Песнь трёх солнц

Соласт наклонил голову. Движение было нечеловеческим – плавным, без инерции, как у марионетки на невидимых нитях.

«Пепел, который ты принёс в свои легкие, – знание о смерти. Вы несёте смерть, как носители чумы. Вы – вектор.»

– Тогда почему мы живы? – Ева сделала шаг навстречу. Она чувствовала, как пространство вокруг неё искажается, как будто она плыла сквозь более плотную среду. – Почему вы не убили нас? Почему мы здесь, внутри?

Соласт поднял руку, и между ним и Евой в воздухе возникла… схема. Не голограмма – реальная материя, конденсирующаяся из пустоты, формируя модель. Две звезды, вращающиеся вокруг общего центра, и третья, далёкая, красная. Альфа Центавра A, B и Проксима.

«Три солнца поют гармонию. Три источника света создают тень с тремя краями. Вы – четвёртое. Вы – диссонанс.»

Модель изменилась. Теперь это была сфера – Триар, – окружённая сложной сетью линий. Гравитационные потоки, поняла Ева. Карта пространственно-временных искривлений.

«Каждые 11 лет, когда мы встаём в линию, Коридор открывается. Поток становится потоком жизни. Мы – Соласты, те, кто поёт с пространством. Мы – иммунная система. И вы вызываете лихорадку.»

Кай внезапно встал. Его движения были плавными, неестественно координированными. Он подошёл к Соласту и коснулся его «руки». Контакт продлился секунду, но в комнате что-то изменилось – давление резко упало, звук «песни» стал слышимым невооружённым ухом – глубокий, вибрирующий на частоте 7.83 герц, резонанс Шумана, но усиленный в тысячу раз.

– Он предлагает сделку, – сказал Кай, поворачиваясь к Еве. Его глаза были странно ясны, почти светящимися изнутри. – Он – Аэон, Хранитель Гравитации. Он говорит… что мы можем остаться. Но не как паразиты. Как симбионты. Нам нужно научиться петь. Иначе планета отторгнет нас, как занозу.

Моро сделал шаг вперёд, его лицо было искажено гневом и страхом.

– Это безумие! – он замахал планшетом. – Это гипноз, обман! Они воздействуют на наши мозги электромагнитными полями! Мы должны сообщить на корабль, начать эвакуацию…

Он попытался достать из кармана коммуникатор, но его рука застыла на полпути. Аэон повернулся к нему, и инженер замер, прижатый к стене невидимой силой.

«Твой страх – металл. Жёсткий, холодный, негибкий. Металл ломается. Жизнь – гибнет. Песнь – вечна.»

– Отпусти его! – Ева сделала резкий шаг, инстинктивно выхватывая бластер.

Оружие было в её руке, тяжёлое и реальное. Она направила его на Аэона. Луч красного света должен был испепелить органику на пути.

Но когда она нажала на курок, ничего не произошло.

Точнее, произошло невозможное. Луч выстрелил, но искривился в воздухе, описав полукруг, и впитался в стену, не оставив следа. Аэон не шевельнулся. Он просто изменил локальную геометрию пространства, заставив свет пойти по кратчайшему пути – которым теперь была кривая.

«Грубость порождает грубость,» – голос Аэона был грустным, как будто он сожалел о неспособности Евы понять. – «Но ты способна на гармонию. Я чувствую это в твоём резонансе. Ты – капитан. Ты – связующее звено. Ты должна выбрать: стать пеплом, который удобрит мир, или семенем, которое изменит его.»

Ева опустила бластер. Её рука дрожала. Она поняла, что они бессильны. Это была не просто встреча двух цивилизаций. Это была встреча двух видов разума, эволюционировавших по разным законам. Человечество покорило огонь, электричество, атом. Соласты покорили саму геометрию реальности. Они не использовали технологию – они неготировали с законами физики.

– Что ты хочешь? – спросила она, убирая оружие.

Аэон опустил руку, и Моро, задыхаясь, упал на «пол», теперь снова ориентированный относительно него как низ.

«Ваши «яйца» – наниты – пытаются переписать песнь мира. Они режут ноты, заменяя их шумом. Остановите их. Остановите terraformирование. Иначе через 30 вращений (11 земных лет) Коридор закроется, и планета сожмётся, чтобы вытравить инфекцию. И вы умрёте вместе с ней.»

– Наши люди на орбите… – начала Ева.

