Тайна трамвая №7

В этот момент из чёрного провала донёсся звук. Не скрип и не шорох. Это был слабый, протяжный… шёпот. Слов не разобрать, только множественное, переплетающееся шипение, будто десятки голосов говорят на забытом языке одновременно. Звук длился мгновение и стих, оставив после себя звенящую, ещё более гнетущую тишину.

Томми перехватил дубинку, его лицо побелело.

—Господи помилуй… Что это было?

Каин не дрогнул, но его рука с фонарём была идеально устойчивы.

—Не знаю. Но именно сюда вели все нити. – Он обернулся к Астерии. Его лицо в отражённом свете было похоже на маску из бледного воска, но глаза горели холодным синим пламенем. – Лестница ведёт в старые подземелья. Возможно, крипту часовни или ещё глубже. Туда, где Роуэн искал свои «врата». Выбор за вами, мисс Синклер. Мы можем вернуться, запереть это и попытаться забыть. Или спуститься и узнать, что шепчут эти стены. Но предупреждаю: назад дороги может не быть. Ни в прямом, ни в переносном смысле.

Астерия смотрела на чёрный провал, в эту пасть в полу Лондона. Страх сжимал горло ледяной рукой. Но под ним, глубже, бушевало другое чувство – то самое, что вело её пальцы по древним текстам. Неутолимая жажда знать. Даже если знание это убьёт.

Она сделала шаг вперёд, к краю лестницы, и её голос прозвучал тише шепота из тёмного прохода, но с железной решимостью:

—Я спускаюсь.

Каин кивнул, как будто ждал именно этого ответа. Он первым ступил на верхнюю ступеньку, проверив её прочность. Камень, отполированный веками, был скользким от влаги.

—Осторожно. Констебль, вы сзади. Мисс Синклер, держитесь за мою спину. Не отпускайте.

Они начали спуск. Лестница, вырубленная в толще камня, была узкой и крутой. Фонарь в руке Каина выхватывал из тьмы лишь несколько ступеней впереди и сырые, покрытые чёрной плесенью стены. Воздух становился всё гуще и тяжелее, им было трудно дышать. Шёпот не повторялся, но тишина теперь казалась живой, напряжённой, словно сама тьма прислушивалась к их шагам.

Лестница закончилась внезапно, выведя их в низкий, сводчатый коридор. Каменная кладка здесь была иной – более древней, неровной. Это были не просто подвалы. Это была крипта. По обеим сторонам темнели пустые, разграбленные ниши для саркофагов. В конце коридора виднелось более широкое пространство.

Именно там, на стене напротив, Каин высветил его. Не просто знак, а целое панно, высеченное в камне: сложная, запутанная диаграмма из концентрических кругов и пересекающихся линий, в центре которой была та самая падающая башня. А вокруг неё, на древней латыни, выбита фраза: «Hic sunt ostia quae non clauduntur» – «Здесь врата, что не закрываются».

– Это оно, – прошептала Астерия, её научный азарт на минут пересилил страх. – Центр. Место, где «сходятся три дороги» в метафизическом смысле. Это не география… это схема.

Каин подошёл ближе,проводя рукой по резным линиям. Его брови сошлись в глубокой задумчивости.

—Это не просто украшение. Это карта. Или… инструкция. Смотрите – линии ведут за стену.

Он нажал на один из каменных выступов в диаграмме.

И тогда стена зашевелилась.

Не вся стена. Только массивная каменная плита прямо под панно. С глухим, скрежещущим звуком, будто пробуждаясь ото сна длиной в столетия, она начала медленно отъезжать в сторону, открывая за собой ещё более густую, абсолютную черноту. И из этой черноты снова хлынул тот леденящий поток воздуха, но теперь он нёс с собой не просто запах тлена, а сладковато-приторное зловоние разложения и… звук. Теперь это был не шёпот, а низкое, ритмичное бульканье, словно где-то в глубине колыхала свои воды подземная река, или дышало нечто огромное и спящее.

