Агроном. Железо и Известь. Книга 1

Утро в Утесе началось не с пожара, а с рвоты. Первыми заболели дети. Животы скрутило судорогой, жар, понос. К обеду слегли старики. Вода, которую считали даром земли, стала ядом. Староста Ярополк смотрел на мутную жижу в ведре. Он понимал, что произошло. — Трупы кинули, — констатировал он. — Колодец теперь чистить неделю. А воду брать — из реки, под стрелами этих болотных крыс.

Так начался "Круг Мести". Охота была забыта. Рыбалка была забыта. Вместо того чтобы делать запасы на зиму, сушить грибы и солить мясо, мужчины обеих деревень играли в войну. Это была не битва армий. Это была грязная, подлая грызня.

В лесу расставили капканы. Но не на зверя, а на человека. Грибники и бабы, пошедшие за хворостом, возвращались с пробитыми ногами или не возвращались вовсе. На опушках сидели «дозоры» — по два-три мужика с топорами, дрожащие от холода и страха. Они шарахались от каждого шороха, готовые зарубить хоть зайца, хоть соседа.

— Батя, давай на них навалимся всей силой! — горячился Борислав (тот самый, что убил Мико). — Перебьем и дело с концом! — Дурак, — отвечал Ярополк, глядя на пустой стол. — У нас половина мужиков дрыщет от гнилой воды. А другая половина боится нос высунуть. Кто воевать будет? Бабы?

Поля стояли неубранными. Зерно, перезревшее, осыпалось на землю. Репа гнила в бороздах под осенними дождями. Никто не решался выйти в поле — открытое пространство простреливалось из луков с обоих берегов. По ночам слышался плач голодных детей. В Пади ели остатки сгоревшего зерна, смешанные с золой. В Утесе пили кипяченую дождевую воду и варили кору.

— Надо мириться, — робко предложила жена Драгана, баюкая больного внука. — Мириться? — взревел Драган. — С детоубийцами? Я лучше землю грызть буду, но не поклонюсь!

Это было безумие. Коллективное самоубийство, растянутое во времени. Они ослабли. Взгляд у мужчин стал тусклым, затравленным. Собаки, которых нечем было кормить, разбежались или были съедены. Деревни, которые веками стояли крепко, как дубы, превратились в гнилые пни. Изнутри их точил червь ненависти. Снаружи их добивал голод.

Они перестали выставлять дальние дозоры. «Кто к нам придет? Кому мы нужны, нищие и больные?» — думали они. Весь их мир сжался до узкой полоски реки, где сидел Враг. Они не смотрели на лес. А Лес смотрел на них.

На холме, в километре от Утеса, в густом ельнике, сидел человек. На нем была кольчуга, ржавая, но крепкая. На плечах — плащ из шкуры медведя. Его звали Рагнар. Он жевал вяленое мясо (не собачатину, а добрую говядину, отнятую у торгового обоза) и наблюдал за суетой внизу. Он видел дым. Слышал крики. Видел, как крестьяне ползают по грязи, боясь поднять голову.

— Глупые овцы, — усмехнулся Рагнар, вытирая жир с губ. — Они сами себя постригли. Нам осталось только шкуру снять. К нему подошел другой разбойник, с кривым носом и сарматской татуировкой на щеке. — Командир, там тихо. Они с голоду пухнут. Брать будем? — Будем, — кивнул Рагнар. — Но не сейчас. Пусть еще пару дней кровь пустят. Пусть устанут так, что топор поднять не смогут. Волки не торопятся. Волки ждут, когда лось упадет на колени.

Он откусил еще кусок мяса. Внизу, в долине, люди продолжали убивать друг друга из-за забытых обид, не замечая, что нож мясника уже занесен над их шеями.

Глаза из леса

Лес умел хранить секреты, но запах десяти немытых мужских тел скрыть было трудно. К счастью для этих десятерых, ветер дул с реки, унося их дух в чащу, где обитали только медведи да лешие.

