Песнь трёх солнц

Евгений Фюжен

Песнь трёх солнц

Глава 1. Пепел Земли

Сон кончился не тревогой, не светом, не даже голосом – он кончился запахом. Жжёной резины, плавленого песка и выхлопных газов, просочившихся сквозь герметичные переборки восьмидесятилетней давности. Запах, которого не существовало в вакууме между звёздами, но мозг Евы Орловой вспомнил его идеально, потому что этот запах был записан в её ДНК за двадцать поколений до её рождения.

Она открыла глаза – или скорее, система «Эвридика» разрешила зрачкам расшириться, разрешила сосудам наполниться кровью, разрешила диафрагме сократиться и втянуть первый вздох, который не был пережёван регенератором воздуха тысячу раз.

– Активация третьего контура, – прошептал корабль голосом своего деда – голосом первого капитана, умершего, когда Еве было шесть лет.

Она лежала в коконе командного модуля, чувствуя, как нейроинтерфейсы от затылка, оставляя ощущение холода, будто кто-то снял шапку в минус сорок. Сто двадцать лет. Нет, её внутренний монолог – для Земли прошло сто двадцать лет. Для них на борту «Ковчега-7» – четыре с половиной поколения, восемнадцать тысяч смертей и рождений в коридорах длиной в три километра, где гравитация была искусственной, а небо – светящимся поликарбонатом.

Ева села, чувствуя, как шелкастая ткань медицинского комбинезона прилипает к потной коже. Она была последней. Последней капитаном из линии Орловых, последним звеном цепи, натянутой от Земли до этого места.

– Статус, – её голос звучал хрипло, непривычно. Она не говорила вслух последние тридцать дней торможения – нейрокоммуникация была достаточна.

Голографический интерфейс вспыхнул перед ней не палитрой огней, а одним-единственным красным кругом, пульсирующим в такт её сердцебиению. Корабль дышал вместе с ней.

Целевая система достигнута. Альфа Центавра. Проксима Центавра. Зона обитаемости.

Она повернула голову к иллюминатору – если это можно было так назвать. Это была не стеклянная сфера, а поле силового стекла, активированного только сейчас, чтобы не тратить энергию во время полёта. И за ним…

Адского цвета звезда висела в черноте, как уголь, раскалённый до белого каления. Красный карлик. Маленький, злой, вечный. Но их звезда. Их новое солнце.

– Ева, – голос принадлежал Каю Намберту, агроному третьего круга и, на последние шесть месяцев, её неофициальному второму пилоту. Он стоял в проёме, держась за поручень – его ноги ещё не привыкли к постоянному 0.3g торможения. – Мы получили пакет. Финальный.

Она не ответила сразу. Она смотрела на красную точку. Сто двадцать лет назад, когда «Ковчег-7» отчаливал от орбитальной станции «Последний Пирс», Проксима Центавра была точкой на фотопластинке. Теперь она была миром. Их миром.

– Где пакет? – спросила она, наконец, не отрывая глаз от звезды.

– Архивный отсек. Пришёл четыре года назад по лазерному каналу. Мы только что расшифровали. Ева… – Кай замолчал, и в этой паузе она услышала всё, что ему не хватило слов сказать.

Она встала, почувствовав, как кости трещат – настоящие кости, не металлокерамика, не заменители, настоящие человеческие кости, выращенные в матке её матери в секторе Репродукции-B. Они болели, как болят кости у всех, кто знает, что он последний.

Архивный отсек пах плесенью и озоном. Здесь хранились не данные – данные были в кристаллах, в облаках, в нейросетях корабля. Здесь хранились вещи. Кусок бетона с берега Сены. Засушенный клевер. Иголка от ели, которой больше не существовало.

И терминал. Чёрный куб, молчащий уже сто двадцать лет, кроме одного момента – одного сигнала, посланного через четыре световых года.

Ева подошла и прикоснулась к гладкой поверхности. Терминал ожил, но не вспыхнул светом. Он включился тихо, почти робко, как будто стыдился того, что должен сказать.

Изображение дрожало. Не от помех – от качества сжатия, от того, кто отправлял сообщение, используя последние ватты энергии на Земле.

Женщина. Неизвестная. Её лицо было серым, не от цвета кожи – от пыли. За её спиной виднелся оранжевый диск, но не солнце. Что-то другое. Что-то грязное.

– Это «Последний Пирс», – сказала женщина, и её голос был плоским, без интонаций человека, который надеется. – Сообщение для «Ковчега-7». Дата… дата больше не имеет значения. Григорианский календарь отменён.

Она откашлялась, и в этом кашле был влажный звук, звук жидкости в лёгких.

– Коллапс необратим. Микропластиковый синдром достиг критической массы. Фитопланктон погиб три года назад. Кислород… кислорода хватает ещё на двадцать лет, но мы не доживём. Почвы мёртвы. Мы едим синтетику. Мы пьём конденсат собственного дыхания.

Кай стоял рядом с Евой, и она чувствовала, как он дрожит. Все они знали. Они знали, что Земля умирала, когда они улетали. Но знать и услышать – разные вещи.

– Вы – последние, – продолжала женщина, и в её глазах не было слёз. Было что-то хуже – покой окончательности. – Вы несёте… вы несёте то, что мы потеряли. Не только гены. Не только семена. Вы несёте право на ошибку. Мы ошиблись. Мы росли как рак, мы думали, что планета бесконечна. Она не бесконечна. Она хрупка, как стекло. Как…

Изображение дернулось. Женщина обернулась, посмотрела на оранжевый диск за спиной.

– Это закат. Настоящий закат. Последний чистый закат, который я вижу. После этого… после этого пепел.

Она вернулась к камере, и впервые на её лице промелькнуло что-то живое – не надежда, а ярость.

– Не повторяйте. Не повторяйте наших ошибок. Если там есть жизнь – не уничтожайте её. Если там есть… что угодно… слушайте. Прекратите слушать только себя. Мы слушали только себя. Мы слушали эхо собственных голосов в пустых комнатах и думали, что это музыка мира.

Она протянула руку к камере – к ним, к будущему, к звёздам.

– Пепел Земли… пусть он удобрит вашу новую почву. Но не становитесь пеплом сами. Прощайте. Мы… мы засыпаем.

Изображение прервалось. Не резко – оно растворилось, как дым, рассеявшись на пиксели, потом на шум, потом на тишину.

В архивном отсеке никто не дышал.

– Время получения, – тихо сказала Ева. – Четыре года назад?

– Четыре года, два месяца, пятнадцать дней, – ответил корабль.

Значит, когда они просыпались каждое утро в своих коконах, когда спорили о рационах, когда рожали детей в невесомости – Земля уже была пуста. Они были сиротами, не зная о своём сиротстве.

Ева повернулась к иллюминатору. Красный карлик палил светом, который никогда не дарил голубизны неба. Это был свет инфракрасный, тёплый, живой. Проксима Центавра b. Триар. Их дом.

– Все станции, – её голос не дрожал. Она вытеснила пепел из своего горла, заменив его чем-то твёрдым, металлическим. – Активировать протокол «Расселения». Все нейросвязи – онлайн. Все семена – к герметичным шлюзам. Все…

Она замолчала, потому что увидела.

На экране навигации, только что вспыхнувшем зелёным, отображалась планета. Не схема, не математическая модель – реальный вид с телескопических камер, закреплённых на внешнем корпусе.

Мир был фиолетовым.

Не красным, как предполагали астробиологи четырёхвековой давности, ожидавшие цианобактерий и красных водорослей под красным солнцем. Не зелёным, как Земля. Фиолетовым. Насыщенным, почти ультрафиолетовым, где океаны сияли серебром, а континенты были чёрными, как обсидиан, испещрёнными золотыми венами.

И ещё кое-что.

Ева наклонилась к экрану, моргая, заставляя глаза фокусироваться. На терминаторе, на границе между днём и ночью, где красный карлик садился за горизонт, виднелась… структура. Не геологическая. Слишком регулярная. Слишком построенная.

Линии. Спирали. Что-то, что напоминало кристалл, но размером с гору.

– Кай, – её голос был шёпотом. – Ты видишь?

Он смотрел. Его лицо потеряло цвет, став таким же серым, как лицо женщины из прошлого.

– Это… город? – спросил он. – Или… или что-то другое?

Ева не ответила. Она смотрела на фиолетовый мир, на золотые вены, на чёрные континенты. Она думала о пепле. О последнем закате. О том, как оранжевый диск Земли погас навсегда.

И вдруг она поняла – они не одни. И этот мир не был пустым холстом для их вины.

– Готовить шаттлы, – сказала она, и её слова были тяжелыми, как метеоритное железо. – Мы идём вниз. Не как колонисты. Как… как беженцы. И нам нужно спросить разрешения.

Кай посмотрел на неё, и в его глазах она увидела страх – не страх смерти, а страх другого. Страх того, что они снова станут пеплом. Что этот красивый, чужой, фиолетовый мир не станет их домом, а станет их могилой.

Но Ева Орлова, третий и последний капитан «Ковчега-7», потомок тех, кто улетел от пепла, прикоснулась к стеклу иллюминатора и прошептала:

– Мы слушаем. На этот раз мы слушаем.

За стеклом красный карлик мерцал тихо, как далёкий костёр. А где-то внизу, в фиолетовой атмосфере Триара, древние структуры ждали, гравитация пела свою песнь, и начиналась новая история – не человечества, но чего-то, что должно было родиться из пепла и звёзд.

Корабль вошёл в орбиту, и время, остановленное сто двадцать лет назад, снова потекло.

Глава 2. Небесная Механика

Шаттл «Альтаир» не должен был петь. Это было невозможно – в вакууме не распространялся звук, а в атмосфере Триара, судя по предварительному сканированию, плотность воздуха составляла всего 0.8 от земной, слишком мало для резонанса металлических обшивок. И всё-таки «Альтаир» пел. Низко, в под infrasound диапазоне, где звук перестаёт быть слышимым и становится ощущением в костях – чувство, которое Ева испытала впервые, когда застегнула ремни командного кресла.

– Гармоника Брамса, – пробормотал Моро, не отрываясь от панели навигации. Его пальцы дрожали, но не от страха – от возбуждения. Инженер-terraformист всегда дрожал перед неизвестным, как художник перед чистым холстом. – Вы слышите? Вибрация двигателей попадает в резонанс с… с чем-то.

– С корпусом, – предположил Кай, сидящий позади. Он держал в руках пробирку с земными семенами пшеницы, пристегнув её к комбинезону шнурком – ритуал суеверного фермера. – Термическое расширение металла при входе в атмосферу.

– Нет, – Ева нажала на кнопку внешних микрофонов, и в кабине заполнился шум. Не рев воздуха – другой шум. Музыкальный. Как будто кто-то глубоко внизу, в фиолетовых облаках, натянул струну из самого пространства. – Это не мы. Это оно.

«Альтаир» вошёл в атмосферу Триара не как метеор, а как игла, впитывающая краску. Фиолетовый свет пропитал иллюминаторы, превратив кабину в лавандовый аквариум. За стеклом не было неба в земном понимании – был градиент дурмана: от багрового у горизонта, где красный карлик вязко опускался в свои собственные океаны пара, до ультрафиолетового зенита, где свет становился почти материальным, тысячными иглами, впивающимися в сетчатку.

– Высота 20 километров, – голос Моро звучал отстранённо, словно он читал чужой некролог. – Температура наружного воздуха +15. Состав… странно.

Ева посмотрела на экраны. Газовый анализатор показывал 78% азота, 21% кислорода, следы аргона. Идеально земная смесь. Слишком идеально. Как будто планета подстроилась под них, примерила их биологию, прежде чем позволить приземлиться.

– Гравитация, – сказал Кай, и в его голосе зазвучали тревожные ноты. – Проверьте гравитацию.

Ева взглянула на индикатор. 1.05g. Нормально. Но потом цифры дрогнули. 0.98g. 1.12g. 1.00g. Пульсация, как сердцебиение.

– Локальные флуктуации, – пробормотала она, хотя знала, что это невозможно. Гравитация не пульсирует, как она не моргает. – Моро, держите курс на координаты структуры. Мы садимся в трёх километрах от неё.

– Там плоскогорье. Нет ветра. Идеально для первой высадки, – Моро ввёл данные, но его брови сомкнулись. – Хотя… смотрите на радар.

Экран показывал рельеф. Но рельеф дышал. Линии контуров плавали, как экг больного сердца, то сжимаясь, то раздуваясь. Планета была живой не в метафорическом смысле – она подавала признаки жизни на геологическом масштабе.

Шаттл прорезал слой облаков, и они увидели поверхность.

Земля – мёртвая, как асфальт. Чёрная, блестящая, словно отполированная миллионами лет ветра. Но не пустая. По всей поверхности простирались золотые прожилки – не реки, не жилы руды, а что-то органическое, пульсирующее мягким светом. Они образовывали сеть, похожую на нервную систему гиганта, и центр этой сети – тот самый «город», который они видели из орбиты.

Теперь, вблизи, он не выглядел постройкой. Это был кристалл, но кристалл, выращенный, а не высеченный. Прозрачные стены велись кверху на километр, преломляя фиолетовый свет в спектр, который не имел названий в человеческом языке. Внутри кристалла двигались тени. Не от облаков – от чего-то внутри.

– Там кто-то есть, – прошептал Кай.

– Там что-то есть, – поправила Ева. Она не хотела неизвестное, не хотела повторять ошибок колониализма, приписывая человеческие черты теням. Но её сердце колотилось в горле, и это было не от перегрузок.

«Альтаир» коснулся поверхности так легко, что Ева не сразу поняла, что посадка завершена. Нет толчка. Нет скрежета. Планета приняла их, как подушка принимает голову.

– Давление выровнено, – Моро выдохнул, и его дыхание было громче, чем должно быть. – Внешняя среда… пригодна для дыхания. Без скафандров, капитан. Технически.

Ева разстегнула ремни. Её руки двигались медленно, словно сквозь воду. В кабине пахло озоном и… сладостью. Как после грозы, как в теплице с перезревшими персиками.

– Стандартный протокол, – сказала она, хотя голос ей изменил. Он звучал тихо, почти устало. – Кай, подготовьте биодатчики. Моро, активируйте terraform-яйца. Мы выходим.

– Капитан, – Моро повернулся, и его лицо было бледным в фиолетовом свете. – Вы слышите? Теперь громче.

Они замерли. Вне шаттла, в чёрной почве, в золотых жилах – пела планета. Не метафора. Реальная музыка, глубокая, полифоническая, использующая гравитацию как струны арфы. И в этой песне не было агрессии. Было любопытство.

Люк открылся с шипением. Воздух ударил в лицо – тёплый, влажный, тяжёлый, как дурман. Ева спустилась по трапу первой, и её ботинок коснулся триарской земли.

Она ожидала пыли, песка, камней. Но поверхность была… мягкой. Не как грязь, не как мх. Как кожа. Чёрная, блестящая, согретая изнутри. И под ней – пульсация. Медленная, раз в десять секунд, волна поднималась под её ногами и уходила к горизонту, к кристаллу.

– Гравитация здесь 0.9g, – сообщил Кай, глядя на прибор. – Но я чувствую себя тяжелее. Как будто… как будто на меня давят.

– Это не гравитация, – Ева присела на корточки и коснулась земли голой рукой. Почва была тёплой. Живой. – Это внимание.

Моро выкатил контейнер с terraform-яйцами – сферами размером с дыню, содержащими нанитов-почвенников, генетически модифицированных бактерий и семена земной травы. Они должны были превратить фиолетовую пустыню в зелёную лужайку за шесть месяцев. Он установил первое яйцо на землю и активировало.

Ничего не произошло.

– Система не отвечает, – Моро постучал по сфере. – Батареи полные, но… они не выходят из диапаузы.

Ева посмотрела на яйцо. На чёрной земле оно выглядело чужеродным, уродливым – белый пластик, грубый металл, насилие над эстетикой мира. И вдруг она поняла: яйцо не работало, потому что почва не позволяла. Потому что здесь не было мертвой материи, которую можно было бы перепрограммировать. Здесь всё было занято.

– Уберите его, – сказала она резко. – Немедленно.

– Но капитан, без тераформирования мы…

– Я сказала уберите!

Моро вздрогнул и схватил яйцо. Но было поздно.

Земля под ними содрогнулась – не как землетрясение, а как вздох. И тогда началось странное. Золотые жилы в почве ярко вспыхнули, и свет побежал по ним к шаттлу, как электрический импульс по нерву. Воздух сгустился, приобретая вес и текстуру. Ева почувствовала, как её волосы встали дыбом не от статического электричества, а от чего-то другого – от изменения локальной физики.

– Назад! – крикнула она. – В шаттл!

Но двери шаттла захлопнулись. Не механически – они срослись с рамой, металл стал цельным, как будто его таким отлили. На панели управления, видимой через иллюминатор, замигали огни тревоги, но бесшумно – звук поглотил плотный воздух.

И тогда они появились.

Не из-за горизонта, не из кристалла. Они выросли из земли. Чёрные, как почва, с золотыми прожилками, светящимися изнутри, человекоподобные фигуры без лиц выступили из гладкой поверхности, словно из воды. Их тела были непрерывны с землёй – ног не было, только слившиеся с почвой ступни, корни.

Соласты. Не народ. Не существа. Скорее… проявления. Антитела планеты.

Они не двигались. Они просто существовали, три фигуры, окружившие людей треугольником. И в воздухе повисло ожидание, такое же давящее, как перед грозой.

Ева замерла. Её рука инстинктивно потянулась к бластеру на поясе – оружие последнего шанса, запрещённое протоколом первого контакта, но обязательное по уставу. Но она не выхватила его. Вместо этого она опустила руку и сделала шаг навстречу ближайшей фигуре.

– Мы… – её голос звучал глухо в плотном воздухе. – Мы пришли мирно.

Соласт не ответил. У него не было рта. Но золотые линии на его теле вспыхнули brighter, и Ева услышала голос. Не в ушах – в голове. Вибрацию, формирующую слова без звука.

«Пепел. Вы несёте пепел в утробу мира.»

Это было не предложение. Это был диагноз.

– Нет, – прошептала Ева, чувствуя, как холодок пробегает по спине. – Мы несли пепел. Но мы больше не хотим…

«Слишком поздно. Пепел уже здесь.»

И тогда Кай закричал.

Не от боли – от ужаса. Он смотрел на свои руки. Кожа на них начала менять цвет, впитывая фиолетовый свет, становясь лавандовой, синей, чужой.

– Что со мной? – его голос дрожал. – Что это?

Ева бросилась к нему, но земля под её ногами вдруг стала скользкой, мягкой, как смола. Она упала на колени, и почва под ней сжалась, поймав её в мягкий, но неумолимый захват.

Соласты приблизились. Их золотые линии пульсировали в такт биению планеты. Один из них поднял руку – если это можно было назвать рукой – и коснулся Кая.

Контакт длился долю секунды. Но в этот миг Кай увидел что-то – глаза его расширились, зрачки стали фиолетовыми, и он прошептал:

– Они не дети звёзд. Они… песнь гравитации. Они ждали нас, чтобы…

Он не договорил. Соласт отдернул руку, и Кай упал на чёрную землю, без сознания, но дышащий. Его кожа оставалась фиолетовой.

Ева схватила его, оттаскивая к шаттлу. Но двери были заперты. Земля тянула их вниз.

«Первый урок,» – голос в её голове был теперь множественным, хором, звучащим из самой планеты. «Вы не колонисты. Вы семена. И семена должны сначала умереть, чтобы прорасти.»

Золотой свет окутал их, и Ева потеряла ориентацию в пространстве. Небо оказалось внизу, земля – вверху. Гравитация инвертировалась, и они повисли в воздухе, прижатые к невидимому потолку, в то время как фиолетовое солнце смотрело на них глазом мира, который не желал быть покорённым.

Он желал быть услышанным.

И в последний момент, прежде чем сознание ушло в темноту, Ева поняла: они привезли сюда не только семена и нанитов. Они привезли шаблон – шаблон поведения, шаблон потребления, шаблон земной жизни. И планета, эта живая, дышащая, певучая планета, смотрела на этот шаблон и решала – допустить ли его в свою симфонию, или выбросить, как чужеродное тело.

Пепел Земли пытался засорить утробу мира. И мир отвечал.

Тьма опустилась не резко, а как фиолетовый закат – медленно, мягко, с обещанием, что утро будет другим. Но будет ли оно человеческим – этого Ева уже не знала.

Глава 3. Первая Песнь

Тьма пахла цветущей сиренью.

Ева пришла в себя не постепенно, а вздрогнув, словно её выдернули из воды. Воздух ударил в лёгкие – плотный, сладковатый, перенасыщенный кислородом, который заставлял кровь петь в висках. Она лежала на чём-то твёрдом, но не холодном. Поверхность под спиной пульсировала медленным, гипнотическим ритмом: раз в пять секунд подъём, раз в пять секунд падение. Как будто она спала на груди гиганта.

– Кай? – её голос прозвучал странно – громко, но без эха, словно звук поглощался пространством.

Она открыла глаза.

Потолок был прозрачным. Нет, это был не потолок – это был пол, и она смотрела вниз, сквозь кристалл, на которая стояла. Под ней, на расстоянии километра, простиралась фиолетовая поверхность Триара, искажённая призматическими гранями кристалла. Облака плыли внизу, а она висела в воздухе, в комнате из чистого света, где гравитация, казалось, действовала боком, притягивая к стене, которая была полом.

Бросив взгляд в сторону, она увидела Кая.

Он сидел, прислонившись спиной к… к структуре, напоминавшей корень дерева, но выполненному из опалесцирующего материала, похожего на перламутр. Его глаза были открыты, но в них не было сознания – только отражение золотого света, пульсирующего в стенах. Кожа на его руках приобрела насыщенный фиолетовый оттенок, сходный с цветом местной растительности, и казалось, что в её полупрозрачности теперь плывут золотые прожилки, как у Соластов.

– Он в трансе, – голос Моро прозвучал слева. Инженер стоял у «окна» – вертикальной плоскости, разделявшей их пространство с вакуумом, – или, скорее, медленно падал в сторону окна, удерживаемый невидимой силой. – Гравитация здесь… она не векторная. Она… Точка опоры выбирается сознательно.

Ева попыталась встать и чуть не упала «вверх» – оказалось, что её локальная «низ» теперь был направлен к центру комнаты. Она скорректировала движение, позволив телу принять новую ориентацию, и оказалась стоящей на стене, которая казалась боковой.

Где они были?

Вокруг простирался лабиринт из кристаллических коридоров, но «коридор» – слишком приземлённое слово. Это были артерии. Прозрачные стены пульсировали золотым светом, качаемым через капилляры, вросшие в структуру. Внешний мир виднелся сквозь стены, искажённый, как через воду – фиолетовые равнины, красное солнце, висящее сбоку, и горизонт, изогнутый под невозможным углом.

– Это их город, – сказала Ева, и это не был вопрос. – Внутри кристалла.

– Это не город, – Моро повернулся, и его лицо было освещено неестественным светом – он держал в руке планшет, который методично фиксировал показания. – Это орган. Или, точнее, клеточная структура. Мы внутри живого существа, капитан. Анализатор показывает, что стены состоят из углеродных нанотрубок, органических полимеров и… чего-то, что не имеет аналогов в нашей базе данных. это не архитектура. Это выращено. Выращено, как кость, как зуб.

Кай зашевелился. Он медленно поднял руку и коснулся стены. При контакте золотые прожилки под его пальцами вспыхнули ярче, и по поверхности побежали волны света, как по воде.

– Они общаются, – прошептал Кай. Его голос был изменён – глубже, с обертонами, словно он говорил хором. – Они… поют. Всё поёт. Гравитация – это бас, свет – мелодия, а мы… мы фальшивая нота.

Ева подошла к нему, осторожно выбирая траекторию в пространстве без постоянного вектора «вниз». Она присела на корточки рядом с ним.

– Кай, смотри на меня. Что ты видел? Когда он коснулся тебя?

Кай повернул голову. Его зрачки были расширены, черные точки поглощали фиолетовый оттенок радужки. В них плавали отражения не видимых источников света – сложные геометрические узоры, вращающиеся в бесконечность.

– Я видел время, – сказал он тихо. – Это не планета, Ева. Это яйцо. И мы… мы вирус в кровотоке.

Внезапно свет в комнате изменился. Золотые прожилки не просто пульсировали – они начали синхронизироваться, образуя узоры, сложные, как мандалы. Воздух сгустился, и из стены, на которой сидел Кай, начала выделяться фигура.

Не появилась – именно выделилась, словно силуэт, проступающий на проявляющейся фотоплёнке. Чёрная кожа, золотые линии, тело, не имеющее чётких границ между собой и окружением. Соласт. Но другой – выше, сложнее, с узорами на «груди», напоминающими созвездия.

Фигура не коснулась пола. Она висла в воздухе, ориентируясь по своему собственному направлению «вниз», перпендикулярному тому, по которому стояла Ева. Это было дезориентирующе, как смотреть на двуглавого человека, где каждая голова смотрит в противоположную сторону.

«Вы пытаетесь измерить песнь линейкой,» – голос раздался не в ушах, а в грудной клетке, вибрируя в рёбрах. – «Вы несёте инструменты разрушения, называя их семенами.»

– Мы несём жизнь, – Ева выпрямилась, стараясь не показывать страха. Она знала, что перед ней не просто существо, а представитель вида, владеющего технологиями, которые она не понимала. Но она была капитаном. И она должна была говорить. – Мы беженцы. Наша планета умерла. Мы не завоеватели. Мы ищем дом.