– Господи… – вырвалось у Томми, который стоял позади, перекрывая собой путь к отступлению. Его рука с дубинкой дрожала.

Каин направил луч фонаря в новое отверстие. Луч не пробил тьму, упёршись в какую-то бликующую, влажную поверхность в двух метрах впереди. Казалось, за плитой был узкий проход, ведущий в некое подземное озеро или резервуар.

– Нужно осмотреть, – сказал Каин, но в его голосе впервые прозвучала неуверенность. Он сделал шаг вперёд.

И в этот момент всё обрушилось.

Не с потолка. Со стен. Из щелей и пустых ниш по обеим сторонам коридора с сухим шелестом посыпалась не пыль, а что-то живое и чёрное – потоки огромных, блестящих жуков, размером с фалангу пальца. Они двигались неестественно быстро, сливаясь в чёрные, шевелящиеся реки, прямо на них. Одновременно из только что открывшегося прохода донёсся протяжный, леденящий душу вой – не человеческий, не звериный, а нечто срединное, полное такой древней ненависти и голода, что кровь стыла в жилах.

Томми вскрикнул, отшатнувшись и замахнувшись дубинкой на ползущую по ногам мерзость. Каин резко развернулся, отбросил Астерию назад, в сторону лестницы, и выхватил револьвер.

– Назад! На лестницу! Немедленно! – закричал он, но его голос почти потонул в нарастающем гуле жуков и том леденящем вое.

И тогда дрогнула сама каменная плита под их ногами. Не тот блок, что отъехал, а пол в центре крипты. Раздался оглушительный треск, и каменные плиты под ногами Каина и Томми провалились, обнажив зияющую чёрную яму, из которой пахнуло ледяным сквозняком из самых глубин. Каин успел сделать отчаянный прыжок назад, к краю, и ухватился за выступ разлома. Томми, отбивавшийся от жуков, не успел – он с подавленным криком исчез в провале, и звук его падения почти мгновенно заглушился.

Астерия, отброшенная Каином, упала у самого основания лестницы. Она видела, как чёрная волна жуков уже подбирается к Каину, цепляющемуся за край. Видела, как из чёрного проёма за панно стало вытягиваться нечто бледное, бесформенное, сотканное из самого мрака и влаги, с парой тусклых, фосфоресцирующих точек вместо глаз.

– Каин! – закричала она.

—Беги! – прохрипел он, отстреливаясь в сторону наступающей твари. Одна из пуль попала во что-то мягкое, раздался визг, и тень отпрянула. Но жуки уже ползли по его рукам. – Вверх! Закрой дверь! Не оглядывайся!

Его пальцы начали разжиматься. Ещё секунда – и он рухнет в ту же бездну, что и Томми.

Астерия застыла на мгновение, раздираемая ужасом и долгом. Потом её взгляд упал на валявшийся рядом, выроненный Каином фонарь. Он лежал на боку, луч бил в потолок. И рядом с ним – маленький, но тяжёлый каменный обломок от обвала.

Инстинкт самосохранения схлестнулся с чем-то иным. Она не побежала. Она рванулась вперёд, схватила камень и с силой швырнула его в самую гущу чёрной, шевелящейся массы жуков, наступавшую на Каина. Камень врезался в каменный пол, раздавив десятки насекомых и на миг отвлекая остальных. В тот же миг она схватила фонарь и направила ослепительный луч прямо в «лицо» вытягивающейся из проёма твари.

Раздался новый, яростный визг. Тварь отпрянула в темноту.

Это дало Каину секунду. Он из последних сил подтянулся и перекатился на безопасный край провала, сбивая с себя оставшихся жуков. Он был на её стороне, но между ними теперь зияла расширяющаяся трещина в полу, чёрная и непроходимая. А из проёма за панно уже доносилось новое, более грозное шуршание.

– Дверь! – снова крикнул он, его лицо в свете фонаря было искажено болью и яростью. – Закрой каменный блок! Механизм на стене рядом с лестницей! Это приказ!

Их глаза встретились через трещину. В его взгляде не было просьбы. Только приказ. И понимание, что это единственный шанс хоть для кого-то выжить.

Слёзы застилали ей глаза, но ноги уже сами понесли её обратно к лестнице. Она взлетела по скользким ступеням, спотыкаясь, держа фонарь, как священный огонь, отгоняющий тьму. За спиной нарастал гул – жуков, воя, и скрежет двигающегося камня. Она не оглядывалась.

Верхняя площадка. Железный рычаг, вделанный в стену, который она не заметила на входе. Она навалилась на него всем телом. Сначала ничего. Потом с сопротивлением, со скрежетом, ржавый механизм поддался.

Внизу, в темноте, послышался оглушительный гул – звук многотонного каменного блока, сдвигающегося на место. Звук, навеки отрезающий её от того, что осталось внизу. От Томми. От Каина.

Тишина, наступившая после, была ещё ужаснее любого шума. Астерия стояла, прислонившись к холодной стене склада, дрожа всем телом, в свете одинокого фонаря. Она была одна. Каменная дверь в подземный ад была запечатана. И где-то там, в темноте, остались двое. Один, возможно, уже мёртв. Другой… один на один с тем, что охраняло «врата, что не закрываются».

Она медленно сползла на пол, обхватив колени. Фонарь выпал из её ослабевших пальцев и покатился, луч его выхватил из тьмы её бледное, залитое слезами лицо. Она выполнила приказ. Она спасла себя. Но чувствовала себя не героиней, а предательницей, запертой в гробу с собственным ужасом.

Астерия не знала, сколько времени просидела на холодном каменном полу склада, обхватив колени и безуспешно пытаясь заглушить внутренний вой – тот, что был громче любого звука из темноты. Фонарь, лежавший на боку, постепенно угасал, его луч становился всё более жёлтым и дрожащим, отступая перед наступающей тьмой. Она должна была встать. Должна была бежать, поднять тревогу, что-то сделать. Но тело не слушалось, парализованное шоком и леденящим чувством вины.

Именно тогда, когда свет почти совсем угас, она это увидела.

В дальнем конце огромного зала склада, там, где тьма была самой густой, появилось сияние. Не резкий луч и не пламя. Мягкое, переливчатое, мерцающее, как лунная дорожка на чёрной воде или как северное сияние, спустившееся под землю. Оно было неописуемо прекрасным. Цвета, не имеющие названий на человеческом языке – глубокий фиолетовый, переходящий в серебристую бирюзу, проблески нежного, как лепестки розы, золота. Сияние пульсировало, дышало, манило к себе тихой, гипнотической музыкой, напоминающей звон хрустальных бокалов или далёкий смех.

Всякий ужас, всякая боль отступили перед этой красотой. Астерия почувствовала, как её дыхание выравнивается, а сердце, только что выскакивавшее из груди, теперь забилось ровно и спокойно. В голове прояснилось. Вот оно. Вот ответ. Вот свет после тьмы. Это не могло быть злом. Зло не бывает таким прекрасным.

Она медленно поднялась на ноги, не сводя восторженного взгляда с переливчатого видения. Оно росло, принимая форму – неясную, но грациозную. Очертания, напоминающие то ли огромный цветок, то ли спящую птицу с расправленными крыльями из сияющего тумана. От него исходили волны абсолютного, всеобъемлющего спокойствия. Обещание того, что всё будет хорошо. Что Каин и Томми живы. Что тайна раскрыта. Что все страхи были лишь игрой теней, и сейчас наступит ясность.

Астерия сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Она шла на свет, как мотылёк на пламя, забыв о леденящем холоде, о тёмных углах, о запечатанной двери у себя за спиной. Красота манила, заполняла собой все пустоты, выжигала память о жуках, о вое, о трещине в полу.

Она была уже в нескольких шагах, когда впервые почувствовала холод. Не внешний, а внутренний. Пронзающий, как ледяная игла в самое сердце тепла и надежды. И сияние вдруг дрогнуло. На его идеальной, переливчатой поверхности пробежала рябь, и на миг Астерии показалось, что сквозь красоту проступает что-то иное. Что-то старое и пустое.

Она замерла.

И сияние заговорило. Не звуками, а прямо в её сознании. Голос был ангельским хором и шелестом листьев, мёдом и музыкой сфер. «Астерия… Подойди ближе. Ты устала. Ты одна. Мы знаем. Мы видели твои сны. Мы – те самые тени на страницах. Мы – память забытых. Мы – покой.»

Это было так сладко, так желанно. Слёзы снова навернулись ей на глаза, но теперь это были слёзы облегчения. Она сделала ещё шаг, протянула руку, чтобы коснуться этого чуда.

И в тот миг, когда её пальцы были в сантиметре от сияющей дымки, красота лопнула.

Как мыльный пузырь, как гнилая плёнка. Переливчатые цвета схлопнулись, потемнели и стекли вниз, обнажив то, что скрывалось внутри. И это было нечто ужасное.

Там не было формы. Там была лишь абсолютная, негативная пустота, всасывающая в себя и свет, и смысл. Но по краям этой пустоты, словно кайма на погребальном саване, шевелилось и переливалось то самое сияние, но теперь оно выглядело пошлым и ядовитым, как гниющий фосфор на болоте. А из самой пустоты на неё уставились глаза. Мириады глаз. Не фосфоресцирующих точек, как у твари внизу, а человеческих глаз – полных невыразимой тоски, безумия и вечного, леденящего душу ужаса. Они были всех цветов, всех возрастов. Глаза пропавших из «Хроник умолчаний». Глаза Роуэна. И где-то в глубине, ей показалось, мелькнули знакомые ледяные голубые и добрые карие.

Это не была сущность. Это был голод. Древний, бездонный, притворявшийся красотой, чтобы заманить, чтобы наполнить свою вечную пустоту ещё одним огоньком сознания, ещё одной душой.

Отвратительная, сладковатая музыка превратилась в пронзительный, немыслимый по высоте визг, который резал не уши, а самую душу. Сияние, теперь разоблачённое, потянулось к ней щупальцами из искрящейся тьмы, не чтобы обнять, а чтобы поглотить.

Красота обернулась смертью. Обещание покоя – вечным кошмаром.

Астерия отшатнулась с застывшим криком в горле. Её разум, только что готовый раствориться в блаженстве, теперь содрогался от чистого, первобытного инстинкта выживания. Она повернулась и побежала. Слепо, не разбирая дороги, спотыкаясь о ящики и тюки, назад, к едва видному в темноте прямоугольнику служебного выхода.

За спиной нарастал тот ангельско-кошмарный визг, и она чувствовала, как холод пустоты тянется за ней, пытаясь догнать, засосать в себя. Прекрасное и ужасное оказались двумя сторонами одной монстры, и она едва избежала того, чтобы стать её вечной частью.

Она вылетела на улицу, в слепящий, по сравнению с удушливой тьмой склада, туман рассвета. Захлопнув дверь, она прислонилась к ней спиной, задыхаясь, её тело била крупная дрожь. Она была спасена. Но спасена от чего-то такого, что навсегда отравило саму идею красоты. И теперь она знала истинную природу того, что охраняло «врата». Это не была простая тварь. Это была приманка. Искушение. И оно знало её имя. Видело её сны. И теперь, когда обман раскрыт, оно, возможно, уже не станет притворяться.

В кромешной тьме, отрезанный от мира весом каменной плиты над головой, Каин лежал, прижавшись спиной к холодной, влажной стене разлома. Боль жгла в плече, куда впились жвалы жуков, прежде чем он смог их сбить. Фонарь Астерии остался там, наверху, с ней. Здесь царила абсолютная, густая чернота, нарушаемая лишь редкими, зловещими всполохами – то ли гниющим фосфором на стенах, то ли светящимися спорами плесени. И тишина. Такая, в которой слышно, как по капле сочится вода, и как бьётся его собственное сердце – ровно, намеренно ровно, вопреки панике, сжимающей горло.

Он провёл пальцами по стене, нащупывая выступы. Провал, поглотивший Томми, был слева. Проход, из которого выползала тварь, – напротив, теперь скрытый за сдвинувшейся плитой. Он был в ловушке на узком каменном уступе, над неизвестной пропастью.

Рассуждай, Каин. Не чувствуй. Думай. – заставил он себя. Но в абсолютной темноте, когда отключается главное чувство – зрение, барьеры между сознательным и бессознательным начинают истончаться.

Сначала это был запах. Не плесень и тлен, а тонкий, почти неуловимый аромат лаванды и полированного красного дерева. Запах библиотеки в их фамильном поместье в Норфолке. Запах его детства.

Потом – звук. Тихий, мелодичный перезвон хрустальной подвески на лампе. И голос. Женский. Нежный, но с лёгкой, неизменной грустью.

«Кай, солнышко моё, не читай в темноте. Испортишь глаза.»

Он замер, вжавшись в стену. Голос матери. Той самой, что умерла от чахотки, когда ему было десять. Той, чью смерть его рациональный отец-судья назвал «естественным ходом вещей», запретив показывать эмоции.

– Это не ты, – прошептал он в темноту, и его голос прозвучал чужим, детским. – Ты мертва.

«Разве смерть – это конец? Здесь, в месте, где стёрты границы?» – голос был ближе, исходил прямо из темноты перед ним. И в черноте начали проступать очертания. Не свет, а скорее вычитание тьмы. Кресло у камина. Высокая спинка. И в нём – силуэт. Знакомый силуэт в платье с кружевным воротником.

Он зажмурился. «Галлюцинация. Недостаток кислорода. Шок».

«Ты всегда был таким умным, Кай. Таким сильным. Таким… холодным. Это я тебя такой сделала? Прости… Я так боялась оставить тебя одного в этом жестоком мире.»

– Молчи, – прошипел он, но в его голосе была трещина. Он видел перед глазами не тёмную крипту, а солнечный луч в библиотечной пыли, падающий на её золотистые волосы. И её глаза, такого же ледяного голубого оттенка, как у него, но всегда тёплые.

«Ты мог бы спасти меня, знаешь ли?» – голос изменился, в нём появились нотки чего-то… липкого, соблазнительного. «Твои "врата"… они не только для ужаса. Они для возврата. Для исправления ошибок. Твой друг, тот большой добряк… он ещё жив. Там, внизу. Я вижу его. Он держится. И я… я могла бы вернуться. Настоящей. Не такой тенью. Всего лишь нужно… приоткрыть заслонку пошире. Не бояться.»

Силуэт в кресле пошевелился. И это было неправильно. В его памяти мать всегда сидела неподвижно, согреваясь у огня, слишком слабая, чтобы двигаться.

– Какие врата? Что ты знаешь? – спросил он, и ненавидел себя за то, что задаёт вопросы призраку.

«То, что искал твой писатель. То, что собирал старый Вейл. Они не хотели просто знаний, Кай. Они хотели власти. Над жизнью. Над смертью. Это место… оно как шрам на теле мира. Иногда шрам приоткрывается. И можно что-то вытащить. Или… впустить что-то внутрь. Роуэн был дурак, он хотел просто смотреть. А можно… больше.»

В темноте перед ним материализовалась рука. Бледная, почти прозрачная, с тонкими пальцами и знакомым кольцом с сапфиром. Она тянулась к нему, не чтобы коснуться, а как предложение.

«Дай мне свою руку, Кай. Дай мне ту боль, что ты запер в себе, когда я ушла. Дай свой холод, свою ярость. Это… топливо. Оно откроет путь. Для меня. И для тебя. И мы исправим всё. Папа перестанет смотреть на тебя, как на неудачную копию себя. Тот полицейский… он выживет. Ты будешь героем. И я буду с тобой. Не призраком. Матерью.»

Искушение было таким же острым и болезненным, как нож. Он десятилетиями строил себя – рациональную, неопровержимую крепость – на фундаменте той самой боли, о которой говорил голос. На чувстве вины выжившего. На холодной ярости к отцу, к миру, к собственной слабости. Отдать это? Получить взамен… искупление? Возможность всё исправить?

Его рука дрогнула, почти непроизвольно потянувшись навстречу бледному сиянию.

И тут он увидел – вернее, его сознание, закалённое годами разглядывания самых грязных деталей преступлений, выхватило несоответствие. На мизинце протянутой руки не было маленького шрама от пореза перочинным ножом. Шрама, который он сам нанёс ей в пять лет, играя, и за который его впервые по-настоящему отшлёпал отец. Мать тогда смеялась сквозь слёзы, говоря, что это будет её тайной меткой.

Это была не она.

Это было оно. Сущность из врат. Оно выуживало из его памяти самые сокровенные образы, лепило из них идеальную приманку. Оно предлагало не жизнь, а подмену. Пожирание его боли, его сути, с последующей выдачей красивой, пустой оболочки «исправленного» прошлого.

Его протянутая рука сжалась в кулак и опустилась.

—Нет, – сказал он тихо, но с той самой стальной интонацией, которая заставляла трепетать преступников в изоляции. – Ты – не моя мать. Ты – та самая "дверь, что не закрывается". И я закрою тебя. Если мне для этого придётся умереть здесь.

Бледный силуэт в кресле замер. Потом исказился. Нежные черты поплыли, превращаясь в маску немого, бесконечного разочарования, которое было страшнее любой гримасы ужаса.

«Как скучно. Как предсказуемо. Все вы, сильные люди… вы все одинаковы в своей слабости. Что ж. Если не хочешь играть в искупление…»

Очертания кресла, библиотеки, запах лаванды – всё рассыпалось, как пепел. Их сменила другая картина. Короткая, обрывочная, но от того более жуткая. Он увидел Астерию. Она стояла в тумане у Тёмной реки, её лицо было белым как мел, а из глаз струились чёрные, густые слёзы. А за её спиной, обняв её за плечи, стоял он сам. Но не настоящий. Его собственный силуэт, но с пустыми, светящимися голубыми глазницами и широкой, неестественной улыбкой на лице. И этот двойник поднимал руку и махал ему, Каину, с немым приглашением присоединиться.

Видение исчезло, оставив после себя леденящий холод в груди. Это была не угроза. Это было предсказание. Или план.

Сущность отступила, забрав с собой свои призрачные миражи. Осталась только тьма, холод и тихий, едва слышный сверху стук – отчаянный, беспомощный. Томми? Или что-то другое, что стучит из глубин?

Каин медленно поднялся на ноги, игнорируя боль. Страх ушёл. Его место заняла ясная, безжалостная решимость. Он должен был выбраться. Не ради спасения себя. Ради того, чтобы найти Астерию до того, как оно найдёт её снова. И до того, как его собственный отражённый ужас, показанный в видении, станет реальностью. Теперь это было не просто дело. Это была личная война. И враг знал его самое уязвимое место.

Тишина после отступления призрака была ещё более зловещей, чем его присутствие. Каин заставил себя дышать глубоко и медленно, слушая. И тогда он уловил это снова – стук. Не сверху, где была Астерия и запечатанная дверь. Стук шёл снизу. Глухой, ритмичный, как будто кто-то бьёт по камню чем-то металлическим. И прерывистый, слабеющий.

Томми.

Мысль пронзила ледяной туман в его голове. Констебль не упал в бездонную пропасть. Он застрял где-то ниже.

Каин начал спускаться. Не было видно ступеней, только узкий, почти вертикальный каменный желоб, образовавшийся при обвале. Он цеплялся руками и ногами за выступы, игнорируя боль в плече и рвущуюся на износ мышечную ткань. Каждый сантиметр вниз давался ценой царапин и содранной кожи. Воздух становился ещё тяжелее, насыщенным запахом старой крови и сырости, смешанной с чем-то химическим, как разложившаяся сера.

Стук становился громче. И теперь к нему добавилось хриплое, прерывистое бормотание.

—…нет, нет, прошу… не надо… я не виноват…

Голос Томми. Но не тот уверенный баритон, а сдавленный, детский от ужаса.

Каин спрыгнул на относительно ровную площадку – заваленный обломками небольшой грот. В свете гниющих пятен плесени он увидел его.

Томми сидел, прислонившись к стене. Его фуражка потерялась, униформа была порвана, лицо исцарапано и покрыто кровью и пылью. Но жив. В его руке, судорожно сжатой, была полицейская дубинка, которой он методично бил о камень у своих ног. Его глаза, широко раскрытые, смотрели не на Каина, а в пустоту перед собой, полную немого ужаса.

– Оукли! – резко окликнул его Каин. Томми вздрогнул,его взгляд медленно, с трудом сфокусировался на инспекторе. В нём не было узнавания, только животный страх.

—Отстань… не подходи… я не хотел… это не я…

– Констебль Оукли, это инспектор Каин, – сказал Каин твёрдым, командирским тоном, каким отдавал приказы в участке. – Вы на задании. Отчёт о ситуации.

Слова, выстроенные в привычную служебную парадигму, казалось, пробили брешь в его кошмаре. Томми моргнул.

—Ка… инспектор? Вы… вы живы?

—Встать, констебль. Мы эвакуируемся.

—Но они… они повсюду, – прошептал Томми, его взгляд снова забегал по стенам грота. – Маленькие… с горящими глазами… в сарае… я не мог… я был маленький… а он…

Каин понял. Сущность играла с ним, вытаскивая наружу детские страхи. В отличие от его собственного, интеллектуализированного кошмара с матерью, у Томми были простые, первобытные демоны.

—Это иллюзия, Оукли. Галлюцинация, вызванная газом или спорами. Игнорируй. Встань. Это приказ.

Жёсткость тона подействовала. Томми с трудом, опираясь на дубинку, поднялся. Его тело тряслось, но в глазах появилась искра осознания.

—Мисс Синклер?..

—Наверху. Ей удалось закрыть дверь. Нам нужно найти другой путь. Осмотрись. Любые проходы, щели.

Вдвоём, прижимаясь спинами друг к другу, они начали обследовать грот. Каин чувствовал, как дрожь Томми передаётся ему через спину. Но теперь это была не паника, а адреналиновая лихорадка. Светящаяся плесень освещала стены, покрытые теми же странными резными узорами, что и наверху, но более примитивными, древними.

– Сэр, – хрипло позвал Томми. – Здесь. Похоже на… дыру. Или тоннель.

Это был не тоннель. Это было узкое, почти вертикальное отверстие в стене, словно пробоина от гигантского сверла. Края были гладкими, оплавленными, будто камень долгое время подвергался воздействию сильной кислоты или невообразимого жара. Из отверстия тянуло слабым, но различимым потоком свежего (относительно свежего) воздуха.

– Канализация? – предположил Томми.

—Глубже, чем канализация, – пробормотал Каин, вспоминая карты. – Но воздух идёт снизу вверх. Значит, есть тяга. Возможно, старый колодец или вентиляционная шахта. Легенды о подземных реках… Это наш шанс.