушкой и сумасшедшей. А ведь я была готова им отдать последнею рубашку да раздать последние гроши нищим… В конце концов, как видишь, я плюнула и приняла правила этой скотской жизни, как какого-то ярмарочного представления. Вот до сих пор и играю – а с сегодняшнего дня даже в главной роли.

– Да, стало быть, какой вокруг нас мир, такой перед глазами и образец… Но есть же люди, что не поддаются темному мороку или неведомому заклятию. Они как-то находят силы противиться злу.

– Не ведаю. Но может быть, именно благодаря этим немногим смельчакам мир и держится?

Варя сжала кулаки и закивала:

– Я не сойду с пути, чего бы мне это ни стоило.

– Что уж там говорить: наша сестрица Ксения, выйдя замуж в туманный Альбион, в один момент переменилась – даже разучилась говорить по-русски, а на мои письма отвечает по-латыни. Стыдно ей, видите ли, быть дочерью царя Власа и царицы Ирины из далекой северной страны. Лучше позабыв родовые корни, как перекати-поле скитаться по зловонным местам. А у них там мужики с красными рожами от выпитого джина и мочатся где попало – вот и вся культура.

– Я потому и не хочу задерживаться за границей. Тут все для меня чужое, хотя порой и интересное, а там – все свое, родное. Дома много дел и забот, и кто-то должен их делать.

– Может, тебе удастся, Варя, что-то сдвинуть с мертвой точки… что мы, сёстры, к старости не обернёмся в старух, более походящих на ядовитых змей и скорпионов, что пудрами и румянами замазывают свои сердитые морщины. Когда вчерашние красотки до последнего вздоха жалят без разбора каждого встречного-поперечного, словно мстят роду человеческому за свою никчемную жизнь…

                  ***

В полдень на городской площади перед ратушей, заполненной вместе с прилегающими улицами радостными горожанами, после двенадцатого удара часов герцогиня Лидия была провозглашена городскими старшинами и архиепископом владычицей страны до совершеннолетия детей. Она торжественно поклялась на Библии блюсти все законы и древние обычаи герцогства, после чего долго-предолго на колокольнях трезвонили колокола и в небо выпускали белых голубей…

Дошла очередь и до виновников произошедших событий, чьи имена, не переставая, слетали с уст горожан и второй день не покидали их инстанты. Барон Карл Готенбурген и принцесса из северной Рутении Варвара за свои труды и подвиги торжественно объявлены «Избавителями Отечества» – с вручением позолоченного меча рыцарю и колье с брилиянтами царевне. А дракон Молочной горы впервые в истории был провозглашен жителями Дракобурга «Отцом Отечества».

Жители украсили дома гербами и флагами, цветами и просто веточками сосны или ели. К вечеру на улицах накрыли столы для угощения гостей, куда мог присесть любой желающий. Малышня с медовыми петушками на палочках, что потешные арлекины раздавали детворе подле дворца, шумно носилась среди взрослых. То тут, то там играли шарманки, кукольные театры без остановки показывали комедию за комедией для нарядной публики, а через площадь от ратуши до собора был натянут канат, по которому, балансируя, спешили гимнасты в ярких трико под песни радостных цыган…

Мало кто смотрел в ночное небо, где вскоре одинокая луна несколько раз скрывалась не за тучами, а за огромным змием-летуном, впервые за долгие годы кружившим над своим городом, павшим, как спелое яблоко, к его ногам.

                        ***

Придя в себя после стольких событий, Варя с удовольствием вернулась к привычным заботам. Прихватив самокат и загодя попросив дворецкого завести до упора все его пружины, она помчалась в центр, не разбирая дороги. На площади она налетела на лавочника с товаром, переходящего дорогу, после – на молочницу и даже пришлось оплатить разлитое по ее вине молоко, и в конце концов врезалась со всего маха в барона, раздававшего автографы набежавшей детворе.

– Ваше величество, вы куда летите?

– Простите, дорогой Карл. Хотела всего лишь выпить чашечку кофе!

– Во дворце закончились кофейные зёрна?

– Нет, но тут интереснее.

– А можно я с вами покатаюсь на вашем двухколесном коне и попью кофе?

– С удовольствием! Правда, вдвоем нельзя ездить на самокате – нас арестует полиция.

– Тогда я возьму всю вину на себя.

– В таком случае прошу ко мне на борт.

Карл с опаской встал рядом с Варей.

– Сразу почувствовал себя мальчишкой.

– Держитесь покрепче, барон.

Самокат чуточку заскрипел, поднатужился всеми пружинами и помчался дальше, наматывая круги по площади подле ратуши.

– Поберегись! – кричал усатый рыцарь, а бьющий в лицо ветер развевал рыжие волосы царевны.