Рагнар сидел на поваленном стволе векового дуба, который буря вывернула с корнем еще при прадедах нынешних вождей. С этой точки, скрытой лапником елей, открывался идеальный вид на муравьиную возню в долине.

Он был не стар, но его лицо напоминало старую кожаную подошву — всё в трещинах морщин и белых штрихах шрамов. Один глаз чуть косил — память о ударе кистенем под Виндобоной. Рагнар не был ни римлянином, ни германцем, ни сарматом. Он был псом войны. Он родился где-то в Скандинавии, юность провел, гребя на ладье данов, зрелость — в наемных когортах Рима, охраняя границы, которые сам же презирал. Когда Рим перестал платить серебром и начал платить обещаниями, Рагнар забрал свою плату сам — вырезав палатку интенданта — и ушел в леса.

— Долго они еще будут плясать? — проворчал голос за его спиной.

Это был Батраз. Осетин-алан, с выбритым черепом и татуировкой змеи на шее. Он точил кинжал, монотонно проводя камнем по стали: шшик-шшик-шшик. Звук действовал на нервы, но Рагнар терпел. Батраз был лучшим разведчиком в этой дыре.

— Пусть пляшут, — Рагнар сплюнул жесткую жилку вяленого мяса. — Чем больше они машут топорами сейчас, тем меньше сил у них будет поднять руки, когда мы придем.

Он обернулся к лагерю. «Лагерем» это можно было назвать с натяжкой. Просто яма в овраге, где пятнадцать мужчин грелись друг об друга и о небольшой бездымный костер. Сброд. Пена, которую война выплеснула на берег.

Вот Гунтер и Клаус. Два брата-германца из племени Херусков. Огромные, рыжие, тупые как валуны, но послушные. Они дезертировали из вспомогательного легиона, прихватив с собой лорики хамата (кольчуги) и привычку рубить все, что ниже их ростом. Вот Ждан. Местный, славянин. Убил своего отца по пьяни, сбежал в лес и прибился к стае. Он знает тропы. Он знает язык. Он ненавидит своих бывших соплеменников сильнее, чем чужаков. Вот Скорпион. Никто не знал его имени. Бывший гладиатор из Дакии? Или беглый раб с галер? Он был покрыт шрамами от кнута, молчал и умел убивать голыми руками.

Всего пятнадцать. Против двух деревень, где было под сотню мужиков. Математика самоубийц? Нет. Математика волков.

— Гляди, — Рагнар указал грязным ногтем вниз. — Видишь, у того сарая? Двое из Утеса караулят. Спят на ходу. Топоры валяются в траве. А вон, за рекой, бабы воду из лужи черпают, потому что к реке боятся подойти.

Батраз ухмыльнулся, пробуя лезвие пальцем. — Овцы. — Хуже. Овцы сбиваются в кучу, когда видят волка. А эти... Они кусают друг друга за задницы, пока мы точим ножи.

Для Рагнара крестьяне внизу не были людьми. Это был «ресурс». Как грибы в лесу. Они вырастили зерно, выкормили свиней, наткали полотна. Но они не заслужили владеть этим, потому что забыли главный закон: железо важнее хлеба. У Рагнара не было бога. Тор? Марс? Перун? Чушь для дураков. Его богом была Дисциплина. Его пятнадцать головорезов не пили, пока он не разрешит. Они спали вповалку, но вскакивали от щелчка пальцев с оружием в руках. Они умели держать строй — римскую «стену щитов» — даже в буреломе. Крестьяне с вилами против профессионалов, прошедших мясорубку Империи? Это будет не бой. Это будет забой скота.

— Клаус! — негромко позвал Рагнар. Один из германцев поднял лохматую голову. — Проверь тетивы. Влажно сегодня. Если у кого жила лопнет в бою — сам кишки выпущу на замену. — Яволь, командир, — буркнул верзила, проверяя натяжение тяжелого лука.

Ждан, сидевший у огня и обжаривающий крысу (с едой было туго, это мотивировало лучше любых речей), поднял глаза: — А бабы? — Бабы будут, — кивнул Рагнар. — Но потом. Сначала дело.

Он снова посмотрел вниз. В деревне "Орлиный Утес" кого-то хоронили. Женский плач долетал даже сюда, на вершину холма. Смерть уже ходила там, внизу, готовя для них стол. Эти люди ослабили друг друга. Отравили воду. Сожгли защиту. Они сами открыли ворота, просто еще не поняли этого.

— Ждем ночи, — решил Рагнар. — Ночи темные, новолуние. Ждан поведет к Утесу с тыла, там, где частокол прогнил. Гунтер, Клаус — на вас ворота. Подпираем колами, чтобы не выбежали сразу. — А Падь? — спросил Батраз. — А Падь подождет до утра. Пусть смотрят, как горят соседи. Может, еще и помогут нам тушить... своей кровью.

Рагнар вынул из ножен меч. Это был римский гладиус, короткий, функциональный, лишенный украшений. Сталь была темной, матовой, чтобы не блестела на луне. — Готовьтесь, псы. Завтра мы будем есть свинину и спать на перинах. А они будут кормить червей.

Глаза из леса закрылись на секунду, чтобы отдохнуть перед резней. В лесу стало тихо. Только внизу, у реки, две деревни продолжали свой безумный, самоубийственный танец вражды, не зная, что музыка уже кончилась.

Ночь длинных ножей

Самой страшной была тишина. Не та, что стоит в пустой церкви, а тяжелая, ватная тишина спящего в напряжении поселка. «Орлиный Утес» спал вполглаза. Дозоры мерзли у реки, вглядываясь в туманную полосу воды, ожидая, что подлые «жабы» снова поплывут с ядом или факелами. Они смотрели вниз. Никто не смотрел назад, в лес.

Рагнар поднял кулак. Жест был виден в бледном свете звезд лишь на мгновение, но отряд замер. Они стояли у самого частокола с тыльной стороны. Там, где бревна подгнили и покосились, где хозяева поленились заменить труху, занятые склоками. Ждан, предатель из местных, указал на узкую щель. — Здесь свиньи пролезают, — шепнул он. — И мы пролезем.

Первым пошел Скорпион. Беззвучный, как змея. В его руке тускло блеснул кривой кинжал. За стеной послышался шорох, похожий на вздох ветра. Часовой — сонный парень в тулупе — даже не понял, что умер. Удар в основание черепа, мгновенный паралич, рука, зажимающая рот. Тело мягко осело в грязь.

Рагнар проскользнул следом. Деревня открылась перед ними, как незащищенное брюхо. Избы стояли тесно. Соломенные крыши свисали низко, сухие, как порох. Люди экономили дрова, обкладывая завалинки сеном. Идеальное топливище.

— Четыре угла, — прошептал Рагнар. — Ганс, Клаус — левая сторона. Ждан, Батраз — правая. Факелы не зажигать, пока не займете позиции. Увидите искру — бейте.

Разбойники, профессиональные убийцы, для которых ночная резня была рутиной, растеклись по темным улицам. Они не лязгали оружием. Они двигались, прижимаясь к стенам сараев, обходя пятна света. Им не нужно было драться. Им нужно было создать Ад.

Прошло пять минут. Рагнар стоял у дома Старосты Ярополка. Он достал кресало. Сухая пакля, пропитанная жиром, вспыхнула мгновенно. Рагнар швырнул огненный ком прямо под крышу. Пламя лизнуло солому, радостно затрещало и рванулось вверх. В ту же секунду вспыхнули огоньки с трех других сторон деревни.

— ПОДЪЕМ!!! — заорал Рагнар голосом, от которого лошади приседают на задние ноги. — ГОРИМ!!!

Крик разбил сон. Деревня взорвалась паникой. Люди выбегали на улицу в чем мать родила. Они видели огонь. Их первый инстинкт — спасать, тащить ведра, выводить скот. Они не брали топоры. Они хватали детей и баулы с добром. Они думали, это пожар. Случайность. Или диверсия соседей.

Они не знали, что на пороге каждого третьего дома уже стоит тень с мечом.

— Руби! — рявкнул Клаус, взмахнув топором. Первый крестьянин, выбежавший с ведром, получил лезвие в грудь. Он упал без звука, обливаясь водой и кровью. Резня началась.

Это была не битва. В битве есть две стороны. Здесь была бойня. Волки ворвались в овчарню. Разбойники действовали парами. Один бьет выбегающего, второй страхует. Мужики, спросонья, ослепленные огнем и дымом, метались по дворам. Они кричали имена жен, звали на помощь. Их резали. Холодно, экономно. Удар под ребро, шаг в сторону. Следующий.

Староста Ярополк выбил ногой дверь горящей избы. Он выскочил на крыльцо, держа в руке старый меч. Его седая борода развевалась на горячем ветру. Он увидел Рагнара. Человека в железной чешуе, который стоял посреди ада и улыбался. — Соседи! — взревел Ярополк. — Бейте гадов! Они с тыла зашли!

Староста кинулся в атаку. Он был крепок для своих лет, но он был крестьянином. Рагнар даже не вынул руки из-за пояса. Он просто чуть отклонился. Скорпион, тенью возникший за спиной Ярополка, перерезал ему сухожилие под коленом. Старик рухнул. Меч выпал из ослабевшей руки. Рагнар подошел и наступил сапогом ему на грудь.

— Не соседи, старик, — сказал он спокойно, глядя, как к горлу Ярополка приставляют нож. — Гости.

С другой стороны улицы донесся вой. Борислав, охотник, тот самый, что начал эту войну, выпрыгнул из окна своего горящего дома. Он держал рогатину. Он успел понять, что происходит. — Батя! — заорал он, видя поверженного отца. Борислав рванулся вперед, насаживая на рогатину одного из наемников (тот зазевался, грабя труп). Наемник захрипел, умирая. — Крови!!! — ревел Борислав, круша всё вокруг себя в припадке берсерка.

Но против лома нет приема, если нет приема. Батраз метнул аркан. Веревка обвила шею Борислава. Аланский наездник, знающий толк в ловле людей, дернул. Борислав упал, хрипя и хватаясь за горло. Ждан тут же прыгнул сверху, оглушив его рукоятью топора. — Этот крепкий, — оценил Ждан. — На рудниках дорого купят. Вяжи.

Огонь пожирал деревню. Крыши рушились, поднимая снопы искр в черное небо. Запах горелого мяса — свиного и человеческого — был невыносим. Крики затихали. Оставался только плач женщин и треск дерева. Остатки защитников, согнанные в кучу у единственного уцелевшего колодца, бросали вилы и падали на колени. Они были измотаны неделями голода и страха перед соседями. У них не было сил драться с профессионалами.

Рагнар прошелся вдоль строя перепуганных, плачущих людей. Огонь плясал в его глазах. Он увидел старика Ярополка, которому вязали руки. — Мы ждали их с реки... — шептал староста разбитыми губами, глядя на горящий Утес. — Мы смотрели на воду... Мы выставили посты там...

Рагнар рассмеялся. Это был лающий, отрывистый смех, похожий на кашель. Он наклонился к лицу поверженного вождя. — Вы смотрели на реку, потому что там были ваши враги по глупости. А смерть — она как воздух. Она везде. Она заходит в спину, пока ты грозишь кулаком зеркалу.

Он выпрямился и махнул рукой в сторону пылающих домов. — Заканчивайте. Мужиков, кто цел — в колодки. Баб — в круг. Детей не трогать, пока сами не сдохнут. Он повернулся к другому берегу реки, где, как он знал, жители "Бобровой Пади" уже проснулись и видели зарево. — А теперь... пусть вторые порадуются. Пусть думают, что боги покарали вас. Они откроют ворота сами.

В ночи, озаренной пламенем уничтоженного рода, Рагнар выглядел как демон, пришедший собрать жатву глупости. "Ночь длинных ножей" только начиналась.

Падение Пади

Зарево над "Орлиным Утесом" было похоже на рассвет, взошедший не с той стороны света и слишком рано. Огненный столб рвал ночное небо, отражаясь в черной воде реки дрожащими, кровавыми полосами. Искры летели через воду, как светлячки, но тонули, не долетая до левого берега.

Жители "Бобровой Пади" не спали. Вдоль низкого частокола, прилипнув лицами к щелям, стояла почти вся деревня. Мужики в накинутых на плечи овчинах, бабы, закутанные в платки, дети, выглядывающие из-за материнских юбок. Их лица, освещенные отблесками далекого пожара, выражали не ужас. Не сочувствие. Не желание помочь. На них была написана чистая, незамутненная, мстительная радость.

— Горят! — сипло выкрикнул Драган, староста Пади. Он стоял на смотровой вышке, сжимая в руке кружку с брагой. — Глядите! Крыша Ярополка рухнула! Справедливость есть!

По толпе прошел гул одобрения. Кто-то свистнул. Кто-то захохотал. — Так им и надо, супостатам! — Боги услышали! Перун молнию кинул! — Нажрались, гады, нашей водой гнилой! Получили!

Никому в голову не пришло, что это могли быть чужаки. В их маленьком мире существовало только две стороны: "Мы" и "Они". Если "Они" горят, значит, победили "Мы" (или наши боги). Других вариантов уравнение ненависти не предусматривало.

— Наливай! — крикнула жена кузнеца Неждана, дородная баба, которая еще вчера плакала от страха. Сейчас её глаза горели лихорадкой. — Праздник нынче! Ворога не стало!

Бочки выкатили прямо на улицу. Осада кончилась. Блокада снята огнем. Драган, пьяный от зрелища чужой беды больше, чем от меда, махнул рукой стражникам у ворот. — Открывай! Пусть видят, что мы не боимся! Пусть смотрят с того берега, как мы гуляем на их поминках! Воздух нужен! Дышать хочу!

Тяжелые ворота со скрипом поползли в стороны. Засовы упали. Бревна, подпиравшие створки, отбросили в грязь. "Бобровая Падь" распахнула свое нутро навстречу ночи и реке. Навстречу победе, которая была призраком.

Люди высыпали на берег. Они пели срамные частушки, грозя кулаками горящему утесу. — Эй, Ярополк! — орал Драган, размахивая топором. — Тепло тебе, старый хрыч? Приходи греться!

Они пили. Они обнимались. Они были счастливы. Это была эйфория выживших, которые думали, что пережили чуму, тогда как чума просто переоделась.

***

На середине реки было тихо. Туман, который всегда стелился здесь плотным слоем, скрывал все, что было ниже уровня глаз стоящего человека. В этом тумане скользили тени. Их было пятнадцать. Они не плыли в лодках — лодки скрипят уключинами. Они шли вброд, там, где река делала перекат. Ледяная вода доходила им по грудь. Они держали оружие и щиты над головами. В зубах у многих были зажаты ножи.

Рагнар шел первым. Он слышал пьяный ор на берегу. Слышал песни. Видел распахнутые ворота, освещенные факелами. В его груди не было злорадства. Только холодное презрение профессионала. "Идиоты," — подумал он. — "Они сами накрыли на стол. Нам даже стучаться не надо."

Вода была обжигающе холодной, но адреналин согревал. Они вышли на берег в сотне шагов от празднующей толпы, скрытые кустами ивняка. — Оружие к бою, — прошептал Рагнар. — Клин. Клаус, Гунтер — острие. Батраз, Ждан — фланги. Резать всех, кто с железом. Баб глушить.

— Пошли.

***

Первым их заметил пастушонок, отбежавший к кустам по нужде. Он увидел, как из тумана вырастают гигантские, мокрые фигуры в железе. Мальчишка открыл рот, чтобы закричать, но звук застрял в горле. Страх парализовал его. Он просто стоял и смотрел, как Смерть выходит из воды. Гунтер, проходя мимо, даже не замедлил шаг. Он просто двинул парня кулаком в висок, и тот упал в траву без сознания.

Они вошли в толпу как нож в масло. Люди, пившие за победу, сначала не поняли. Они подумали, что это кто-то из своих перепил и начал буянить. Но когда голова веселого гармониста, игравшего на дудке, вдруг отлетела в сторону, а струя крови ударила в костер, музыка оборвалась.

Визг. Этот звук был страшнее любого пожара. Визг сотен глоток, осознавших ужас. — Чужие!!!

Мужики похватались за топоры, но было поздно. Разбойники не давали шанса собраться. Они работали "тройками". Германцы врубались в толпу с двухручными мечами, расчищая пространство. За ними шли легкие бойцы, добивая и оглушая. Это была не битва. Это был забой скота на скотобойне.

Староста Драган выронил кружку. Он стоял, глядя на Рагнара, который шел к нему, перешагивая через тела. Драган был сильным мужиком. Он мог завалить быка. Но он никогда не видел человека, чьи глаза были такими пустыми и страшными. — Кто вы... — прошептал он. — Мы же... мы же победили...

Рагнар не ответил. Он ударил щитом. Удар римского скутума в лицо ломает нос и выбивает дух. Драган рухнул на колени. Рагнар пнул его в грудь, опрокидывая навзничь. — Победители, — сплюнул он. — Победители смотрят по сторонам, а не в кружку.

Кузнец Неждан, единственный, кто не был пьян, попытался организовать оборону. — К кузне! — заорал он, хватая огромный молот. — Мужики, спина к спине! Вокруг него сбились человек десять. Они ощетинились вилами и ножами. Это был единственный островок сопротивления.

Рагнар оценил ситуацию. Штурмовать кузнеца с молотом — потерять бойца. Нерационально. — Батраз! — крикнул он. Алан с татуировкой змеи кивнул. Он не полез в ближний бой. Он достал аркан. И пока Гунтер отвлекал кузнеца ложными выпадами, Батраз метнул петлю. Веревка обвила ногу Неждана. Рывок. Кузнец рухнул, молот выпал из рук. Остальных, лишенных лидера, добили за минуту.

К рассвету в "Бобровой Пади" стало тихо. Дома не подожгли — Рагнар запретил. ("Нам тут зимовать"). Но улицы были красными. Выживших согнали в загон для скота. Взгляд у пленников был безумным. Они все еще не могли поверить. Час назад они пили за гибель врагов. Они смеялись над чужим пожаром. А теперь они сами сидели в грязи, связанные, избитые, лишенные всего.

Рагнар подошел к плетню, за которым сидел Драган. Староста был избит до неузнаваемости, но жив. — Ну что, сосед, — усмехнулся Рагнар, вытирая меч о полу его кафтана. — Видел зарево? Красиво горело? Драган поднял на него заплывший глаз. — За что? — прохрипел он. — Мы же вам ничего не сделали... — Вот именно, — Рагнар наклонился к самому его уху. — Вы ничего не сделали. Вы просто радовались чужой беде. А беда не любит, когда над ней смеются. Она приходит в гости.

Он выпрямился. — Подъем! Всех, кто может ходить, вязать в цепочку. Старика (Драгана) — к столбу. Пусть повисит, подумает о превратностях судьбы. Он посмотрел на туманную реку, где на другом берегу догорали угольки "Орлиного Утеса". — Хорошая работа, — сказал он своим волкам. — Две стаи перегрызли друг другу глотки, а мясо досталось нам. Урок анатомии закончен. Готовьте ошейники. У нас много товара.

Пепел и Ошейники

Утро на пепелище не приносит облегчения. Оно лишь показывает масштаб катастрофы в серых, безжалостных тонах.

Рассвет над "Бобровой Падью" встал тусклый, затянутый дымной пеленой. Дома, которые еще вчера были теплыми очагами, теперь представляли собой черные скелеты печных труб и груды тлеющих бревен. В воздухе висела тишина, прерываемая лишь редкими всхлипами. Громко плакать никто не смел — за громкий звук тут же следовал удар древком копья.

Люди сидели в грязи, на том самом месте, где еще вечером плясали под гармонь. Теперь это был загон. Периметр охраняли псы Рагнара — злые, невыспавшиеся, с мечами наголо.

Рагнар шел вдоль рядов пленных. В его руках был тонкий ивовый прут, которым он постукивал по голенищу сапога. Он чувствовал себя купцом на богатой ярмарке. Он останавливался, поднимал чье-то лицо за подбородок прутом, вглядывался. — Зубы гнилые, но спина широкая. В каменоломню пойдет... — бормотал он. — Эту — грекам, для кухни. У нее руки прямые. А вот эта... — он задержался у молодой девки, разорвав ворот её рубахи. — Эта в шатер пойдет. Мясом торговать лицом надо.

Женщины жались друг к другу, прикрывая детей полами рваной одежды. Мужчины, те немногие, кто выжил (кузнец Неждан, пара охотников), сидели связанные, с разбитыми лицами, и смотрели в землю. В их глазах была пустота. Сломленность. Они видели, как убивали их сыновей, и ничего не смогли сделать.

Рагнар дошел до края толпы. Там сбились в кучу старики. Староста Ярополк с "Орлиного Утеса" (притащенный с того берега) и избитый Драган из "Пади" сидели рядом. Враги, чья ненависть спалила два рода, теперь грели друг другу бока. У обоих бороды были в запекшейся крови.

Рагнар брезгливо сморщился. — Балласт, — бросил он коротко. — Эти не дойдут. А если дойдут — никто не купит. Старое мясо жесткое, работать не может, а жрать просит.

Он повернулся к Гунтеру. — Лишние рты — в расход. Старики замерли. Одна бабка запричитала, хватаясь за ногу внучки. — Не троньте! Я еще крепкая! Я прясть могу! Рагнар ударил её сапогом в плечо, отшвыривая в грязь. — Веревки поберегите, — скомандовал он деловито. — Они и так по дороге сдохнут, зачем товарный вид портить? К реке их.

Наемники, скалясь, начали выдергивать стариков из толпы. Тех, кто не мог идти, тащили волоком. Дети начали кричать, пытаясь удержать бабушек и дедов, но удары плашмя мечом быстро загнали их обратно.

Процессия смертников двинулась к воде. Туман еще стоял над рекой, холодной и быстрой. — Раздевайтесь, — приказал Ждан, предатель из местных. Ему нужна была одежда. Овчины, сапоги, пояса. Старики дрожащими руками снимали последнее. Ярополк посмотрел на Драгана. Впервые за сорок лет они посмотрели друг другу в глаза без ненависти. Там был только ужас. — Прости, сосед, — прошамкал Драган беззубым ртом. — Бог простит, — ответил Ярополк.

Их не стали рубить. Зачем тупить мечи? Их просто столкнули с крутого яра. В ледяную воду. Всплески. Глухие удары тел о воду. И течение подхватило их, унося прочь, как осенние листья. Никто не выплыл. Связанные возрастом и бессилием, они пошли на дно, освобождая место в пищевой цепи для сильных.

Рагнар даже не обернулся на звук всплесков. Он подошел к оставшейся группе — молодым, крепким, перепуганным. В его руке была связка веревок с петлями-удавками. — А теперь — одеваться, — сказал он, улыбаясь той улыбкой, от которой стыла кровь. — Только вместо бус у вас будут веревки. Греки любят славянский товар. Вы теперь не люди Утеса и не люди Пади. Вы — звенящее золото в моем кошеле. И если кто-то из вас упадет по дороге — я перережу ему глотки, чтобы не тащить.