«Они живут в металлических скорлупах. Они безопасны. Пока безопасны. Но если вы не научите их петь…»

Он не договорил. Вместо этого он протянул руку к лбу Евы. Она хотела отшатнуться, но её тело не слушалось. Пальцы Аэона коснулись её кожи.

И мир взорвался музыкой.

Она увидела Триар не как планету, а как существо. Огромное, спящее, завёрнутое в пространственно-временную материю. Она увидела, как красный карлик – не источник света, а пуповина, питающая эмбрион. Она увидела, что «города» Соластов – это нейроны, золотые жилы – аксоны, а они сами, люди, – были привнесённой бактерией в безупречном организме.

И она увидела выбор.

Можно было сбежать. Вернуться на корабль, использовать ядерные двигатели, попытаться взорвать или брать планету силой. Стать пеплом, который станет частью экосистемы через насилие.

Или можно было научиться слушать. Стать семенем, которое не вытесняет, а дополняет. Но для этого нужно было отказаться от человеческого превосходства, от права на колонизацию, от сути того, что делало их людьми.

Аэон отстранился. Ева упала на колени, тяжело дышая. Слёзы текли по её щекам – не от боли, а от перегрузки эмоций, от красоты и ужаса увиденного.

– Я… – её голос дрожал. – Я не могу решать за всех.

«Ты капитан,» – напомнил Аэон. – «Решение – твоя песнь. Но помни: когда три солнца встанут в ряд через 90 дней, Коридор откроется полностью. И тогда будет либо гармония, либо тишина.»

Он начал растворяться, уходить обратно в стену, но Ева крикнула:

– Подожди! Кай! Что с ним?

Аэон pause’d, half-submerged в кристалле.

«Он начал слышать. Он становится мостом. Он – первый из ваших, кто поёт. Защити его. Он понадобится, когда начнётся Симфония.»

И он исчез.

В комнате остались только трое землян. Моро, сидящий в углу и трясущийся от шока. Кай, стоящий у «окна» с фиолетовой кожей и странно спокойным лицом. И Ева, понимающая, что выбор, который она должна сделать, определит не только судьбу десяти тысяч колонистов, но и саму природу человечества в этом звёздном уголке.

Снаружи, видимое сквозь прозрачные стены, красное солнце коснулось горизонта. И где-то глубоко в фиолетовой почве под ними, триарская планета пропела низкую, грустную ноту – приветствие или предупреждение, Ева ещё не могла понять.

Но она знала одно: они больше не были колонистами. Они были нотами в чужой симфонии, и либо они научатся звучать в унисон, либо их потушат.

– Нам нужно вернуться на корабль, – сказала она тихо, помогая Моро подняться. – И нам нужно изменить план.

– Какой план? – хрипло спросил Моро.

Ева посмотрела на Кая, на его фиолетовые руки, на прозрачные стены, в которых плавали звёзды.

– План выживания. Через понимание. Через песнь.

Она взяла Кая за руку – она была тёплой, почти горячей, и пульсировала в такт планете.

– Мы начнём с тебя, – сказала она. – Расскажи мне, что ты слышишь.

И Кай, впервые за долгое время, улыбнулся. Но его улыбка была печальной, глаза смотрели куда-то недоступные человеческому восприятию.

– Я слышу, как мы похожи, – прошептал он. – И как мы разные. И как эта разница – либо наша смерть, либо наше спасение.

Фиолетовые сумерки окутали кристалл, и в их свете трое людей стояли, держась друг за друга, слушая песнь мира, который ещё не решил, позволить ли им жить.

Глава 4. Хранитель Гравитации

Возвращение на «Ковчег-7» было похоже на всплытие со дна океана – с каждым метром отдаления от поверхности Триара воздух в лёгких становился тяжелее, звуки резче, а цвета беднее. Крошечный шаттл «Альтаир», отстыковываясь от кристаллической структуры, оставлял после себя не вихрь пыли, а вспышку золотого света, поглощённого обратно в фиолетовую почву, словно планета забирала назад долг.

Ева сидела у иллюминатора, прижав ладонь к холодному стеклу. Её отражение было бледным призраком – чёрные круги под глазами, растрёпанные волосы, склеенные потом и чем-то ещё, чего она не могла описать словами. Рядом, на противоположном сиденье, Кай был неподвижен, но не спал. Его глаза открыты, полуприкрытые, смотрели в никуда, в точку где-то между атомами воздуха. Кожа на его шее пульсировала золотым, синхронно с мигающими индикаторами панели управления.

– Он горячий, – тихо сказал Моро, сидящий за пультом. Он не оборачивался. С тех пор как они покинули кристалл, инженер избегал смотреть на Кая. – Температура тела 41.2. Но он… функционирует. Дышит. Мозговая активность… – Моро замолчал, проверяя показания. – Он показывает активность во всех зонах одновременно. Как будто мозг работает на полную мощность, но не потребляет энергию. Или потребляет не отсюда.

– Он слушает, – сказала Ева.

– Что?

– Он слушает песнь. Она идёт даже здесь, в космосе. Просто тише. Как эхо.

Моро наконец повернулся, и его лицо было искажено смесью страха и ярости – той ярости, котораь рождается, когда мир перестаёт подчиняться уравнениям.

– Это не песнь, капитан. Это радиация. Низкочастотное электромагнитное излучение, резонанс ионосферы, гравитационные аномалии. Мы находимся под воздействием… чего-то, что влияет на нашу нервную систему. Кай – жертва инфекции. Или индоктринации. Мы должны изолировать его. Провести дезактивацию. Найти лекарство.

Ева посмотрела на него. Глаза Моро были красными, налиты кровью – он не спал тридцать шесть часов, с тех пор как они покинули корабль.

– А если это не болезнь? – спросила она. – А если это… эволюция?

– Эволюция не происходит за три дня, – резко отрезал Моро. – Это нарушает каждый закон биологии. Это…

– Это новая физика, – закончила Ева за него. – И нам придётся её изучить. Или погибнуть.

Шаттл мягко коснулся стыковочного узла «Ковчега-7». Глухой стук металла о металл прозвучал как возвращение в реальность – суровую, серую, пахнущую озоном и переработанным воздухом реальность поколенческого корабля.

Стыковочный шлюз открылся, и их встретил свет. Не фиолетовый, не золотой, а стерильный белый свет коридоров, который не мерцал и не пел. Тут всё было прямым, угловатым, созданным по чертежам земных инженеров двенадцатилетней давности.

Их встречала толпа. Не официальная делегация – толпа. Пятьдесят, может быть, шестьдесят человек, заполнивших переход к шлюзу, лица приплюснуты страхом и любопытством. Среди них Ева увидела доктора Элизу Вонг, начальника медицинского отсека, военного атташе Полковника Пола Харпера в форме, всё ещё безупречной, и Консула Администрации – небольшого, сухого человека по имени Райс, который теоретически управлял кораблём, пока Ева управляла миссией.

– Капитан Орлова, – Райс выдвинулся вперёд, его голос был маслянистым, как смазка для механизмов. – Вы пропали на восемнадцать часов. Мы потеряли с вами связь. Мы… господи, что с Намбертом?

Толпа зашумела, отступая, когда Кай вышел из шлюза. Он шёл медленно, слишком медленно, как будто привык к другой гравитации, к другому ритму. Его кожа, видимая в разрезе комбинезона на шее и руках, была лавандовой, с золотыми прожилками, как у Соластов. Но самое страшное были глаза – зрачки расширены, абсолютно чёрные, отражающие свет с фиолетовым оттенком.

– Он контактировал с инопланетной формой жизни, – громко произнесла Ева, её голос резонировал по металлическим стенам. – Как и я, как и инженер Моро. Мы установили первый контакт. И мы привезли знания, которые изменят наше понимание этой планеты.

– Он заражён! – крикнула кто-то из толпы.

– Это агрессор! – голос Харпера прорезал воздух, грубый и командный. Полковник вышел вперёд, его рука лежала на кобуре бластера, не открыто, но готовая. – Орлова, вы нарушили протокол карантина. Вы ввели на корабль потенциальный биологический агент. Медицинский отсек, немедленно!

Два медика в защитных костюмах шагнули вперёд с портативными сканерами, но Кай поднял руку. Не агрессивно – просто поднял, ладонью вверх.

И тут произошло невозможное.

Гравитация в коридоре мгновенно изменила направление. Не исчезла – изменила. Те, кто стоял ближе к Каю, почувствовали, как их толкает не вниз, к полу, а в сторону, к стене. Кто-то упал, кто-то вцепился в поручни. Медики отлетели к противоположной стене, их сканеры выпали из рук и повисли в воздухе, не падая, а крутясь вокруг собственной оси, словно планеты.

Тишина, тяжёлая и давящая, опустилась на коридор.

– Я не болен, – сказал Кай, и его голос был странным – мультифонический, с обертонами, словно он говорил одновременно на нескольких частотах. – Я настроился. И я могу показать вам, как настроиться. Но вы должны перестать бояться. Страх – это диссонанс. А диссонанс… больно.

Ева посмотрела на своего агронома. Это был уже не тот человек, которого она знала. Это был мост. Хрупкий, опасный, но необходимый мост между двумя мирами.

– Достаточно, – сказала она твёрдо, шагая между Каем и направленными на него бластерами. – Полковник Харпер, уберите руку с оружия. Доктор Вонг, мы не требуем карантина. Мы требуем аудитории. Совет Безопасности. Полный состав. Через час. И приготовьте полный отчёт по terraform-яйцам – я хочу знать, почему они не активируются.

Харпер не убирал руку. Его лицо было каменным.

– Вы потеряли контроль, Орлова. Вы сами под влиянием. Я беру командование на себя по статье 12 Устава Чрезвычайных Ситуаций.

– Попробуйте, – тихо сказала Ева, и в её голосе была такая сила, что Харпер замер. – Но знайте: если вы поднимете оружие против нас, вы поднимете его против единственного шанса выжить для всех нас.

Они смотрели друг на друга. В глазах Харпера она видела не злобу – видела праведность. В его мире, мире порядка и протоколов, они были заражённые, опасные, ошибочные. И он был готов их уничтожить, чтобы спасти остальных.

– Через час, – повторила Ева, отворачиваясь. – Моро, помогите Каю дойти до медотсека. Добровольно. Для наблюдения. И Колонел… – она остановилась, не оборачиваясь. – Пока мы спорим здесь, планета внизу дышит. И она решает, стоит ли нас терпеть. Поторопитесь с выбором.

Она пошла дальше, сквозь толпу, которая расступалась перед ней, как перед прокажённой. И за спиной она чувствовала взгляд Кая – не физический, а резонансный, вибрацию, которая говорила: «У нас мало времени. Они не понимают. Им нужно услышать».

Медицинский отсек «Ковчега-7» пах хлором и страхом. Белые стены, белые халаты, белый свет – всё было создано для того, чтобы подчеркнуть чистоту земной науки, стерильность, контроль. Кай лежал на койке, окружённый инструментами, которые пищали и мергали, пытаясь измерить неизмеримое.

Доктор Вонг, женщина с седыми висками и руками, дрожащими от кофеина и бессонницы, смотрела на показания сканера, её лицо было бледным.

– Его ДНК… она меняется. Не мутация в привычном смысле. Это… дополнение. Новые последовательности, вплетённые между старыми. Как будто кто-то редактирует его код, используя квантовые эффекты. Или гравитацию. Я не знаю. Это невозможно.

– Это возможно, – сказал Кай тихо. Он не двигался, но Ева видела, как его грудь поднимается слишком медленно, слишком ровно. – Это просто другой способ письма. Атомы – буквы. Гравитация – ручка.

Он повернул голову к Еве, которая стояла у двери.

– Они хотят показать. Соласты. Они готовы общаться. Но не словами. Через… через опыт. Мне нужно вернуться. Вниз.

– Ты не в состоянии, – сказала Вонг.

– Я в лучшем состоянии, чем когда-либо, – Кай улыбнулся, и улыбка была странной, чужой, но искренней. – Я слышу её, Ева. Планету. Она… напугана. Не нами. А тем, что мы несём. Terraform-яйца – это не семена для неё. Это рак. И она готовится защищаться. Нам нужно остановить запуск яиц. Немедленно.

Ева почувствовала, как холодок пробежал по спине.

– Яйца находятся в герметичных контейнерах. Они ещё не запущены.

– Они поют, – сказал Кай. – Они излучают… нет, они излучают гравитационный шум. Диссонанс. Планета слышит их. И она отвечает.

Внезапно сирена пронзила корабль. Красный свет залил медотсек.

– Чрезвычайная ситуация в отсеке 7! – голос системы был искажён. – Необъяснимая активность в хранилище terraform-яйц!

Ева и Вонг переглянулись.

– Они начали без нас, – прошептала Ева.

Они бежали по коридорам, преодолевая толпы испуганных колонистов. Отсек 7 был в глубине диска вращения, там, где хранилось будущее колонии – двести terraform-яйц, огромных сфер с нанитами, бактериями, генетически модифицированными организмами, предназначенными для превращения фиолетовой пустыни в зелёный сад.

Когда они прибежали, дверь была уже открыта. Или, точнее, её не было. Металл двери не был взломан или расплавлен – он был согнут, вывернут наружу, как фольга, образуя спираль, напоминающую раковину. А внутри…

Внутри была песнь.

Не метафора. Физическая реальность. Воздух дрожал, видимые волны искривляли пространство, и в центре этого вихря стояли terraform-яйца. Но они не были белыми, как должны были быть. Они были чёрными, как почва Триара, и золотые прожилки ползали по их поверхности, как по коже Соластов. И они пульсировали – не механически, а органически, как сердца.

Харпер стоял у стены, прижавшись спиной к металлу, его лицо было искажено ужасом. Рядом с ним лежали два техника, без сознания.

– Они ожили, – прохрипел он, увидев Еву. – Сами. Они… они поют. И что-то отвечает.

Ева вошла в отсек. Воздух был плотным, как кисель, каждый шаг давался с трудом. Она приблизилась к ближайшему яйцу. Оно было тёплым. Живым.

И тогда она услышала. Через кости, через зубы, через резонанс черепной коробки. Два голоса. Один – механический, искусственный, земной, упрямо повторяющий свою программу: «Изменить. Перестроить. Колонизировать». Другой – глубокий, древний, планетарный: «Нет. Гармонизировать. Или погибнуть».

Два голоса столкнулись, и пространство между ними искрилось от напряжения.

– Остановить запуск! – крикнула Ева Харперу. – Протоколы безопасности! Отменить автоматический запуск!

– Невозможно, – голос Харпера дрожал. – Система… она под их контролем. Они переписали код. Или планета переписала.

Ева посмотрела на яйца. Она поняла. Это wasn’t атака. Это was разговор. Планета пыталась поговорить с машинами, перевести их на свой язык. Но машины не умели слушать. Они умели только командовать.

И тогда в дверях появился Кай.

Он шёл медленно, сквозь вихрь, сквозь диссонанс. Его фиолетовая кожа светилась в темноте отсека, золотые линии пульсировали в такт песне яиц.

– Я могу остановить, – сказал он. – Я могу… перевести. Но мне нужно коснуться их.

– Ты сойдёшь с ума! – крикнул Харпер. – Это ловушка!

– Это выбор, – Кай посмотрел на Еву. – Доверите ли вы мне, капитан? Доверите ли вы песне?

Ева посмотрела на яйца, которые начали трещать, готовые раскрыться, выпустив нанитов, которые начну́т войну с планетой, уничтожение, которое приведёт к гибели всех.

Она посмотрела на Кая – человека, который уже не был совсем человеком, но был её другом, её экипажем.

– Делай это, – сказала она.

Кай шагнул в центр отсека. Расправил руки. И запел.

Не словами. Нотами, которые существовали вне звукового спектра, в гравитационных микроимпульсах, в квантовых колебаниях. Его тело стало резонатором.

Иterraform-яйца ответили.

Они замерли. Чёрный цвет стал отступать, уступая место белому. Золотые прожилки погасли. Воздух перестал дрожать.

Тишина. Совершенная, как после финальной ноты симфонии.

Кай упал на колени, дыша тяжело, его кожа снова стала почти человеческой, только лёгкий фиолетовый оттенок остался, как шрам, как память.

– Они услышали, – прошептал он. – Они спят теперь. Но ненадолго. Мы должны решить. Они… или мы. Или вместе.

Ева подошла и помогла ему подняться. Она оглядела разрушенный отсек, испуганные лица, сломанную дверь.

– Совет Безопасности, – сказала она громко, чтобы все слышали. – Собирается немедленно. И да, Полковник Харпер, я всё ещё капитан. И мой приказ: никаких действий против планеты до дальнейших распоряжений. Мы не колонизаторы. Мы стали гостями. И гости должны вести себя соответственно.

Харпер не ответил. Он только смотрел на Кая, и в его глазах зажегся огонь не понимания, а вражды. Он не верил в песни. Он верил в силу. И это was начало раскола.

Ева поддержала Кая, выводя его из отсека. За спиной они оставляли молчаливые яйца – спящих зверей, которых они чуть не разбудили. И впереди, через иллюминаторы, виднелся Триар, повернутый к ним фиолетовым полушарием, слушающий, ждущий, поющий свою вечную, нетерпеливую песнь.

У них было девяносто дней до конвергенции солнц. Девяносто дней, чтобы научиться петь, или стать пеплом.

Глава 5. Красная Засуха

Совет Безопасности собирался не в куполе обзора, где можно было бы видеть Триар, напоминая всем о реальности угрозы, а в глубине корабля – в бункере Ситуационного Центра, металлическом чреве без иллюминаторов, где стены сжимались с каждым словом, с каждым обвинением. Здесь не было неба. Здесь была только власть.

Ева стояла у длинного стола, под руками ощущая холод стали, которая когда-то казалась надёжной, а теперь – гробовой. За столом сидели двенадцать человек: инженеры, медики, офицеры, и Пол Харпер во главе, его пальцы сцеплены в замок так крепко, что костяшки белели, как кости.

– Вы предлагаете нам умереть? – голос Харпера был тих, что делало его опаснее крика. – Вы предлагаете нам стать «семенами» в метафорическом смысле, пока планета решает, достоин ли наш вид жизни?

– Я предлагаю нам не стать агрессорами, – Ева выровняла спину, чувствуя, как каждый позвонок протестует от усталости. – Мы видели, что происходит с яйцами. Мы видели, как планета реагирует на наши технологии. Если мы запустим terraform-протоколы, она уничтожит нас. Не потому что зла. Потому что мы – инфекция для неё.

– Гипотеза, – вмешался доктор Райс, его голос маслянистый, колеблющийся между страхом и осторожностью. – У нас нет доказательств, что… «она» вообще разумна в нашем понимании. Это могут быть просто геологические аномалии, электромагнитные поля, влияющие на психику…

– Тогда объясните это, – дверь открылась, и вошла Сара Чен.

Экзобиолог выглядела так, будто провела неделю без сна, хотя прошло всего восемь часов с момента их возвращения. Её лабораторный халат был испачкан фиолетовыми пятнами – не краской, а пыльцой или эквивалентом, собранным с образцов кристалла. В руках она держала прозрачный контейнер, а внутри него… ничего, казалось бы. Но когда она поставила его на стол, все увидели слой чёрной почвы на дне, и три маленьких ростка.

– Это земная пшеница, – сказала Сара, её голос дрожал от возбуждения, а не от страха. – Посаженная три часа назад в стерильной среде с добавлением триарской почвы. Смотрите.

Она активировала проектор. На стене появилось увеличенное изображение клеточной структуры. Зелёные клетки земного растения, обычные, знакомые, родные – были окружены фиолетовыми нитями, проникающими сквозь мембраны.

– Фагоцитоз, – произнесла Сара. – На клеточном уровне. Триарская биология не конкурирует с нашей. Она поедает её. Но не как хищник. Как… корректор. Она видит нашу ДНК как ошибку, диссонанс, и пытается переписать её. Все наши растения, посаженные в триарскую почву, умрут не от яда, а от… голоса. От того, что их заставляют быть другими.

Харпер склонился над контейнером. Ростки пшеницы были красными. Не зелёными. Кроваво-красными, и они дрожали, словно в агонии.

– Красная Засуха, – прошептал кто-то из инженеров.

– Если мы запустим terraform-яйца, – продолжила Сара, её глаза светились странным, почти безумным блеском учёного, открывшего истину, – они не превратят Триар в Землю. Триар превратит их в себя. И через них – нас. Это не колонизация, коллеги. Это ассимиляция. Мы станем не людьми на новой планете. Мы станем… новой нотой в их песне. Если нам повезёт.

В комнате повисла тишина, густая, как смола.

– Тогда нам нужен другой подход, – тихо сказал Ева. – Симбиоз. Кай показал, что возможно адаптироваться без полной потери идентичности. Мы должны научиться…

– Мы должны выжить! – Харпер вскочил, его стул упал с грохотом. – Вы все слышите? Мы десять тысяч душ! У нас запасы еды на два года, если начнём жёсткий рацион! Мы не можем ждать, пока ваша «планета» решит, достойны ли мы! Я предлагаю альтернативу.

Он нажал на пульт, и на стене появилась схема корабля, яркие красные точки показывали грузовые отсеки.

– Протокол «Троян». Мы используем terraform-яйца как оружие. Не для преобразования экосистемы, а для уничтожения центра инфекции – того кристалла, где находятся эти «Соласты». Мы бомбим их из орбиты, пока они спят. Пока они «поют». Мы сажаемся на пепел, и строим свой мир на руинах.