                  ***

На следующий день Варвара прибыла на празднество, устроенное в честь новой правительницы, в легком белом платье. В девичью косу были вплетены жемчужные нити, а на шее блистало недавно преподнесённое рубиновое колье. Оно напоминало огненный цветок из волшебной страны, слегка подернутый изморозью из бриллиантов. Воздушной походкой феи, как говорят в герцогстве чопорные эстеты, принцесса поднялась на второй этаж в огромную залу для балов. Как только музыканты взялись за смычки и заиграла музыка, она закружилась на месте, не в силах удержать себя. А когда принцессу на танец пригласил усач-барон, они мило раскланялись друг другу, и Варя закружилась по паркету, словно заведенная игрушка, скользя белоснежной юлой мимо громадных зеркал, где отражались пёстрые наряды гостей и музыкантов. В конце концов Карл под громкие удары каблуков припал на одно колено перед зеленоглазой красавицей и, не отводя от нее блестящих глаз, несколько раз обвел ее по кругу, словно беря ее под свою защиту.

Наконец пришло время передохнуть, и Варя, утомившись, присела на краешек стула, чтобы перевести дух. Рядом расположился раскрасневшийся Карл. Он нагнулся и принялся шептать:

В полной силе было лето;

В блеске солнечного света

Вся земля в цветы одета;

Сердце билось без запрета1…

– Как вам такая высокая поэзия?

Отдышавшись, Варя наклонилась и прошептала:

– Барон, великолепно. Кроме вас мне еще никто не читал стихов. Но, послушайте меня, пока нас никто не слышит.

– Я в вашем распоряжении.

– Вы знаете мое доброе расположение к вам, потому советую вам спешно покинуть город. Немедля возвращайтесь домой.

– Вафна2! Вафна! Что стряслось, ваше величество? Вы не желаете меня видеть? А как же вечерние катания на одном самокате по парку? Я надеялся, мы вместе с вами будем вести общую инстанту! У нас станет много подписчиков, я тут присмотрел одного художника…

– Ах, дорогой Карл, посмотрите на мою сестру: видите, какие у нее грустные глаза – она все еще тоскует по Герберту. Между нами говоря, она считает, что вы виновны в ссылке ее супруга. Так что вам лучше не испытывать судьбу и поскорее оставить Дракобург.

Поправив усы, кавалер выпал:

– Тогда я хочу прямо сию минуту, немедля, попросить вашей руки и сердца. Станьте моей невестой, обручимся и вместе оставим этот ненавистный город! Надеюсь, вы достаточно хорошо меня узнали за прошедшее время. На меня всегда можно положиться – я не подведу.

Варвара вся вспыхнула от неожиданного предложения:

– Дорогой Карл, мое сердце видит в вас верного друга, но, увы, совсем не жениха. Да и, если сказать честно, я еще даже не думала о замужестве. Вы знаете, какая мне вскоре предстоит дальняя дорога…

– Значит, вы отвечаете мне «нет».

– К сожалению, я вам – самому благородному рыцарю на земле – скажу «нет».

– О горе мне, горе… Мое сердце на веки вечные разбито вдребезги…

– Прошу вас, потише, Карл, на нас с вами уже оборачиваются все гости.

Барон резко поднялся и, ища глазами выход, заговорил:

– Домой, домой! Скорее домой! Прощайте, Барбара, мое сердце не железное и может разорваться. Я немедля, на веки вечные, покину вас…

– Простите меня барон, но я не желала вас обидеть своим ответом. Вы мой друг…

Усач, повернулся, зазвенел шпорами и, прикрывая глаза, стремительно вышел из зала, бесцеремонно задевая танцующие пары…

                        ***

– С вами все в порядке, ваша светлость? – спросил Ян, заметив, что Варя осталась без кавалера и загрустила. – Надеюсь, ясновельможный пан – победитель дракона – не разобидел вас.

– Да вы что, он всегда сама любезность. Карл – замечательный друг.

– Панна Бася, вы всегда можете рассчитывать на мою помощь, да и всех рыцарей Молочной горы. Мы сегодня с друзьями основали рыцарское братство Молочной горы. Ведь немало лет, проведенных вместе, так сказать, бок о бок, сплотили нас навсегда, и мы дали клятву всю свою жизнь помогать бедным и слабым.

– Какие вы молодцы, я очень рада за вас.

Ян довольно улыбнулся. Перед балом он посетил цирюльника, где провел не один час. Затея удалась: тщательно побритый и постриженный, он больше не напоминал заросшего шерстью бурого медведя, а скорее походил на богатыря, вернувшегося в стольный град после долгой службы на степной заставе.

– Эх, сколько лет я был лишен такого приятного общества. Надеюсь, что теперь наверстаю упущенное. Я тут даже вспомнил все танцы, которым в юности учился в Кракове.

– Так идите и развлеките мою сестру – просто пригласите ее на танец, а то она горюет, что потеряла надежную опору в жизни.

– Пригласить прекрасную герцогиню? А разве это дозволительно?

– Узнайте. Как у нас дома говорится: клин клином вышибается…

                        ***

Лишь только рассвело и птицы за окном, в кронах лип, подняли привычный галдёж, как барон вместе с оруженосцем и слугами оставил ставший в один момент ненавистным Дракобург. Как только рыцарь очутился в седле и взял в руки поводья, он принялся спрашивать сам себя – куда ему ныне держать путь и, главное, зачем. Но как он ни копался в хаосе мыслей и желаний, ответа всё не находил.

За городскими воротами барона караулил еще совсем по ночному темный лес. По-осеннему промозглый туман дерзко проникал под латы и становилось по-зимнему зябко. За спиной в бледной дымке осталась легендарная Молочная гора – вместе с покорённым драконом и несбыточными мечтами о свадьбе на варварской принцессе. Радовало лишь то, что как ни крути, он совершил свои собственные рыцарские подвиги: освободил из темницы принцессу, победил дракона… пускай найдется еще хоть один такой смельчак во всей Европе.

– Куда держим путь, господин барон? – спросил старый слуга, прервав мысли хозяина.

– О, Генрих, куда глаза глядят.

– «Куда глаза глядят» – это город или страна? Я не знаю туда дороги.

– А кто ж его знает…

Вокруг тракта, в еще спящих деревнях, лаяли собаки, и кое-где уже вовсю горланили петухи, объявляя новый день с его заботами и тревогами. Пастух в рожок принялся собирать сельское стадо, и звуки жалейки разносились по округе. Рассветало. В клочьях тумана барон впереди приметил идущую женщину, закутанную в длинный темно-вишневый плат. Что-то вдруг толкнуло Карла, и он, обгоняя незнакомку, едва коснулся ее плеча и робко спросил:

– Госпожа, простите за мою бестактность, но куда вы в одиночку держите путь в такую рань?

– Я иду в храм, – ответила дама и на миг подняла на всадника свои миндалевидные глаза. Бросив взгляд, она слегка улыбнулась одними губами, словно встретила старого знакомого или долгожданного гостя.

– Давайте, я вас подвезу – у меня имеется в запасе свободная лошадь под седлом.

– Благодарствую, рыцарь. Сейчас редко встретишь подобную учтивость, но я уже пришла. А вот вам следует спешить…

Карл натянул поводья и остановил коня:

– Но куда? Принцесса, которую я люблю, отказалась выйти за меня замуж. Дракон с Молочной горы даже не стал со мной сражаться. Меня вчера в Дракобурге нарекли «Избавителем Отечества», но я вынужден, как вор, под покровом темноты бежать из города. Я в отчаянии – верно, я никому не надобен.

Незнакомка вновь подняла на всадника глаза и тихо заметила:

– Нельзя открыть дверь в чужой сад своим ключом. Но, как известно, барон Готенбурген-старший давным-давно ожидает вас подле камина – непременно согрейте старика. А еще одна прекрасная дева, которую вы, надеюсь, спасёте, вырвав из лап разбойников, далеко-далеко на востоке томится в неволе, в Брынских лесах…

– Чудно все это… и беседа наша посреди дороги…

Незнакомка тем временем накинула на лицо платок, укрываясь от пыли, поднятой копытами лошадей, так что стали видны лишь глаза и брови, и замерла на месте, пропуская вперед всадников. Поворачивая в обратную сторону, она промолвила:

– Спешите: долог путь к дому, всё – только в ваших руках.

– Но кто вы, госпожа? – оглядываясь, крикнул Карл.

Но собеседница безмолвствовала.

– Мы еще встретимся? – спросил он.

Из-за дорожной сутолоки, поднятой подоспевшими слугами, барону будто донеслось:

– Беспременно…

Проехав пару сотен шагов, он оставил своих спутников и галопом пустился назад – к тому самому ручью, где повстречал загадочную незнакомку. Но там уже никого не оказалось. Ничто не напоминало о недавней встрече – лишь среди дорожной пыли лежала только что срезанная бордовая роза, невесть откуда взявшаяся на утренней дороге. Карл огляделся по сторонам – ни души, нет даже поселян, что могли затемно спешить в город продавать цветы из своих садов, и запросто обронить цветок.

Он слез с лошади, поднял нежный бутон и, поймав первые солнечные лучи, пробившиеся сквозь кущи деревьев, принялся рассматривать находку. Среди лепестков еще сияли капельки росы – то ли как слёзы, то ли как алмазы, что привозят купцы с Востока. Свежий аромат цветка кружил голову: